Май 1938 года выдался тёплым. В Берлине установилась ясная погода, воздух прогревался до двадцати четырёх градусов. Мужчины ходили в рубашках с закатанными рукавами, женщины — в лёгких платьях с короткими рукавами и открытыми воротниками. В парках играла музыка из репродукторов, а по Тиргартену неспешно прогуливались семьи с детьми.

Хансен и Зейдлиц выехали из города рано утром на старом Opel, который Хансен взял у знакомого из министерства, чтобы не привлекать внимание. Машина катила по шоссе в сторону Потсдама, потом свернула на узкую дорогу вдоль Хавеля. Они выбрали место чуть дальше Тiefwerder — тихий участок реки, где вода текла медленно, а берег порос ивняком и камышом. Здесь редко встречались другие рыболовы.

Они припарковались у старой просеки, вытащили удочки, складные стулья и корзину с провизией. Хансен разложил на траве брезент, поставил термос с кофе и пару бутылок пива. Зейдлиц уже наживлял крючок — червяки копошились в жестяной банке, которую он прихватил из дома.

Они забросили удочки почти одновременно. Поплавки качнулись на поверхности, течение мягко потянуло их вниз по реке. Вокруг щебетали птицы, изредка плескалась рыба. Солнце стояло высоко, но деревья давали достаточно тени.

Хансен закурил сигарету, выпустил дым в сторону воды.

— Хорошо здесь. Давно не выбирался. Последний раз уже и не помню, когда рыбачил.

Зейдлиц кивнул, глядя на поплавок.

— Да. Помню нашу прошлую рыбалку. Тогда ещё Канарис был более открыт. А сейчас… в Абвере всё изменилось.

Хансен сделал глоток кофе.

— Изменилось — мягко сказано. Люди шепчутся, что адмирал почти не выходит из своего кабинета. Говорят, он теперь предпочитает работать ночью. Днём — только совещания с Герингом.

Зейдлиц поправил леску.

— А полковник Ланге? Он теперь везде. Вчера видел его в коридоре на Тирпицуфер — шёл с папкой под мышкой прямо к рейхсканцлеру. И это не просто так. Все последние доклады по Африке и по караванам через Афганистан идут через него. Он докладывает Герингу лично, минуя обычную цепочку.

Хансен прищурился, глядя на воду.

— Да. Ланге стал его правой рукой по особым делам. Всё, что касается внешних операций — Индия, Абиссиния, даже мелкие поставки через Турцию, — теперь в его ведении. Он появляется на совещаниях, где раньше бывал только Канарис или Пикенброк. И всегда с какими-то особыми бумагами.

Зейдлиц взял удочку, слегка подмотал катушку.

— Я слышал от одного из наших в отделе Востока, что Ланге недавно вернулся из Рима. Неофициально. Через Венецию, потом на машине до Берлина. И сразу направился к Герингу. После этого в Абвере начались странные перемещения. Несколько офицеров из секции II перевели в его группу. Без объяснений.

Хансен кивнул.

— Они вдвоём что-то задумали против Муссолини. В Африке. И это не просто наблюдение — это активные меры. Подброс информации итальянцам, чтобы те начали чистки среди местных вождей и миссий. Якобы британские агенты в Аддис-Абебе, в Огадене, у озера Рудольф. Всё оформлено так, будто источник надёжный — из Каира или от перебежчика. Ди Монтальто уже клюнул, по нашим данным. Аресты пошли волнами. Итальянцы нервничают, усиливают гарнизоны. А британцы в ответ вынуждены активизировать свою агентуру. Всё это постепенно разгорается, и неизвестно, к чему приведёт.

Зейдлиц медленно повернул голову к Хансену.

— И параллельно они налаживают контакты с британцами. Не через Идена, а через другие каналы. Через банкиров, промышленников, людей из Сити. Геринг рассчитывает, что Лондон отвлечётся на Индию и Африку, а мы тем временем получим свободу рук в Европе. Судеты, Данциг — всё пока на паузе, но ненадолго.

Хансен выпустил дым, глядя на поплавок.

— Именно. Он думает, что сможет использовать британцев. Подкинуть им забот в колониях, чтобы они не смотрели на континент. А Ланге для него прекрасный исполнитель. Самый удобный. Не болтает лишнего, делает всё быстро и чисто.

Зейдлиц покачал головой.

