Июнь 1938 года. Аддис-Абеба.

Утро пришло с уже привычным жаром. Солнце стояло высоко, когда Риччи вошёл в кабинет Марко. Дверь осталась приоткрытой, пропуская тонкую полосу света из коридора. Риччи держал в руках тонкую папку с рапортом, но не стал садиться — остановился у стола.

— Нашли третьего. Высокого. Убит. Перерезано горло. Тело обнаружили патрульные на рассвете в сухом овраге за старым рынком. Примерно в четырёхстах метрах от переправы.

Марко отложил карандаш. Он медленно повернул голову к Риччи.

— Время смерти?

— Ночью. Часа два—три. Один точный удар. Нож не оставили. Карманы пустые, документов нет. Одежда простая, рабочая.

Марко взял рапорт, развернул. Несколько строк: место, приблизительное время, характер раны, отсутствие следов борьбы. Он дочитал и положил лист обратно на стол.

— Имя?

— Юсуф Кале. Двадцать шесть лет. Жил один, снимал комнату у вдовы в переулке за мечетью. Работал на том же складе, что Муса и Хасан. Носильщик. Иногда брал ночные смены вместо них. Соседи уже опознали по приметам.

Марко провёл пальцем по карте на стене. Три новые точки легли почти в одну линию: переулок за Меркато — склад — овраг у переправы. Круг замкнулся радиусом меньше двух километров.

— Три человека. Все из одной смены. Все трое были в ту ночь в переулке. Один застрелен капитаном. Двое других зарезаны в следующие тридцать шесть часов. Каждый раз — без шума, без свидетелей, без оставленных следов.

Риччи кивнул.

— Патрульные говорят, что было тихо. Потом только увидели тело и кровь. Убийца пришёл и ушёл. Никто ничего не слышал.

Марко откинулся на спинку стула.

— Это уже не случайная разборка. Кто-то убирает всех. Кроме одного человека.

— Бьянкини, — тихо сказал Риччи.

Марко посмотрел ему в глаза.

— Именно. И если это не совпадение, то либо капитан знает больше, чем написал в рапорте, либо он сам часть этой истории.

Риччи помолчал.

— Что будем делать?

— Пока — собирать информацию. Всё, что можно узнать о Юсуфе. Где был вчера, с кем встречался, когда уходил из дома. Потом алиби капитана за прошлую ночь. Где находился после полуночи, кто может подтвердить. Делай это через тех, кому доверяешь. Никому не говори, зачем спрашиваешь.

Риччи записал в блокнот и вышел. Марко остался один. Он взял чистый лист и начал чертить схему. Три кружка — Муса, Хасан, Юсуф. Стрелка от переулка к Бьянкини. Вопросительный знак над сумкой. Ещё одна стрелка — север, к Фараху Ибрагиму.

К полудню вернулся Риччи.

— Франческо подтвердил: Бьянкини пил много граппы, потом арак. Ушёл в одиннадцать двадцать. Расплатился без сдачи. Повернул в сторону переулка за Меркато — это его обычный путь домой.

Марко кивнул.

— Юсуф?

— Вчера днём выходил из дома около шести. Сказал вдове, что идёт на склад за расчётом. Больше его не видели. Соседи слышали, как он вернулся около десяти вечера, но ненадолго — снова ушёл. Куда — неизвестно.

— Алиби Бьянкини за ночь?

— После двух он был дома. Соседка по лестнице слышала, как хлопнула дверь — примерно два пятнадцать. Утром видела его в семь — выходил на службу. Выглядел как всегда.

Марко записал.

— Значит, у него есть окно между одиннадцатью двадцатью и двумя пятнадцатью. Два часа сорок пять минут. Достаточно, чтобы дойти домой, но и достаточно, чтобы задержаться где-то по пути.

Риччи спросил:

— Думаешь, он мог…

— Я думаю, что трое мертвы, а он жив. И это уже закономерность. Если в сумке были деньги — а я почти уверен, что были, — то кто-то их забрал. Либо Бьянкини, либо кто-то успел раньше него. В первом случае он теперь молчит, потому что боится. Во втором — он видел убийцу и не хочет говорить.

Риччи кивнул.

— Что дальше?

— Поговори с людьми на складе. Неофициально. Кто знал Юсуфа, Хасана, Мусу. Не спрашивай прямо про капитана — просто слушай, не перебивай. Если всплывёт хоть одно имя, хоть одна встреча после той ночи — сразу ко мне.

