Май 1938 года, Бруклин.

Дождь закончился к вечеру, оставив после себя блестящий асфальт. На углу 4-й авеню и 53-й улицы стоял двухэтажный бар «The Anchor» — узкое заведение с облупившейся коричневой краской на рамах и единственной неоновой вывеской, у которой уже несколько лет не горела буква «о». Внутри всегда было полутемно: лампы под жестяными абажурами давали ровно столько света, чтобы различать лица за столиками, но не настолько много, чтобы кто-то захотел фотографировать. Посетители здесь не задерживались надолго — пара пинт, быстрый разговор, и уходили по одному или по двое. Бармен, пожилой ирландец по имени Колм, знал почти всех по имени и никогда не задавал вопросов.

Макгрегор пришёл первым, как всегда. Он выбрал столик в самом дальнем углу, где стена сходилась под прямым углом и где никто не мог подойти сзади. На нём был тёмно-синий костюм без жилета, белая рубашка с расстёгнутой верхней пуговицей, галстук завязан свободным узлом. На столе стояла бутылка «Harp» и пустой стакан. Он не пил — просто держал бутылку за горлышко, поворачивая её время от времени на четверть оборота.

В 19:42 вошёл Шон Патрик Макграт. На нём был твидовый пиджак и тёмно-зелёный галстук в едва заметную клетку. Он прошёл через зал, кивнул Колму и направился прямо к столику Макгрегора. Телохранитель встал у стойки спиной к залу, заказал пиво и принялся медленно его пить, поглядывая в зеркало за барменом.

Макграт сел напротив. Не стал здороваться за руку — просто коротко кивнул.

— Добрый вечер, мистер Макгрегор.

— Шон. Садись удобнее. Колм уже знает, что тебе налить.

Через минуту перед Макгратом появился стакан тёмного эля и маленькая миска с солёными орешками. Он сделал глоток, поставил стакан на стол и посмотрел прямо на собеседника.

Макгрегор заговорил первым.

— Ты понимаешь, Шон, с кем я веду дела. Это не мелкие лавочники с Нижнего Ист-Сайда и не профсоюзные боссы из порта. Это люди, у которых капитал измеряется миллионами, а влияние — не только в Нью-Йорке, но и дальше, за океаном. Они не приходят сюда, в Бруклин, чтобы выпить пива. Они встречаются в кабинетах на Уолл-стрит, в особняках на Лонг-Айленде, в номерах «Плаза». Но даже там, за закрытыми дверями, им могут помешать. И помешать очень серьёзно.

Макграт кивнул.

— Я понимаю.

— Им могут мешать другие. Те, кто хочет знать, с кем они разговаривают, куда идут деньги, кто входит в их круг. Эти другие могут выслеживать, фотографировать, подслушивать, пытаться выйти на их помощников, на их курьеров, на их водителей. Иногда они делают это сами. Иногда нанимают таких, как ты — только менее аккуратных. Иногда работают на тех, кто сидит в Вашингтоне. Иногда — на тех, кто сидит в Лондоне. А иногда — просто на конкурентов, которым не нравится, что кто-то другой получает преимущество.

Макгрегор сделал паузу, отпил из бутылки маленький глоток и продолжил.

— Поэтому я хочу, чтобы у этих людей всё было чисто. Абсолютно чисто. Чтобы вокруг них не крутились лишние люди. Чтобы никто не делал снимки через улицу. Чтобы никто не записывал номера машин, которые стоят слишком долго у их домов. Чтобы никто не спрашивал барменов, официантов, швейцаров — кто приходил, кто уходил, во сколько. Я хочу, чтобы эти люди могли жить спокойно. А для этого мне нужны глаза и уши, которые видят улицу лучше, чем любая нанятая ищейка.

Макграт поставил стакан на стол.

— Ты хочешь, чтобы я и мои люди проверили их окружение.

— Именно. Я дам тебе список. Небольшой — там семь имён. Каждое имя — это человек, который сейчас находится в Нью-Йорке или приезжает сюда регулярно. У всех у них есть охрана. У всех у них есть водители, помощники, иногда даже люди, которые ходят впереди и осматривают место встречи. Но твоё преимущество в том, что твои ребята знают эти улицы. Они знают, где можно встать так, чтобы тебя не заметили. Они знают, как выглядит человек, который пришёл просто выпить, а как выглядит тот, кто пришёл смотреть за другими. Они слышат обрывки разговоров в метро, в баре, у газетного киоска. Они видят, когда кто-то слишком долго держит газету перед лицом, когда кто-то делает вид, что завязывает шнурок в третий раз подряд, когда машина проезжает один и тот же квартал уже четвёртый круг.

Макгрегор достал из внутреннего кармана пиджака тонкую сложенную пополам страницу. Положил её на стол между ними, но не стал разворачивать.