— Британцы не так глупы. Они видят дальше, чем кажется Герингу и Ланге. Если рейхсканцлер считает, что сможет держать их на коротком поводке — подкармливать проблемами в Африке и Индии, а взамен получать молчаливое согласие на Восточную Европу, — то всё получится ровно наоборот. Лондон примет помощь, но потом использует её против нас. Они уже сейчас усиливают позиции в Каире и Найроби. А когда итальянцы увязнут в репрессиях, британцы получат повод для большего вмешательства. И тогда Геринг окажется в ловушке, которую сам же устроил.

Хансен молчал несколько секунд, глядя, как поплавок слегка дёрнулся и снова замер.

— Согласен. Британцы всегда играют на длинной дистанции. Они не станут рисковать континентом ради сиюминутной выгоды в колониях. Если Геринг думает, что может их отвлечь караванами оружия в Индию и фальшивыми документами для Рима, — он ошибается. Они возьмут то, что им дают, а потом повернут это против Берлина. Возможно, уже повернули.

Зейдлиц взял бутылку пива, открыл её о край стула.

— И Канарис это понимает. Поэтому он закрылся. Не доверяет теперь никому. Даже нам с тобой говорит только то, что необходимо. Боится, что Ланге доложит обо всём рейхсканцлеру. А если адмирал начнёт возражать открыто — его просто отстранят. Или хуже.

Хансен кивнул.

— Адмирал всегда был осторожен. Но сейчас осторожность перешла в подозрительность. Он видит, что Абвер превращается в личный инструмент Геринга. Ланге — это проводник. Всё, что идёт через него, получает зелёный свет сразу. Без обсуждений в отделах. Пикенброк уже жаловался в узком кругу — его секция почти не получает заданий по Африке. Всё ушло к Ланге.

Зейдлиц отпил пива, поставил бутылку на траву.

— А что, если это не просто игра против Муссолини? Что, если Геринг готовит почву для чего-то большего? Разделить итальянцев и британцев, ослабить обоих, а потом диктовать условия всем сразу. Но для этого нужно, чтобы британцы поверили в свою выгоду. А они поверят только до определённого момента.

Хансен улыбнулся.

— До момента, когда поймут, что их использовали. А понять они умеют быстро. Помнишь, как они отреагировали на Рейнланд? Сначала протесты, потом тишина. Но тишина была хуже протестов — они начали готовиться по-настоящему. Здесь будет то же самое. Только масштаб уже будет другой.

Поплавок Зейдлица дёрнулся сильнее. Он подсёк — удочка согнулась, леска пошла в сторону. Через минуту на берегу оказался приличный окунь. Зейдлиц аккуратно снял рыбу с крючка, положил в садок.

— Первый есть. Твой черёд.

Хансен усмехнулся.

— Подождём. Рыба сегодня ленивая. Как и вся наша разведка.

Они замолчали на некоторое время. Вода тихо плескалась о берег, солнце отражалось в реке тысячами бликов. Где-то вдалеке проехал грузовик по дороге — звук мотора быстро затих.

Зейдлиц заговорил снова, тише.

— Я слышал ещё одну вещь. Ланге недавно встречался с человеком из британского посольства. Неофициально. В ресторане на окраине, в Грюневальде. Это был не дипломат, а кто-то из торгового отдела. Обсуждали поставки меди и каучука. Но говорили не только об этом. Наш человек из наружного наблюдения видел, как он передал конверт. Небольшой, но плотный.

Хансен нахмурился.

— Конверт?

— Да. И потом Ланге сразу поехал в Рейхсканцелярию. Геринг был там до позднего вечера. На следующий день пришла новая директива по караванам. Увеличить объём через Герат, но изменить маршруты. Якобы из-за утечек.

Хансен затушил сигарету о подошву ботинка.

— Значит, они обмениваются информацией. Не просто посредники — это прямой канал. Геринг даёт британцам кусочек правды про Муссолини, а взамен получает гарантии, что Лондон не будет вмешиваться в ближайшие месяцы. Но это опасно. Если Иден узнает — или Черчилль, который уже сейчас громче всех кричит в парламенте, — этот канал сразу же закроют. И тогда Геринг останется без прикрытия.

Зейдлиц кивнул.

— Именно. Британцы не глупы. Они будут брать всё, что дают, но в удобный момент используют против нас. А Ланге… он слишком глубоко в этом увяз. Если что-то пойдёт не так, Геринг свалит вину на него. Как на исполнителя.

Хансен посмотрел на воду.

— Поэтому Канарис молчит. Он знает, что любое слово против рейхсканцлера — это конец карьеры. А может, и жизни. Но молчать тоже опасно. Если британцы переиграют Геринга — Абвер окажется в центре скандала. И адмирал будет крайним.

