Шумные улицы воскресного базара полны людей. Прилавки усыпаны товаром, а продавцы то и дело машут руками, завлекая потенциальных покупателей.

Я плетусь следом за мамой, держа в обеих руках тяжеленные пакеты, доверху набитые всякой всячиной — традиционная закупка продуктов на неделю.

— Сейчас еще мяса купим, и домой, — бодро говорит родительница и следует к павильону, в котором мы чаще всего отовариваемся.

Я вздыхаю, но про себя, больше сетуя на неоправданно ранний подъем, чем на тяжесть в руках. Потому что к весу еще можно привыкнуть, а вот к утренним подъемам — никогда.

Особенно когда ты — сова.

Лола, как всегда, осталась дома. У нее эти дни, которые протекают очень болезненно. Плюс она уже два дня практически не выходит из комнаты, поэтому ее никто не стал трогать.

Зато меня даже не спросили…

— Любочка, дорогая! Как твои дела? — уж слишком радостно восклицает ма. Больше для того, чтобы эта самая Любочка продала нам самый свежий товар по цене «для постоянных покупателей».

— Ой, Аллочка, все хорошо, слава богу! Тьфу-тьфу-тьфу, уже почти все распродала…

Дальше я не слушаю. Отворачиваюсь к выходу и смотрю на прилавок с сочными персиками. Очень их люблю, но каждый раз прохожу мимо, не желая тратить на себя деньги.

Свои же.

Какой же кринж!

Ставлю пакеты на свободную полку неподалеку от мамы и киваю ей, чтобы присмотрела. Сама выхожу под палящее солнце, щурюсь и топаю к желанным фруктам. Они манят так, что сводит желудок, в котором с утра не было ни крошки, а во рту скапливается голодная слюна.

Продавец, мужчина средних лет, завидев, что я иду к нему, начинает агитировать:

— Свежие! Сладкие! Покупайте, девушка-красавица, не пожалеете! Берите сразу парочку кило.

— Нет, спасибо, мне и полкилограмма хватит, — бурчу себе под нос, набирая самые большие и вкусно пахнущие персики в пакет.

— Пожалеете, что не взяли больше, — цокает мужчина. — А я только по воскресеньям торгую.

Бросаю на продавца тяжелый взгляд исподлобья, и тот умолкает. Но осуждающе качать головой не прекращает. Я пожимаю плечами, уже давно привыкнув к рыночным порядкам. Но отдать пакет на взвешивание не успеваю.

Над ухом раздается:

— Бери больше, Веснушка.

— Опять ты, — закатываю очи горе.

— Не опять, а снова.

Воспрявший духом продавец, заслышав «добро» от мажора, принимается за меня докладывать целую гору персиков.

— Обещаю, вы не пожалеете! — заверяет Громова мужчина.

— Сам понесешь этот тяжеленный пакет, — ухватив один самый крупный и спелый фрукт, без зазрения совести оставляю назойливого парня за спиной. Но в глубине души отмечаю, что слишком спокойно отнеслась к его появлению.

Терпения нет, поэтому я тру персик о край легкого кардигана (пришлось накинуть, так как по утрам довольно холодно), и с наслаждением откусываю кусочек. Сок тут же начинает сочиться по пальцам, стекает по ладони и…

Гром появляется слишком неожиданно. Буквально вырастает передо мной. И, захватив мое запястье в плен, прямо на глазах у всего базара с наслаждением слизывает сладкие капли с моей кожи.

По телу тут же проносятся тысячи мельчайших зарядов. Я вся, от макушки до пят, покрываюсь мурашками. А места, где был язык Олега, начинают неистово гореть, вторя взгляду парня.

Пальцы всё же дрогнули. Фрукт выпадает из моей руки и ударяется о брусчатку, теряясь где-то среди чужой обуви. Произошедшее настолько выбивает из колеи, что я не сразу реагирую. Однако осознание того, что мама может увидеть нас двоих вместе, быстро приводит в чувство.

Стрельнув глазами в павильон тети Любы, с облегчением выдыхаю — ма до сих пор увлечена непринужденной беседой с продавщицей.

— Ты что творишь? — шиплю я, оглядываясь по сторонам в поисках знакомых лиц.

К счастью, кажется, никого из них поблизости не наблюдается.

Радуясь такому редкому явлению, как везение, вместо того чтобы привычно выдернуть руку, я клещом вцепляюсь в руку парня и спешу ретироваться в ближайший закоулок, чтобы скрыться от любопытных глаз.

— Это было слишком соблазнительно, Веснушка. Не смог устоять, — хрипло рокочет он, как только мы оказываемся один на один в узком тупиковом проходе. — Прости, но я не испытываю ни малейшего угрызения совести за то, что сделал. — Олег мягко проводит по моей ладони большим пальцем свободной руки. Во второй парень держит пакет с тремя или четырьмя килограммами персиков.

То, что наши пальцы все еще переплетены, становится неприятным открытием. Но больше все-таки по той причине, что я не испытываю никакого дискомфорта от его близости.

Словно… начинаю привыкать к нему.

И его наглости.

Со злостью на саму себя вырываю руку из крепкой сухой ладони и тут же накидываюсь на бывшего друга.

— Ты на глазах у всех взял и… — Я замолкаю и рычу. — Аргх! Ты гребанный провокатор, Гром!

— Ну извини, — тянет он без единой капли сожаления в голосе. — Я привык быть на глазах у толпы, но не привык сдерживать себя. Вот если бы я не был готов нести за это ответственность, то держал бы себя в руках. Точнее, держал бы свой язык во рту, — поправляет сам себя со смешком.

