Май 1938 года. Мумбаи.

Абдул Хаким проснулся до рассвета. Он лежал на циновке, слушая, как в соседнем дворе кто-то уже разжигает очаг. В доме было тихо: Аиша ещё спала, дети тоже. Фатима раскинулась на своей стороне, обнимая подушку, Мариям свернулась калачиком под тонким одеялом, а Юсуф посапывал в низкой деревянной кроватке, которую Абдул Хаким смастерил сам прошлой осенью.

Он встал тихо, умылся холодной водой из кувшина, надел курту и лунги и вышел на веранду. Небо на востоке уже светлело серо-голубым. Абдул Хаким присел на низкую скамью, посмотрел на узкую улочку: первые рикши уже катили к главным дорогам, где можно было поймать ранних пассажиров. Он решил сегодня выйти в город. Не по срочному делу — просто чтобы услышать, что говорят люди. После разговора с имамом Ахмедом на рынке в апреле он старался быть ещё осторожнее, но полностью закрыться дома значило бы привлечь внимание: человек, который внезапно перестал появляться, всегда вызывает вопросы.

Аиша проснулась вскоре после него. Она вышла на веранду с Юсуфом на руках — мальчик уже проснулся, сосал кулачок и смотрел на отца большими тёмными глазами.

— Ты сегодня куда? — спросила она, качая сына.

— На Кроуфорд-маркет. Нужно посмотреть, какие цены на кожу и нитки. Может, возьму немного специй и фруктов. Гуава должна быть хорошая.

Аиша кивнула. Она не стала спрашивать подробнее — за годы совместной жизни научилась различать, когда муж говорит правду, а когда часть правды. Она только сказала:

— Фатима вчера просила принести цветные карандаши. Если будут — возьми хотя бы один красный.

— Постараюсь.

Он поцеловал Юсуфа в макушку, потрепал по голове Мариям, которая уже проснулась и сидела на пороге, теребя край платья, и вышел.

До трамвайной остановки он дошёл пешком. Утро было ещё терпимым, но солнце уже грело затылок. Трамвай подошёл почти сразу — старый, красный, с облупившейся краской по бокам. Абдул Хаким занял место у окна. Вагон заполнялся постепенно: заходили торговцы с узлами, женщины с корзинами на голове, несколько школьников в белых рубашках и коротких штанах. Он смотрел на проплывающие улицы — высокие здания в европейском стиле чередовались с низкими домами индийских кварталов, пальмы склонялись над тротуарами, где-то вдалеке дымили фабричные трубы.

На Чатрапати Шиваджи Терминус он вышел и пошёл к рынку пешком. Кроуфорд-маркет встретил его привычным гулом: продавцы выкрикивали цены, покупатели торговались, носильщики пробирались сквозь толпу с корзинами на голове. Под высокими арками было чуть прохладнее — вентиляторы на потолке медленно разгоняли воздух. Абдул Хаким прошёл к ряду кожевенных товаров. Остановился у лавки Рамеша — старого индуса, который всегда узнавал его первым.

— Хаким бхай! Опять подошвы? — Рамеш улыбнулся, показывая щербатый рот.

— Подошвы, сумки, ремни.

Они поговорили о погоде, о том, что дожди запаздывают, о ценах на хлопок. Абдул Хаким выбрал два куска буйволовой кожи — тёмной, плотной, — добавил моток чёрных ниток. Пока Рамеш упаковывал товар, он оглядывался: в соседнем ряду продавали специи — горы куркумы, красного перца, кориандра. Дальше — фрукты: манго, гуава, папайя, бананы.

Он купил килограмм гуавы — спелой, с розовой мякотью внутри. Продавец завернул в газету. Абдул Хаким уже собирался уходить, когда услышал знакомый голос:

— Абдул Хаким!

Саид шёл к нему через толпу, пробираясь между покупателями. Невысокий, коренастый, с короткой бородой, в светлой курте. Они знали друг друга через мечеть и через общих знакомых по Матунге.

— Саид бхай, ассаламу алейкум.