Зейдлиц подмотал леску, проверил наживку.

— Мы в сложном положении. С одной стороны, у нас долг перед страной. С другой — то, что происходит сейчас, может привести к катастрофе быстрее, чем любой ультиматум по Судетам. Если Геринг просчитается с британцами — мы получим войну не в тот момент, когда будем готовы.

Хансен допил кофе, закрыл термос.

— Войну мы получим в любом случае. Вопрос только — когда и на каких условиях. Геринг хочет выиграть время. Но время работает не только на нас.

Они просидели ещё несколько часов. Поймали ещё двух окуней и одного леща. Разговор переходил с темы на тему — о новых правилах выдачи бензина, о том, как изменились цены на табак, о кинотеатрах в Шарлоттенбурге. Но мысли возвращались к одному и тому же.

Когда солнце начало клониться к западу, они собрали вещи. Сложили удочки, убрали садок с рыбой в багажник. Хансен завёл мотор.

— Назад в город?

Зейдлиц кивнул.

— Да. Но нам надо быть осторожными. Если Ланге узнает, что мы встречались вдвоём за городом…

Хансен усмехнулся.

— Он узнает. Но пусть думает, что мы просто рыбачили. Иногда правда — это лучшая маскировка.

Машина тронулась по просеке. Позади осталась река, тихая и спокойная. А впереди ждал Берлин — город, в котором каждый день мог изменить всё.

* * *

Май 1938 года. Берлин, Рейхсканцелярия.

Свет из высоких окон падал длинными полосами на ковёр с тяжёлым бордовым узором. На столе перед Герингом выстроились четыре бутылки коньяка — три тёмно-янтарные, с золотыми этикетками «Hennessy XO», четвёртая чуть меньше, «Rémy Martin Louis XIII», которую он приберёг для особых случаев. Рядом стояли два широких бокала на тонких ножках, уже наполненные на треть. Аромат напитка — сухофрукты, дуб, лёгкая пряность — распространялся по кабинету мягкой, обволакивающей волной.

Геринг сидел в своём любимом кресле с высокой спинкой, китель был расстёгнут на две верхние пуговицы, галстук сдвинут чуть в сторону. В пепельнице дымилась свежая сигара, пепел пока держался аккуратным столбиком. Когда дверь открылась, он даже не повернул голову сразу — только улыбнулся уголком рта.

Ланге вошёл, закрыл дверь за собой бесшумно и подошёл к столу.

— Добрый день, господин рейхсканцлер.

— Заходи, Ланге. Садись. Сегодня я решил вернуться к прекрасному французскому напитку. Бурбон хорош, но иногда хочется чего-то более… цивилизованного. — Геринг указал на бутылки. — Выбирай. Hennessy или Rémy. Или оба, если хочешь сравнить.

Ланге сел напротив, взял бокал, который уже был налит, и слегка покачал его в руке, наблюдая, как коньяк оставляет тонкие дорожки на стекле.

Геринг сделал глоток, поставил бокал и похлопал себя по животу.

— Знаешь, Ланге, мне кажется, я уже похудел килограмма на два. Правда, не взвешивался, но чувствую. Пояс стал свободнее сидеть. Иногда так хочется холодного пива — знаешь, такого, с белой шапкой, из погреба, прямо запотевшего. Но от него одни калории. Никакой пощады.

Ланге кивнул, сохраняя серьёзное выражение лица.

— Да, господин рейхсканцлер. Пиво полнит.

Геринг посмотрел на него, прищурился и вдруг рассмеялся — коротко, но искренне.

— Тебе ли говорить про «полнит», Ланге. Ты вон какой худощавый, поджарый. Сколько ты весишь?

— Семьдесят два с половиной, господин рейхсканцлер. При росте сто восемьдесят два.

— Ну вот видишь. А я вот… — Геринг снова похлопал себя по бокам. — Ладно, хватит о фигуре. Давай к делу.

Он откинулся в кресле, взял бокал и сделал ещё один глоток.

— Как там Канарис?

Ланге отпил коньяк — напиток обжёг горло мягко, оставив долгое послевкусие ореха и сухого изюма.

— Адмирал всё время работает. Иногда я поражаюсь, как человек может обходиться без нормального отдыха. Ночью свет в кабинете горит до трёх-четырёх часов, а утром он уже проводит совещания. Люди говорят, он почти не спит.

Геринг кивнул, глядя куда-то поверх головы собеседника.