— Здесь семь имён. Я не буду произносить их вслух. Ты прочтёшь сам. Прочитаешь один раз — и запомнишь. Потом сожжёшь бумагу.

Макграт взял лист, не разворачивая полностью. Только чуть приоткрыл верхний край — достаточно, чтобы глаза пробежали по строчкам. Имена были напечатаны на машинке, чётким, ровным шрифтом. Семь строк. Только имена и фамилии. Он смотрел на них секунд десять, потом закрыл лист и положил его в нагрудный карман пиджака.

— Всё сделаю, — сказал он спокойно.

Макгрегор кивнул.

— Я знаю, что сделаешь. Но повторю ещё раз, чтобы не было недопонимания. Это не обычная работа.

Макграт сделал ещё один глоток эля. Пена осталась на верхней губе — он вытер её тыльной стороной ладони.

— Мои люди не делают ошибок. Я их сам выбираю. Они работают тихо. Если кто-то из них заметит что-то подозрительное — он сообщит мне.

— Хорошо. Тогда вот что ещё. Проверяй по каждому из списка. Начинай с первого. Дай мне знать, когда закончишь с первым — коротким звонком по номеру, который я дам тебе позже. Только одну фразу: «Первая проверка завершена». Никаких имён, никаких деталей по телефону. Потом переходи ко второму. И так далее. Если по кому-то из списка будет хоть малейший признак, что вокруг него уже кто-то крутится — фотограф, человек с блокнотом, машина, которая слишком часто появляется в одном месте, — ты докладываешь мне сразу. Не ждёшь, пока закончишь. Сразу.

Макграт кивнул.

— Понял.

Макгрегор откинулся на спинку стула. Впервые за вечер позволил себе чуть расслабить плечи.

— Оплата будет частями. Конверт будет в почтовом ящике на углу 7-й и 9-й. Ты знаешь, где. И ещё одно: если всё пройдёт безупречно, через месяц-два может появиться новая работа. Крупнее. С другими цифрами. Но только если всё будет чисто.

Макграт посмотрел на него.

— Я сделаю.

Макгрегор достал из кармана маленькую карточку — обычную визитку без имени, только семь цифр и буква «М» в углу. Положил её на стол рядом со стаканом Макграта.

— Это номер. Звони только с уличного автомата. Не из дома, не из бара, не из аптеки рядом с домом. И только после полуночи. Одна фраза — и кладешь трубку. Если нужно встретиться — скажешь «нужна консультация». Тогда я назначу место и время.

Макграт взял карточку, посмотрел на цифры, убрал в тот же карман, где лежал сложенный лист с именами.

— Всё ясно.

Они посидели ещё несколько минут молча. Колм принёс вторую бутылку «Harp» для Макгрегора и ещё один эль для Макграта. Никто из них не торопился уходить. В баре было тихо — был слышен только приглушённый разговор двух портовых грузчиков у стойки да стук бильярдных шаров из задней комнаты.

Макгрегор допил бутылку, поставил её на стол.

— Начинай с завтрашнего утра. Первый в списке уже в городе. И будет здесь ещё минимум десять дней. У тебя есть время, но не слишком много.

Он встал. Положил на стол две смятые пятидолларовые купюры. Макграт тоже поднялся.

— До связи, мистер Макгрегор.

— До связи, Шон.

Макгрегор вышел первым. Прошёл мимо телохранителя Макграта, даже не взглянув на него. Тот проводил его взглядом в зеркале, но не двинулся с места.

Макграт остался у стола ещё минуту. Допил эль. Потом достал из кармана сложенный лист, ещё раз пробежал глазами по семи строчкам. Запомнил. Сложил обратно. Вышел через главный вход, кивнул Колму. Телохранитель оторвался от стойки и пошёл следом — в двух шагах позади.

Макграт остановился у края тротуара, закурил. Выпустил дым в сторону, посмотрел на огни 4-й авеню. Где-то вдалеке проехал трамвай.

Он знал, что работа начнётся завтра на рассвете.

* * *

Май 1938 года, Манхэттен. Отель «Уолдорф-Астория», президентский номер на двадцать восьмом этаже.

Вечер только начинался, но за высокими окнами уже сгущались сумерки. Свет с Парк-авеню проникал сквозь тяжёлые шёлковые портьеры цвета спелой сливы, отбрасывая на паркет длинные золотистые полосы.

Комната занимала почти весь этаж. Полы из тёмного дуба покрывали персидские ковры с бордовым и кремовым узором. По центру стоял длинный стол из красного дерева на восьми резных ножках, сейчас накрытый белой скатертью, но без посуды — на нём стоял только графин с виски, два низких стакана и серебряная пепельница. По обе стороны от стола стояли два глубоких кресла с высокой спинкой, обитые тёмно-зелёным бархатом. На стене напротив камина висел портрет Вашингтона кисти Стюарта в тяжёлой позолоченной раме.