— Ва алейкум ассалам. Хорошо, что я тебя встретил. Пойдём, посидим. Здесь недалеко есть забегаловка.

Абдул Хаким согласился. Они вышли через боковой проход, свернули в переулок. Под брезентовым навесом стояла небольшая чайная, где стояли длинные деревянные скамьи, низкие столики, печь на угле. Держали её отец и сын — оба в белых дхоти, оба улыбчивые. Место было простым, но чистым. Здесь ели в основном грузчики со складов и мелкие торговцы.

Они сели в дальнем углу. Саид заказал два стакана чая с молоком и кардамоном, порцию бхаджи и ещё немного пакоры — луковые кольца в кляре. Продавец принёс всё быстро: чай в глиняных стаканах, горячие оладьи на банановом листе, посыпанные солью, перцем и мелко нарезанной кинзой.

Абдул Хаким отпил чай — он был сладкий, горячий, с пряным послевкусием. Саид ел медленно, глядя на улицу.

— Слышал про Рашида? — спросил он наконец.

Абдул Хаким поставил стакан на стол.

— Нет. Что с ним?

— Вчера ночью британцы пришли к нему домой. В Дхарави. Перевернули всё. Нашли винтовку. Одну. Немецкую.

Абдул Хаким молчал несколько секунд. Рашид был не из самых близких, но надёжный человек. В прошлом году он помогал несколько раз — перевозил мешки с мукой, которые прикрывали другие грузы. Ничего серьёзного он не знал о последних поставках, но всё равно…

— Кто-то заложил, — продолжил Саид. — Пришли точно по наводке. Обыскали подвал, сарай, даже крышу проверили. Винтовка лежала в старом сундуке, завёрнутая в тряпки. Немецкая, старая, но смазанная и в порядке.

— За что именно взяли? Только за винтовку?

— Пока да. Держат в Ярвадской тюрьме. Жена в панике, дети плачут. Соседи собрали немного денег, чтобы купить и передать еду.

Абдул Хаким отломил кусок бхаджи. Картофель внутри был мягким, корочка хрустела.

— Он что-то знает? — спросил он тихо.

Саид пожал плечами.

— Не уверен. Рашид всегда был молчалив. Делал своё дело, но не болтал. Но если начнут давить… Кто его знает.

— Вряд ли он расскажет что-то ценное, — сказал Абдул Хаким. — Он не из тех, кто сдаётся с первого раза. Скорее будет молчать, чем выдаст чужое имя.

Саид кивнул.

— Надеюсь. Но британцы сейчас злые. После всех этих слухов о поставках оружия они обыскивают дома в Дхарави, в Матунге, даже в Бандре. Платят информаторам. Кто угодно может продать соседа за несколько рупий.

Они замолчали. Абдул Хаким допил чай. В голове быстро прокручивались имена, даты, места. Рашид знал о старых каналах — о муке, о тканях. О ящиках, которые пришли недавно, он не знал ничего. Но если кто-то из носильщиков или из тех, кто прятал груз, заговорит… Одна ниточка может потянуть за собой другую.

— Ты был у его жены? — спросил он.

— Был. Она просила передать, чтобы все держались подальше. Боится, что будут следить за теми, кто приходит.

Абдул Хаким кивнул.

— Если услышишь что-то ещё — скажи. Только осторожно.

Саид согласился. Они расплатились — Саид настоял, чтобы заплатить за обоих. Вышли на улицу. Солнце уже жгло. Переулок был узким, тень от домов падала короткой полосой.

— Береги себя, брат, — сказал Саид. — Город стал опасным.

Абдул Хаким пожал ему руку и пошёл обратно на рынок. Чтобы не выделяться, он прошёл ещё по двум рядам: купил немного куркумы и кориандра, поговорил с продавцом бананов о том, что в этом году их мало из-за сухой весны.

Обратно он вернулся трамваем. Вагон был полон — люди ехали домой на обед. Абдул Хаким сидел у окна, смотрел на улицы. Город жил своей жизнью: рикши кричали, дети бежали вдоль тротуаров, полицейские в хаки стояли на перекрёстках. Ничего не изменилось. Но внутри он чувствовал, как воздух стал тяжелее.