— Пусть работает. Нам сейчас нельзя расслабляться никому. Но Канарису… знаешь, Ланге, мне кажется, мы могли бы подыскать ему что-то другое. Более спокойное занятие. А на его место… — он сделал паузу, покатал бокал в руке, — как думаешь, ты бы справился с ролью главы Абвера?

Ланге поставил бокал на стол очень аккуратно.

— Я не думаю об этом, господин рейхсканцлер. Я выполняю ту работу, куда вы меня пошлёте.

Геринг улыбнулся и покачал головой медленно, удовлетворённо.

— Умный ответ. Ты всегда даёшь умные ответы. И пока прекрасно справляешься со своими обязанностями. Ладно, оставим это пока. Что у нас по американцам? Ты связался с тем человеком, с которым планировал?

— Да. Мы поддерживаем постоянную связь. Когда необходимо.

Геринг кивнул одобрительно.

— Это правильно. Нам необходимо иметь канал на той стороне. Пока это крохи. Но главное — чтобы он существовал. И чтобы они знали: мы не закрываем дверь.

Они помолчали, потягивая коньяк. Геринг взял сигару, затянулся, выпустил дым в сторону потолка.

— Пакет, который ты готовил для Рима, уже ушёл?

— Позавчера. Через наш канал в Ватикане, потом через доверенное лицо в МИДе. Ди Монтальто получил его вчера утром. По первым сообщениям, поверил полностью. Уже начались аресты в Аддис-Абебе и Дыре-Дауа. Два британских миссионера взяты под стражу, хотя формально их отпустили через шесть часов. Но слухи пошли моментально. Местные вожди в Огадене теперь отказываются встречаться с итальянскими офицерами без лишних свидетелей.

— Отлично. Пусть нервничают. А британцы?

— Реагируют. Пока тихо, но заметно. В Найроби увеличено число сотрудников резидентуры. Через Могадишо пошёл дополнительный поток оружия — небольшие партии, но регулярные. Два дня назад наш человек в порту видел ящики с маркировкой «сельскохозяйственное оборудование», но по весу и форме — там явно винтовки. Итальянцы пока не перехватывают — боятся дипломатического скандала.

Геринг допил бокал и сразу налил обоим ещё — на этот раз из Rémy Martin. Аромат стал гуще, с нотами старого дуба и цветов.

— Пусть боятся. Чем больше они будут трясти Абиссинию, тем глубже увязнут. Муссолини уже пишет мне письма с упрёками — мол, почему сократились поставки угля. Я ответил вчера: «Дорогой дуче, мы сами испытываем временные трудности с транспортом из-за наводнений в Силезии». Пусть глотает эту пилюлю.

Ланге отпил из нового бокала. Коньяк Louis XIII действительно отличался — он был бархатный, почти без жжения.

— Он злится. Наш посол передаёт, что дуче в узком кругу назвал вас «ненадёжным партнёром». Но пока не переходит к открытым угрозам.

— И не перейдёт, пока у него язва и давление скачут. А они скачут. Врачи прописали ему полный покой, но он каждый день принимает парады, потом орёт на генералов. Скоро сломается. И тогда нам будет проще диктовать условия.

Геринг встал, подошёл к глобусу, покрутил его пальцем — сначала нашёл Средиземное море, потом Красное, потом Индийский океан.

— Караваны через Афганистан. Идут как надо?

— Последний вышел из Герата позавчера. Маршрут сменили — теперь через Кандагар, потом на юг к Кветте. Потери ожидаем не больше двадцати процентов. Британцы знают, но пока не трогают.

— Хорошо. Мы даём им иллюзию контроля. А на деле каждый караван — это дополнительный батальон, который они вынуждены держать в Пенджабе и Белуджистане. Вместо того чтобы перебрасывать их в Европу.

Он вернулся к столу, сел, снова налил коньяк.

— А что с французскими контактами? Муссолини всё ещё обедает с Даладье?

— Да. Третий раз за две недели. На этот раз в закрытом ресторане на rue Royale. Присутствовал Боннэ. Говорили о Корсике и Тунисе. Ничего конкретного, но Муссолини явно зондирует почву: если Берлин продолжит давить, Рим может стать «свободным игроком» в Средиземноморье.

Геринг фыркнул.

— Пусть зондирует. Французы сейчас сами еле держатся. Даладье боится правых больше, чем нас. Дадут ли они Муссолини хоть что-то серьёзное? Нет — максимум красивые слова и пару фотографий для газет.