Риччи ушёл. Марко встал, подошёл к карте. Провёл ещё одну линию — от переулка к дому Бьянкини. Потом к северной переправе.

В пятнадцать тридцать пришёл Бьянки.

— На складе молчат. Никто ничего не видел. Только один старый грузчик сказал, что после смерти Мусы Юсуф и Хасан стали нервные. Переговаривались шёпотом, уходили вместе после смены. Но куда — никто не знает.

Марко записал.

— Следи за Бьянкини. Не явно. Просто смотри, где он бывает после службы. Куда ходит, с кем говорит. Если начнёт тратить больше обычного, покупать что-то дорогое — сразу докладывай.

Бьянки кивнул и вышел.

День тянулся медленно. Марко подписывал бумаги, выходил курить на крыльцо, смотрел, как патрульные машины проезжают по улице. Но мысли возвращались к одному: сумка. Пустая сумка. Одежда внутри — старая, застиранная. Ни документов, ни денег. Но трое местных не стали бы драться насмерть просто так.

В семнадцать сорок пять адъютант генерала принёс записку: Витторио ждёт в восемнадцать ноль-ноль.

Марко собрал рапорты и пошёл в штаб.

Генерал сидел за столом. Перед ним лежали донесения с границы. Он поднял взгляд, когда Марко вошёл.

— Докладывай.

Марко положил три рапорта на стол.

— Ночное происшествие с капитаном Бьянкини перестаёт выглядеть случайностью. Трое местных — Муса Абди, Хасан Геди, Юсуф Кале — были вместе в переулке. Один застрелен капитаном. Двое других убиты ножом в следующие полтора суток. Каждый раз — всё слишком чисто, без следов. Все трое работали на одном складе, все трое получали деньги за ночные поручения. Жена Мусы видела высокого сомалийца со шрамом — Фараха Ибрагима. Теперь все трое мертвы. Капитан — единственный, кто остался.

Витторио просмотрел рапорты.

— Ты считаешь, что это не случайная драка.

— Да. Зачем убивать свидетелей, если это была обычная ссора? Зачем резать горло и колоть в спину тем двоим, которые убежали? Если бы хотели отомстить за Мусу — искали бы офицера. Здесь другая цель. Убрать всех, кто мог сказать, что было в сумке.

Генерал откинулся в кресле.

— Ты подозреваешь капитана?

Марко покачал головой.

— Не обязательно, что он вёл с ними дела. Не обязательно, что знал их раньше. Но что-то здесь не сходится. Бьянкини утверждает, что осмотрел сумку на месте — и там ничего не было, кроме одежды. Но трое не дерутся из-за пустой сумки. И не убивают друг друга после того, как один погиб от пули итальянского капитана. Я думаю, там были деньги. Или документы. Или и то, и другое. И кто-то их забрал. Либо капитан, либо тот, кому он их отдал.

Витторио смотрел на него внимательно.

— Деньги?

— Наиболее вероятно. Возможно, валюта. Если Бьянкини их взял — это объясняет молчание. Если взял кто-то другой — значит, в ту ночь там был ещё один человек. И он теперь убирает всех, кто мог его опознать.

Генерал помолчал.

— Что ты хочешь сделать?

— Проверить капитана. Неофициально. Следить за ним. Слушать разговоры. Смотреть, не начал ли он тратить больше обычного. Поговорить с Франческо ещё раз — вдруг капитан что-то сказал пьяный. Усилить патрули на северной дороге и у переправы. Если Фарах Ибрагим жив и в городе — он может попытаться уйти. Но обыскивать квартиру Бьянкини или арестовывать его без доказательств мы не можем. Только наблюдать.

Витторио кивнул.

— Согласен. Действуй тихо. Никаких обысков, никаких прямых вопросов. Только сбор информации. Если деньги у него — он рано или поздно выдаст себя. Если нет — убийца выдаст себя сам. В любом случае Рим ждёт имён и маршрутов. У нас мало времени.

Марко ответил:

— Завтра утром начну с патрулей на переправе. И поставлю человека следить за Бьянкини круглые сутки.

— Докладывай мне лично. Каждый вечер.

Марко вышел из штаба. Вечер уже опускался на город. Фонари зажигались редко, через два дома на третий. Он вернулся в участок, зажёг лампу в кабинете. Разложил карту. Отметил ещё одно место — дом Бьянкини. Провёл линию от переулка к дому. Потом к северной дороге.

Он знал: доказательств пока нет. Только вопросы. Город затих. Марко сидел за столом, глядя на карту. Завтра начнётся новый день. Патрули, разговоры, наблюдение. И, возможно, появится первая настоящая зацепка.