Дома Аиша уже готовила. Запах риса, дал и жареной рыбы доносился из кухни. Фатима и Мариям сидели на циновке — Фатима рисовала на старой фанерке, Мариям рядом раскрашивала её же рисунки пальцем, обмакнутым в воду. Юсуф ползал между ними, тянулся к карандашам.

— Папа! — Фатима вскочила, показала рисунок: дом, две девочки, мальчик в кроватке, пальма и море вдалеке. — Это мы.

Абдул Хаким улыбнулся, погладил её по голове.

— Красиво. А я принёс красный карандаш. Вот.

Он достал из корзины маленький красный огрызок. Фатима запрыгала от радости. Мариям тут же потянула руку:

— Мне тоже дай!

Аиша вышла с подносом. Они поели вместе — рис, дал с кардамоном, кусочки рыбы, гуаву на десерт. Юсуф сидел у Аиши на коленях, тянулся к ложке. Абдул Хаким ел молча. Аиша посмотрела на него раз, другой, но ничего не спросила.

После обеда он лёг в тени веранды. Дети играли рядом. Фатима рисовала теперь красным карандашом. Мариям пыталась повторить за ней. Юсуф хватал её за подол, смеялся. Абдул Хаким лежал с закрытыми глазами, но мысли не давали уснуть. Рашид. Немецкая винтовка. Донос. Если начнут копать, то могут выйти на кого-то из цепочки. Не сразу, но постепенно.

Он решил: в ближайшие недели — только дом и ближайшие улицы. Мастерская, молитва в маленькой мечети неподалёку. Никаких дальних поездок, никаких разговоров сверх нужного. Груз лежит на местах. Сигнал ещё не пришёл. Значит, время ждать.

Вечером, когда солнце село и стало чуть прохладнее, Аиша села рядом на веранде. Дети уже спали внутри. Она положила руку ему на плечо.

— Ты сегодня был далеко в мыслях, — сказала она тихо.

— Просто слухи, разговоры.

— Рашида взяли?

Абдул Хаким посмотрел на неё. Она всегда знала больше, чем он говорил.

— Да. Винтовку нашли. Немецкую.

Аиша молчала несколько секунд.

— Он не выдаст.

— Нет. Но другие могут.

Она кивнула.

— Тогда будем жить тихо. Остальное — Аллах знает.

Абдул Хаким взял её руку, сжал.

Наступил вечер. Город вокруг шумел: слышались гудки поездов, голоса соседей, далёкий лай собак. В их маленьком дворе была тишина. Фатима во сне что-то пробормотала. Юсуф вздохнул во сне. Мариям перевернулась на другой бок.

Абдул Хаким долго думал о случившемся. Потом уснул.

* * *

Май 1938 года. Мумбаи. Спустя три дня после разговора с Саидом на рынке.

Абдул Хаким почти не покидал квартала. Утро начиналось одинаково: он вставал до первых петухов, умывался из медного кувшина, надевал курту и выходил в маленькую мастерскую, пристроенную к дому. Там стоял низкий верстак, на нём лежали куски кожи, мотки ниток, старые подошвы, ожидающие ремонта. Он садился на табурет, брал в руки шило и начинал работать. Руки прокалывали, протягивали нить, затягивали узел, забивали маленький гвоздь.

Каждый раз, когда очередной заказ был готов, он аккуратно складывал его в корзину у входа.

Аиша наблюдала за ним. Она не спрашивала лишнего. Утром готовила завтрак — тонкие чапати, немного дал, чай с имбирём. Дети ели на веранде. Фатима уже научилась ровно разрывать чапати пальцами, Мариям всё ещё мазала дал по всему лицу, Юсуф тянулся к еде руками и смеялся, когда Аиша вытирала его тряпочкой.

Сегодня утром небо было тяжёлым, серым, без просвета. Абдул Хаким сидел за верстаком, когда услышал скрип велосипедных колёс по пыльной улице. Звук приближался медленно, потом затих прямо у их ворот.