Барух сидел в кресле слева от стола, чуть повернувшись боком к окну. На нём был тёмно-серый костюм-тройка, жилет застёгнут до последней пуговицы, белая рубашка с высоким воротником. Галстук — узкий, почти чёрный, завязан идеальным виндзорским узлом. В левой руке он держал тонкую сигару, ещё не зажжённую, просто перекатывал её между пальцами. Правая рука лежала на подлокотнике, пальцы расслабленно постукивали по бархату.

Дверь в коридор открылась ровно в 19:50. Вошёл сенатор — высокий, чуть сутулый мужчина лет пятидесяти восьми, с аккуратно зачёсанными назад седеющими волосами и круглыми очками в тонкой золотой оправе. На нём был костюм тёмно-синего шевиота, слегка помятый на локтях. В руках он держал кожаный портфель, который тут же поставил у ножки кресла напротив Баруха.

— Мистер Барух, — произнёс сенатор, чуть склонив голову. — Благодарю, что нашли время.

Барух улыбнулся уголками губ.

— Садитесь, сенатор. Виски уже налит. Если хотите воды — скажите, принесут.

Сенатор сел. Движения у него были осторожные, словно он боялся нарушить невидимую границу вокруг собеседника. Он взял стакан, сделал маленький глоток и поставил обратно.

— Я ценю, что вы пригласили меня сюда, — начал он. — В такие времена… каждая минута на вес золота.

Барух кивнул.

— Время действительно дорого. Поэтому я не буду ходить вокруг да около. Мы оба знаем, зачем вы здесь.

Сенатор закивал — быстро, несколько раз подряд.

— Да, сэр.

Барух положил сигару на край пепельницы, не зажигая.

— Изоляционизм, сенатор. Это слово сейчас звучит почти как патриотический гимн. Люди повторяют его на митингах, в газетах, в радиопередачах. «Америка прежде всего». Красиво. Просто. Понятно. Но это ловушка. И чем дольше мы в ней сидим, тем глубже увязаем.

Сенатор подался чуть вперёд.

— Я полностью с вами согласен, мистер Барух. Полностью. Но вы знаете, как обстоят дела в комитете по иностранным делам. Там сейчас доминируют те, кто считает, что любой контакт с Европой — это билет в новую войну. Они приводят цифры: сколько мы потеряли в 1917–1918, сколько долгов висит.

— Я знаю цифры лучше, чем они, — спокойно ответил Барух. — Я их считал. И не только на бумаге. Но давайте посмотрим дальше этих цифр. Геринг уже давно облизывается на Австрию. И если он всё-таки решится, то возьмёт её без единого выстрела. После неё, месяц-два — и он возьмёт Судеты, тоже без выстрела, потому что Иден и Даладье отдадут ему всё на блюдечке. А потом? Польша. Румыния. Балканы. И каждый раз, когда он будет брать очередной кусок, наши изоляционисты будут говорить: «Это не наше дело. Пусть европейцы разбираются сами».

Сенатор снял очки, протёр их платком, снова надел.

— Они действительно так говорят. Каждый день. И аудитория их слушает. Особенно на Среднем Западе. Там люди боятся, что нас снова втянут, чтобы спасать британские банки и французские заводы.

Барух постучал пальцем по подлокотнику.

— Именно поэтому нам нужен голос, который будет звучать громче. Голос, который сможет сказать: изоляция — это не сила. Это слабость. Это отказ от будущего. Америка не может оставаться островом в мире, который уже горит. Если мы не установим своё влияние в Европе сейчас — на наших условиях, с нашими деньгами, с нашими идеями, — то потом нам придётся устанавливать его пулями и тысячами кораблей. И это будет стоить вдесятеро дороже.

Сенатор смотрел на Баруха не отрываясь. В его взгляде читалось не просто согласие — почти благоговение.

— Вы правы, мистер Барух. Абсолютно правы. Президент тоже так считает. Я был у него на прошлой неделе. Он… он очень обеспокоен. Но Конгресс — это другое. Там каждый боится потерять голоса на следующих выборах.

— Поэтому мы должны дать им другую историю, — сказал Барух. — Не историю страха. Историю силы. Историю лидерства. Америка не должна прятаться за океаном. Америка должна задавать правила игры. А для этого нужно, чтобы в Сенате и Палате появились люди, которые будут открыто говорить: изоляционизм вреден. Вреден экономике. Вреден нашей безопасности. Вреден нашему месту в мире.

Сенатор сделал ещё глоток виски. На этот раз чуть больше.

— Вы хотите, чтобы я… начал выступать в этом ключе?