Его слова звучат так пошло, что низ живота сводит приятной судорогой, а во рту в одно мгновение становится сухо.

Вот черт. Это вовсе не то чувство, которое я бы хотела испытывать в присутствии Грома.

— Когда же ты, наконец, научишься уважать чужое мнение? — выпаливаю раздраженно. — Я не готова нести ответственность за то, что нас увидят вдвоем. Ты свалишь в конце лета, а мне здесь еще жить…

Прикрываю глаза и тру веки большим и указательным пальцами, вдруг в полной мере осознав, что моя репутация висела на волоске прямо сейчас.

И все из-за Олега.

Опять. Из-за. Него!

— А ты не думала уехать отсюда? — Вдруг ошарашивает меня.

Первая реакция моего организма — ступор. Вторая — закономерный вопрос:

Почему он спрашивает?

— Нет. Никогда, — растерянно лепечу правду.

— А хотела бы?

Громов наступает, припечатывая меня к кирпичной стене. Но давит не его присутствие. Не преступная близость. А то странное и непонятное мне выражение глаз Олега, которое появилось в роковую ночь Ивана Купалы.

Слишком серьезное. Слишком решительное.

Слишком привлекательное, чтобы быть правдой.

— Чего ты пытаешься добиться своим поведением? Этими вопросами?

Шум толпы подхватывает мой вопрос. Уносит его вместе с налетевшими порывами ветра, которые разбрасывают мои волосы в разные стороны. Прядки попадают в рот, застилают глаза. Я тянусь, чтобы убрать волосы с лица, но Гром меня опережает. Поставив пакет с персиками на землю, он бережно заправляет прядки мне за уши.

Что-то неуловимо меняется в его взгляде, когда он все также хрипло отвечает:

— Я два дня прокручивал в голове то, что случилось. Думал о тебе. О Лоле. О нас. Прикидывал, пожалею ли о том, что наговорил, захочу ли забрать свои слова обратно? Но… прошло два дня и две невыносимо долгих ночи, а ничего не изменилось, — хмыкает он, качая головой. — Ничего, кроме того, что я жутко соскучился по тебе.

На красивых губах появляется кривая усмешка. А я забываю, как дышать.

— Похоже, Ник был прав. Я — слепой придурок. А еще — упрямый идиот. У меня прямо под носом лежал хайдэн гем ⁵, а все, что я делал, — цеплялся за фальшивку. Надо было давным-давно сделать то, до чего я допер совсем недавно.

Сердце замирает в груди. Ладони потеют от волнения и от адреналина, ударившего в кровь. Его признание почему-то не оставляет меня равнодушной.

— Сделать что? — шепчу едва слышно.

— Я хочу быть с тобой, Веснушка. Ты станешь моей девушкой?

Не дожидаясь ответа, Гром склоняется к моим губам и слизывает с них остатки высохшего персикового сока. Меня вновь прошибает током, и я вздрагиваю. Теряюсь. Задыхаюсь от грома и молний, что прошили мое тело.

Становится очень жарко. До рези в глазах хочется податься вперед, прикрыть веки и насладиться вкусом чужих, но таких знакомых губ. Ощутить горячие ладони парня на своей коже. Вдохнуть привычный и такой родной запах полной грудью.

Низ живота скручивает так сильно, что я всхлипываю.

— Это можно расценивать как «да»? — тихо рокочет парень, искушая еще больше.

Демон! Он и вправду самый настоящий демон!

Демон порока и темных удовольствий.

— Нет, — выдыхаю в его губы, а сама в тайне наслаждаюсь цитрусово-древесным ароматом его парфюма.

На глаза наворачиваются слезы от обиды. И от злости.

Я так устала сопротивляться не только ему, но и себе и своим чувствам. Почему я должна ему отказывать? Почему не могу хотя бы попробовать?

Даже если обожгусь…

Даже если самые близкие люди будут меня ненавидеть…

Могу я хотя бы раз выбрать себя и свое счастье?

— Почему нет, Веснушка? — мягко произносит Гром, изучая мои губы из-под полуприкрытых век, и проводит пальцами по моей щеке.

Я снова всхлипываю и отворачиваюсь, не в силах выносить свое личное порочное искушение.

Это самая настоящая адская пытка!

Олег так близко, что я чувствую его всем телом. Чувствую, как напряжены его мышцы под одеждой и как он… возбужден.

— Ты знаешь почему, — выдавливаю из себя усилием воли.

— Если ты переживаешь из-за Лолы или матери, я…

— Не хочу ничего слышать! — от отчаяния закрываю ему рот двумя ладошками. Смотрю на него сверху вниз, а сама желаю ущипнуть себя от души.

Это ведь не сон, правда?

Мягко убрав мои руки, Громов обхватывает мои плечи и притягивает к себе. Заключает в кольцо объятий. А я с удовольствием прячу пылающее лицо у него на груди.

— Просто скажи, что подумаешь. Этого будет достаточно, — шепчет мне в макушку и оставляет на ней скромный поцелуй.

Скромный!

Где Гром и где скромность!

Вот только прямо сейчас Олег и вправду другой.

В последний раз потершись щекой о грудь парня и вдохнув напоследок запах, сводящий меня с ума, я зажмуриваюсь и резко отстраняюсь.

— Мама, наверное, уже потеряла меня. Я пойду первой. Побудь здесь какое-то время… пожалуйста, — тараторю, запнувшись в конце.

— Ника…

— Я подумаю, — бросаю ему и убегаю из проулка, не оглядываясь, чтобы не передумать.

Чтобы не вернуться и не сказать такое легкомысленное, но желанное «да».