* * *

Ночь была без луны — небо затянуло тонким слоем облаков. Луиджи Бьянкини вышел из квартиры без двадцати пять. Он заранее приготовил всё необходимое: тёмную куртку из грубой шерсти, которую надевал поверх кителя, брюки цвета хаки, заправленные в старые ботинки без шнурков, и холщовую сумку с короткими ручками. Внутри лежала жестяная коробка, обёрнутая сначала в два слоя газеты с объявлениями о продаже мулов, а потом в кусок грубой мешковины от мешков с зерном. Коробку он обмотал ещё и верёвкой.

Дверь закрывал медленно, чтобы не было слышно. Повернул ключ дважды, потом ещё раз потянул ручку вниз, проверяя надёжность. На лестнице останавливался на каждой площадке, прислушиваясь. На втором этаже кто-то кашлял во сне, на первом — тихо поскрипывала колыбель. Больше ничего. Он спустился на улицу и сразу повернул налево, в узкий проход между двумя высокими глиняными заборами. Шёл вдоль стены, ступая на носки, чтобы идти тише.

Первые десять минут пути он двигался знакомыми улочками своего квартала. Прошёл мимо закрытой лавки мясника, где днём всегда стоял запах специй и крови, мимо колодца с деревянным воротом, мимо дома, где на втором этаже всегда горел свет до полуночи — там жила вдова с двумя дочерьми. Никто не выглянул в окно. Никто не должен был его заметить. Город спал.

Через двенадцать минут он вышел к северной границе квартала Меркато. Здесь начиналась зона складов — ряд одноэтажных строений из сырцового кирпича, крытых волнистой жестью, уже покрытой ржавыми пятнами. Между зданиями тянулись пустыри с грудами разбитых ящиков, старыми железными бочками, кучами щебня и обломками досок. Луиджи выбрал четвёртый склад слева — тот, где хранили пустую тару из-под керосина и муки. Днём здесь работали до десяти вечера, разгружали вагоны и грузовики, но после полуночи оставалось пусто. Он знал это место лучше, чем хотелось бы: три недели назад сам приезжал сюда с проверкой, осматривал пломбы на дверях и пересчитывал пустые бидоны.

Подошёл к задней стене с северо-восточной стороны. Присел на корточки, поставил сумку рядом с ногой. Огляделся медленно, поворачивая голову на все стороны. Ни огонька сигареты, ни силуэта патрульного, ни звука шагов. Только далёкий лай собак за рекой да редкий шорох ветра в сухих листьях пальм. Он вытащил свёрток из сумки. Мешковина шуршала едва слышно. Снял её, потом газету. Открыл коробку. Прямоугольные пачки фунтов лежали ровными рядами — триста двадцать пять банкнот по десять фунтов каждая плюс несколько мелких. Он не стал пересчитывать в четвёртый раз. Просто смотрел на них секунду-другую, потом закрыл крышку.

Земля у угла склада оказалась подходящей — здесь когда-то разлили воду из нескольких бочек, и почва осталась рыхлой, почти чёрной. Луиджи достал из внутреннего кармана куртки складной нож с костяной рукояткой. Раскрыл лезвие. Сначала подрезал дёрн аккуратным квадратом тридцать пять на тридцать пять сантиметров. Снял пласт целиком, положил травой вниз на кусок мешковины, чтобы не высох и не потерял цвет. Потом начал копать. Первые двадцать сантиметров шли легко — чистый песок. Дальше началась смесь глины, мелкого щебня и сухих корней. Он работал без спешки: десять движений ножом, потом руками выгребал землю и складывал её на мешковину. Когда яма достигла нужной глубины, он опустил коробку внутрь, прижал её ладонью. Потом начал засыпать обратно: сначала мелкий песок, потом глину с щебнем, сверху — дёрн. Притоптал подошвой ботинка, стараясь распределить давление равномерно, чтобы не оставить глубоких вмятин. Взял обломок доски, валявшийся в пяти метрах, провёл им по поверхности несколько раз, разровнял землю. Получилось почти незаметно: если пройти мимо в двух шагах — просто утоптанная площадка у стены, каких здесь десятки.