Он поднял голову. Ибрагим. Тот самый Ибрагим, который когда-то привозил вести из Матунги, а потом пропал на полгода. Теперь он выглядел иначе: борода тронута сединой, кожа на щеках обветрилась. Он прислонил старый велосипед к глиняной стене и вошёл во двор.

Аиша вышла из кухни с мокрыми руками. Увидела гостя, вытерла ладони о край сари.

— Ассаламу алейкум, Ибрагим бхай.

— Ва алейкум ассалам, Аиша бибихан. — Он кивнул ей, потом перевёл взгляд на Абдул Хакима. — Можно тебя на пару слов? Это не займёт много времени.

Абдул Хаким отложил шило. Встал. Отряхнул кожаную стружку с курты. Жестом показал на веранду. Они прошли туда и сели на длинную деревянную скамью, которую он сам сколотил два года назад. Аиша забрала Юсуфа в дом, но дверь оставила чуть приоткрытой — чтобы слышать.

Ибрагим заговорил без предисловий.

— Рашида нашли повешенным. В Ярвадской тюрьме. Вчера утром, перед сменой караула.

Абдул Хаким не ответил сразу. Он смотрел на улицу: по переулку медленно шла старуха с вязанкой хвороста на голове, за ней двое мальчишек гнали обруч палкой.

— Кто рассказал?

— Человек, который моет полы в тюремном крыле для индийцев. Он не из наших, но надёжный — брат его когда-то работал с нами на складах. Видел тело собственными глазами. Сказал: верёвка сделана из разорванной простыни, завязана на железной решётке окна. Камера на втором этаже, окно высоко, но Рашид был высокий. Официально объявили самоубийство. Тюремный врач подписал бумагу. Тело уже отдали семье — вчера вечером.

Абдул Хаким вздохнул.

— Рашид не мог этого сделать.

Ибрагим кивнул.

— Я тоже так считаю. Он был из тех, кто держится за молитву крепче, чем за жизнь. Он молился пять раз в день. Он говорил: «Аллах дал жизнь — Он и заберёт, когда захочет». Сам бы никогда не отнял её у себя. Это грех тяжёлый. Он бы ждал. Выдержал бы допросы, побои, голод — всё выдержал бы. Но вешаться… нет.

Абдул Хаким повернулся к нему.

— Тогда кто, как ты думаешь?

Ибрагим опустил взгляд на свои ладони — они были в мелких трещинах от долгой работы на солнце.

— Вот поэтому я здесь. Приехал прямо к тебе домой, хотя знаю, что лучше не показываться. Но ты должен услышать это от меня, а не через третьи уши на рынке. Извини, что нарушил спокойствие твоего дома.

Абдул Хаким кивнул.

— Говори дальше.

— Британцы могли бы его убить, но не так. Одна старая немецкая винтовка — это не повод вешать человека в камере и оформлять как самоубийство. Они действуют иначе. Если хотят убрать — делают тихо. Или просто держат годами без суда. Но здесь — верёвка из простыни, аккуратно завязанная, тело оставили висеть до утра, чтобы все видели. Это не их почерк. Слишком… демонстративно. И слишком удобно для кого-то другого.

Абдул Хаким молчал. В голове медленно складывалась картина.

— Значит, кто-то не хотел, чтобы он заговорил.

— Да, — ответил Ибрагим. — Кто-то, кто боялся, что Рашид, даже не выдав ничего важного, случайно упомянёт имя, дату, место. Или что под давлением он вспомнит какую-то мелочь, которая потянет за собой ниточку. А ниточка может привести к грузу. К тем ящикам, что лежат сейчас в разных местах.

Абдул Хаким вспомнил: Рашид знал только про старые каналы — когда возили муку, ткань, иногда патроны мелкими партиями. О последних поставках он не должен был знать ничего. Он даже не знал, откуда пришёл этот груз и куда пойдёт дальше. Но всё равно… одна случайная фраза на допросе могла бы дать британцам направление.