Ланге кивнул.

— Согласен. Но сам факт встреч уже раздражает дуче меньше, чем отсутствие наших поставок. Он рассчитывает, что мы испугаемся и вернём объёмы.

— Пусть рассчитывает. Мы вернём — но на десять процентов меньше, чем в марте. И только уголь. Сталь оставим на прежнем минимуме. Пусть почувствует, что рычаги у нас.

Они выпили ещё. Геринг закурил новую сигару, Ланге отказался — предпочитал не курить во время разговора.

— Теперь о внутреннем. Абвер. Канарис молчит, но люди всё замечают. Пикенброк жалуется, что его секция почти не получает заданий по Африке. Всё уходит к твоей группе. Офицеры шепчутся об этом, как я слышал.

Ланге спокойно посмотрел на Геринга.

— Это естественно. Вы сами решили сосредоточить операции по южному направлению в одних руках. Я лишь исполняю.

— Знаю. И ценю. Но Канарис… он слишком осторожен. Иногда это полезно, иногда это мешает. Если он начнёт возражать открыто — будет неприятно. Поэтому я хочу, чтобы ты присмотрелся к людям вокруг него. Кто лоялен, кто нет. Не для репрессий — для понимания картины.

— Уже присматриваюсь. Двое из секции Восток проявляют излишнее любопытство к вашим личным распоряжениям. Я веду дневник их перемещений. Пока ничего серьёзного.

— Хорошо. Продолжай. И ещё. Тот канал с американцами… насколько он надёжен?

— Насколько может быть надёжен любой канал через океан в наше время. Человек мотивирован деньгами и страхом разоблачения. Пока он передаёт именно то, что мы просим: настроения в Госдепе, слухи из военного министерства, перемещения флота в Тихом океане. Ничего сверхсекретного, но достаточно, чтобы понимать общую линию.

Геринг кивнул.

— Нам пока и не нужно сверхсекретное.

Ланге допил коньяк, поставил бокал.

— Я передам ему новый список вопросов. Через неделю получу ответ.

Геринг улыбнулся.

— Отлично. А теперь скажи честно, Ланге. Тебе нравится эта работа? Все эти караваны, пакеты, встречи в ресторанах на окраинах?

Ланге помолчал секунду.

— Работа как работа, господин рейхсканцлер. Главное для меня — результат.

Геринг рассмеялся.

Они продолжали говорить ещё долго. О поставках через Трабзон, о новых шифрах для связи с Кабулом, о том, как лучше замаскировать очередной караван под торговлю коврами. Геринг периодически возвращался к коньяку, наливал себе и Ланге, иногда комментировал вкус — «вот этот год лучше», «а здесь больше дуба». Бутылка Hennessy опустела первой, перешли на вторую.

За окнами уже темнело. В кабинете зажгли только настольную лампу — свет падал тёплым кругом на стол, бутылки и пепельницу. Геринг выглядел расслабленным, но глаза оставались внимательными.

— Знаешь, Ланге, иногда я думаю: если бы Муссолини не был таким упрямым, мы могли бы играть вместе по-настоящему. Один фронт на юге, один на востоке. Но он всё хочет быть первым. А первым может быть только один.

Ланге кивнул.

— Он сам себя загоняет в угол. Язва, давление, нервы. И теперь ещё Абиссиния.

— Именно. Пусть загоняет. А мы пока выиграем время. Месяц, два, три. Этого хватит, чтобы подготовить всё по Судетам. Когда британцы увязнут в Африке и Индии, они будут рады любой сделке, лишь бы не открывать второй фронт.

Он поднял бокал.

— За время, Ланге. За то время, которое мы у них отбираем.

Ланге поднял свой бокал.

— За время.

Они чокнулись. Коньяк мерцал в свете лампы золотисто-коричневым. За окном Берлин зажигал огни — город жил своей жизнью, не подозревая, какие разговоры ведутся в этом кабинете.

Геринг поставил бокал, потянулся.

— Ладно. На сегодня хватит. Пакет по следующей партии для Рима готовь к середине недели. И следи за здоровьем дуче. Если он сляжет — сразу докладывай. Это может стать поворотным моментом.

Ланге встал.

— Будет сделано, господин рейхсканцлер.

Они пожали руки. Ланге вышел, тихо прикрыв дверь.

Геринг остался один. Допил остатки коньяка, закурил новую сигару. Посмотрел на глобус, провёл пальцем по Абиссинии, потом по Индии, потом по Чехословакии. Улыбнулся. Всё шло по плану.