Ориентир он решил оставить максимально простым и естественным. В семи шагах от северо-восточного угла склада, прямо под третьей поперечной деревянной балкой крыши, из земли торчала старая чугунная труба — обрезок водостока диаметром десять сантиметров, вкопанный когда-то для отвода дождевой воды. Труба поднималась на сорок пять сантиметров, верх был срезан неровно, с рваными краями. Рядом, в метре пятнадцати к востоку, он положил три плоских камня — два снизу, один сверху, слегка сдвинув, чтобы не выглядели слишком симметрично. Камни были обычные, серо-коричневые, каких на пустыре валялось сотни. Но он запомнил последовательность: три камня у трубы, семь шагов от угла, третья балка сверху. Этого хватит, чтобы вспомнить даже через год.

Он отступил на пять метров, присел на корточки, посмотрел ещё раз под разными углами. Нормально. Без точного указания места рыть здесь никто не станет. А указания не будет. Никто не видел, как он выходил из квартиры. Никто не знал про коробку. Никто не знал, что он вообще куда-то ходил ночью.

В этот момент послышался низкий гул мотора. Далеко, но звук приближался. Луиджи шагнул за угол склада, прижался спиной к кирпичной стене. Свет фар появился через полминуты — два жёлтых луча прорезали темноту, осветили груду бочек, кучу досок, стену. Патрульная машина ехала медленно, прожектор поворачивался из стороны в сторону. Луч скользнул в метре от того места, где он только что закапывал коробку. Луиджи замер, дышал тихо, стараясь не шевелиться. Машина проехала мимо, свернула на северную дорогу в сторону переправы. Звук двигателя постепенно затих.

Он выждал ещё две минуты — на всякий случай. Потом подобрал сумку, газету, мешковину, нож. Всё уложил внутрь. Оглянулся последний раз — площадка выглядела нетронутой. Повернул обратно той же дорогой, какой пришёл.

Обратный путь занял семнадцать минут. Он шёл ещё осторожнее: дважды останавливался, услышав шаги впереди — один раз это был пьяный носильщик, который шатался и бормотал что-то на амхарском, второй раз — просто кошка перебежала дорогу. Ещё раз переждал за углом, пока мимо медленно проехала телега, запряжённая осликом. Когда добрался до своего дома, было уже без десяти два. Дверь открыл тем же ключом, вошёл, заперся на два оборота. Снял куртку и ботинки, повесил всё на крючок у входа. Умыл руки и лицо холодной водой из кувшина. Лёг на кровать в брюках и рубашке. Лежал с открытыми глазами минут пятнадцать, глядя в потолок. Потом уснул.

Утро началось с привычных звуков: хлопанье дверей в подъезде, крики торговцев на базаре, далёкий гудок грузовика, везущего товар на склады. Луиджи проснулся в семь десять. Умылся, побрился, глядя в треснутое зеркало над раковиной.

В штабе провёл утро по расписанию: утреннее совещание в восемь тридцать, короткий доклад о ночных патрулях — ничего примечательного, листовок не обнаружено, подозрительных перемещений тоже. Потом пошёл в канцелярию, подписал четыре рапорта, ответил на запрос из Асмэры по поводу недостачи керосина на складе. Никто не задавал вопросов про ту ночь.

Вечером, без двадцати восемь, он пришёл в забегаловку «У Франческо». Сел за угловой столик. Заказал граппу. Выпил первую стопку медленно, глядя в пожелтевшую стену напротив. Потом вторую. Франческо поставил следующий стакан без слов, только кивнул. К половине девятого подсели двое лейтенантов из его роты — те же, что приходили последние недели. Разговор потёк привычный: жара, которая не даёт спать даже ночью, обещания из Рима о скором пополнении личного состава, анекдот про новобранца из Палермо, который пытался торговаться с верблюдом. Луиджи кивал, иногда вставлял короткую реплику, посмеивался там, где смеялись остальные.

К десяти забегаловка почти опустела. Картежники собрали карты и ушли, чиновник из налоговой спал, уронив голову на сложенные руки. Луиджи заказал ещё одну порцию арака. Выпил половину, оставил стакан на столе. Франческо подошёл, протёр стойку тряпкой.

— Как обычно, капитан?

— Как обычно, — ответил Луиджи и положил на стойку ровно столько монет, сколько платил последние полтора месяца.

Вышел на улицу в одиннадцать ноль семь. Повернул в сторону дома. Прошёл мимо того самого переулка за Меркато. Добрался до квартиры в двадцать минут двенадцатого. Запер дверь. Снял китель, повесил на спинку стула. Лёг на кровать. За окном было тихо. Завтра будет новый день — патрули, рапорты, граппа в забегаловке. И тишина. Пока тишина.

Он закрыл глаза. Три камня у трубы. Семь шагов от угла. Третья балка. Деньги были надежно спрятаны.