— Получается, кто-то из наших, — произнёс он тихо.

Ибрагим не стал спорить.

— Выходит, что да. Либо кто-то из цепочки решил подстраховаться. Либо кто-то, кто знает больше, чем мы думаем, и не хочет, чтобы цепочка порвалась случайно. Либо… — он сделал паузу, — кто-то, кто уже работает на другую сторону и теперь убирает свидетелей.

Абдул Хаким посмотрел на него внимательно.

— Ты кого-то подозреваешь?

Ибрагим покачал головой.

— Пока нет. Но имена крутятся в голове. Абдул Карим — он в прошлом году пропадал на неделю, вернулся и сказал, что был у родных в Гуджарате. А вдруг нет? Саид — он всегда много знает, всегда первый приносит новости. Имам Ахмед — он не вмешивается, но всех видит и слышит. Даже носильщики с Кроуфорд-маркета — они за пару рупий могут рассказать, кто куда ходил и с кем говорил.

Абдул Хаким молчал очень долго. Дети во дворе теперь строили что-то из пустых банок: Фатима командовала, Мариям подносила банки, Юсуф сидел и хлопал в ладоши, когда башня падала.

— Что теперь делать? — спросил он наконец.

— Ничего не делать, — ответил Ибрагим. — Ждать. Не встречаться. Не передавать ничего. Не говорить лишнего даже самым близким. Если кто-то из наших — он будет смотреть, кто как себя ведёт. Кто придёт с вопросами о Рашиде — тот под подозрением. Сейчас лучше всего сидеть дома. Вот как ты.

Он встал.

— Я завтра уезжаю в Калькутту. Там родственники жены. Вернусь через месяц, может, через полтора. Если что-то услышишь важное — оставь записку у старого муллы в мечети на углу базара. Он знает, кому передать.

Абдул Хаким тоже поднялся. Они пожали друг другу руки.

— Береги себя, брат.

— И ты себя береги.

Ибрагим вывел велосипед на улицу. Сел. Педали скрипнули. Звук постепенно затих за поворотом.

Абдул Хаким вернулся в мастерскую. Сел за верстак. Взял в руки недоделанную подошву. Но шило так и осталось лежать на столе. Он смотрел на кожу, но видел другое: камеру в Ярвадской тюрьме, верёвку из простыни, тело Рашида, висящее в тишине.

Аиша подошла бесшумно. Стала рядом.

— Что он сказал?

Он рассказал. Всё, слово в слово. Она слушала, опустив глаза. Когда он закончил, она положила руку ему на плечо.

— Рашид был хорошим человеком. Он бы не стал этого делать.

— Нет.

— Тогда кто это сделал?

Абдул Хаким не ответил. Он думал о людях, которых знал годами. О тех, с кем молился в одной мечети. О тех, с кем разгружал мешки ночью. О тех, кто улыбался ему на рынке.

День прошёл медленно. Он всё-таки доделал три пары обуви. Дети играли во дворе. Аиша готовила обед — рис, дал с кардамоном, жареную рыбу. Они поели вместе на веранде. Фатима показала новый рисунок: теперь там был дом, семья, велосипед у ворот и серое небо. Абдул Хаким похвалил её, погладил по голове. Но мысли были далеко.

Вечером, когда солнце село и стало чуть легче дышать, Аиша села рядом с ним на веранде. Дети уже спали внутри. Она молчала долго, потом сказала:

— Мы будем жить, как жили. Дом. Дети. Работа. Молитва. Остальное — пусть Аллах рассудит.

Он взял её руку. Сжал.

— Да. Пусть рассудит.

Пришла ночь. Абдул Хаким лежал без сна. Думал о Рашиде. О верёвке. О том, кто мог войти в камеру ночью. О том, кто мог заплатить охраннику. И главное — зачем.

Если это свои — то ради чего? Чтобы защитить груз? Чтобы спрятать что-то своё? Или чтобы замести следы чего-то большего?

Он закрыл глаза. Сон пришёл только под утро — короткий, тяжёлый, без сновидений.