— Не просто выступать, — ответил Барух. — Выступать системно. Подготовить речь. Несколько речей. Включить туда конкретные примеры: как немецкие субсидии уже душат наших фермеров на экспортных рынках. Как Италия и Германия вместе перевооружаются, а мы продолжаем резать военный бюджет. И главное — связать всё это с именем президента. Показать, что Рузвельт видит дальше, чем пишут сегодняшние газетные заголовки. Что он готов вести страну к роли, которой она достойна.

Сенатор медленно кивнул.

— Я могу это сделать. У меня есть доступ к трибуне. И у меня есть… определённый вес в комитете. Не решающий, но достаточный, чтобы начать разговор. Я могу предложить резолюцию — не обязывающую, а просто выражающую мнение Сената. Что Соединённые Штаты не могут оставаться в стороне от европейских дел, если хотят сохранить своё влияние.

Барух улыбнулся — на этот раз чуть шире.

— Именно. Резолюция — хороший первый шаг. Её можно подать как жест доброй воли. Как сигнал Европе: мы не спим. Мы смотрим. И мы готовы говорить. А дальше… дальше можно будет двигаться к кредитам. К поставкам. К технической помощи. Всё постепенно. Без резких движений. Но каждый шаг будет в нужном направлении.

Сенатор поставил стакан на стол. Пальцы у него слегка дрожали — не от страха, а от возбуждения.

— Мистер Барух, позвольте мне быть откровенным. Я… я горжусь, что вы считаете меня достойным такого разговора. Я сделаю всё, что в моих силах. Речь я подготовлю к концу недели. Покажу вам черновик, если позволите. И резолюцию… я найду соавторов. Несколько человек из Среднего Запада уже начинают сомневаться. Им нужно только дать толчок.

Барух наклонился чуть ближе к столу.

— Черновик я посмотрю с удовольствием. Но помните одно правило: ни слова о личных встречах. Ни слова о том, кто именно вас поддерживает. Всё должно выглядеть так, будто это ваша собственная позиция. Выросшая из убеждений. Из анализа. Из заботы о стране.

— Конечно, — поспешно ответил сенатор. — Я понимаю. Никто не узнает. Даже мои помощники будут думать, что идея моя.

Барух откинулся назад.

— Хорошо. Тогда давайте обсудим детали. Первая речь — в середине июня, перед летней сессией. Тема: «Будущее американского лидерства в меняющемся мире». Никаких прямых упоминаний Геринга в первых абзацах — пусть начнётся с экономики. С того, что наши фермеры теряют рынки. С того, что наши заводы стоят без заказов. А потом уже плавный переход: стабильность в Европе — это стабильность наших рынков. Безопасность в Европе — это безопасность наших границ.

Сенатор достал из внутреннего кармана маленький блокнот и карандаш. Стал быстро записывать.

— Стабильность… рынки… безопасность границ. Отлично. Я добавлю статистику по экспорту зерна за 1936–1937 годы. У меня есть свежие данные от департамента сельского хозяйства.

— Добавляйте, — кивнул Барух. — Цифры работают лучше любых лозунгов. А в конце — призыв к президенту. Не прямой, а косвенный. Что Сенат готов поддержать любые разумные шаги, которые Белый дом сочтёт необходимыми для защиты американских интересов за рубежом.

Сенатор записывал ещё быстрее.

— Поддержать разумные шаги… защита интересов… Я понял.

Они говорили ещё почти два часа. Барух говорил. Сенатор отвечал коротко, уважительно, иногда переспрашивал, чтобы убедиться, что ничего не упустил. Он ни разу не возразил. Ни разу не попытался предложить свой вариант. Он слушал. И учился.

Когда часы на каминной полке пробили половину одиннадцатого, Барух посмотрел на гостя.

— Думаю, на сегодня достаточно. Вы знаете, как меня найти, если понадобится.

Сенатор встал первым. Взял портфель.

— Мистер Барух, я… я не могу выразить, насколько я благодарен. Вы дали мне направление. И уверенность.

Барух тоже поднялся. Протянул руку.

— Делайте свою работу, сенатор. Делайте её хорошо. И помните: мы не торопимся. Но мы не останавливаемся.

Сенатор кивнул — несколько раз, быстро.

— Да, сэр. Доброй ночи.

Он вышел тихо, почти бесшумно. Дверь закрылась с мягким щелчком.

Барух остался один. Подошёл к столу, взял графин, налил себе ещё немного виски. Поднёс стакан к губам, но не выпил — просто подержал в руке, глядя на огни за окном.

Где-то внизу, на Парк-авеню, проехал автомобиль с открытым верхом. Смех молодых людей разнёсся по улице и быстро растворился в ночи.

Барух поставил стакан обратно. Взял сигару, зажёг её. Сделал первую долгую затяжку.

За окном Манхэттен продолжал жить своей жизнью — шумной, яркой, уверенной, что завтра будет похоже на сегодня.

Но в этом номере, на двадцать восьмом этаже, уже начиналось другое завтра.