Июнь 1938 года. Токио.

Кэндзи вышел из редакции чуть раньше обычного — в половине седьмого. День выдался спокойным: гранки были подписаны без задержек, материалы о новых заводах в Манчжурии и о росте экспорта в Юго-Восточную Азию заняли положенные места. Никаких неожиданных правок сверху не пришло. Он прошёл пару кварталов пешком, наслаждаясь тёплым воздухом и запахом жареных каштанов от уличных торговцев. Вечер обещал быть тёплым и без дождя.

Встреча была назначена в небольшом заведении под названием «Сосна у ручья». Это был старый итидзая — два этажа, деревянные панели цвета мёда, низкие столики, бумажные фонари с тёплым светом. Хозяин знал Кэндзи ещё со времён, когда тот был простым репортёром и приходил сюда с коллегами после ночных смен. Теперь место стало тише — большинство завсегдатаев перешли в более модные кафе с западной музыкой.

Фудзивара Ёсихидэ уже сидел в угловом закутке на втором этаже. Перед ним стояла бутылка сакэ и две чашечки. Ёсихидэ работал в «Майнити симбун», в отделе внешней политики. Они познакомились пять лет назад на пресс-конференции в МИДе и с тех пор встречались раз в месяц-два — выпить, обменяться слухами, поговорить по душам. Ёсихидэ был чуть старше Кэндзи, лет сорока двух, с круглым лицом и привычкой говорить быстро, словно боялся, что его перебьют и он не успеет сказать всё, что хотел.

— Ямада! — Ёсихидэ поднял руку, когда Кэндзи поднялся по лестнице. — Уже думал, ты сегодня не придёшь. Садись, я заказал «Дзюдайгиндзё» из Хёго. Хорошее, не слишком сладкое.

Кэндзи снял шляпу, повесил её на крючок у стены, сел напротив. Официант принёс горячее полотенце в плетёной корзинке. Кэндзи протёр руки и лицо.

— Спасибо, что подождал. День затянулся, но ничего серьёзного.

Ёсихидэ налил сакэ в обе чашечки — жидкость была прозрачной, с едва заметным золотистым оттенком. Они чокнулись без слов. Первый глоток прошёл мягко, оставив послевкусие груши и цветов.

— За то, чтобы начальство не читало наши заметки слишком внимательно, — сказал Ёсихидэ и усмехнулся.

Кэндзи улыбнулся в ответ.

— За это всегда стоит выпить.

Они заказали еду: сначала принесли маленькие тарелки с закусками — тонкие ломтики копчёного кальмара, маринованные побеги папоротника, кусочки жареного тофу в соусе из мисо. Потом принесли большую квадратную тарелку с сашими: тунец, морской лещ, камбала — всё нарезанное так ровно, что края просвечивали. Рядом — натёртый васаби и соевый соус в фарфоровой чашечке с синим узором. К блюду подали горячий рис в деревянной кадке и миску с супом мисо, где плавали кусочки тофу и водоросли вакамэ.

Ёсихидэ ел аккуратно, палочками брал по одному кусочку, запивал сакэ маленькими глотками. Кэндзи ел медленнее — ему нравилось растягивать вечер.

После второй бутылки разговор перешёл на новости. Сначала о погоде — май выдался тёплым, но июнь принёс больше влажности, скоро начнутся дожди. Потом о новых линиях трамвая, которые теперь доходят до Синдзюку без пересадок, и о том, что транспортная сеть Токио становится всё более удобной. Потом Ёсихидэ отставил чашечку и понизил голос, хотя в зале кроме них было занято всего три столика, и все посетители сидели далеко.

— Ты слышал про Чан Кайши?

Кэндзи кивнул, беря палочками кусочек тунца.

— Конечно. Все про это слышали. Покушение на смотре войск. Ножом в шею. Газеты пишут, что он ранен, но держит управление в руках.

Ёсихидэ наклонился ближе.

— А ты веришь тому, что пишут?

Кэндзи пожал плечами.

— Газеты пишут то, что им разрешают писать. Китайцы всегда держат такие вещи в тайне. Пока нет фотографии с гробом — значит, жив.

Ёсихидэ усмехнулся, но без веселья.

— Это наших рук дело.

Кэндзи замер с чашечкой в руке. Посмотрел на приятеля внимательно.

— Наших? В смысле японских?

— Да. И не просто каких-то там одиночек. В этом замешан Накамура.

Кэндзи поставил чашечку на стол.

— С чего ты взял?

Ёсихидэ налил себе ещё сакэ, выпил залпом.

— Слухи ходят. Не в редакции, там молчат. Но среди людей, которые близко к военным кругам. Говорят, что готовили несколько вариантов. Один — взрыв на смотре, другой — яд в еде, третий — вот этот, ножом от своего же солдата. Выбрали подходящий момент. Солдат из Хунани, без связей, без прошлого — идеальный исполнитель. А потом его сразу убрали, чтобы не допрашивали.

Кэндзи взял палочками кусочек камбалы, но есть не стал. Положил обратно.

— Там вроде был обычный солдат. И Чан сам пошёл вдоль шеренги вновь. Если бы он не поравнялся именно с этим человеком — удар бы не состоялся. Слишком много случайности. Не похоже на подстроенное покушение.

Ёсихидэ покачал головой.

— Именно поэтому и не похоже. Всё выглядит естественно. Никто не поверит, что генерал Накамура или кто-то из его окружения мог спланировать такое… грубо. Но именно грубость и делает версию правдоподобной. А солдат — расходный материал. Его убили на месте — и концы в воду. Если бы оставили в живых и допросили — может, и выплыло бы что-то. А так — герой-одиночка, фанатик, месть за что-то личное. Удобно для всех.

Кэндзи отпил сакэ. Оно вдруг показалось чуть горче.

— Не верю. Слишком рискованно. Если бы раскрылось — был бы скандал на весь мир. Американцы, англичане, да кто угодно подняли бы шум. Накамура не дурак. Он предпочитает работать более тонко. Зачем ему такой открытый шаг?

Ёсихидэ пожал плечами.

— Может, и не он лично. Может, кто-то из его людей решил проявить инициативу. Показать преданность. Или просто убрать Чана, пока тот не укрепился окончательно. Чан всё-таки — символ. Убери символ — и Китай начнёт разваливаться быстрее.

Кэндзи посмотрел в окно. За стеклом мелькали огни фонарей, силуэты прохожих. Тихо играла пластинка — старый фокстрот, почти неразличимый.

— Слухи — это одно. Доказательств нет.

— Доказательств и не будет, — ответил Ёсихидэ. — Потому и слухи. Но люди говорят. В кулуарах МИДа, в офицерских клубах.

Кэндзи молчал. Допил чашечку, поставил её на стол.

— Ты кстати не знаешь — Чан Кайши жив?

Ёсихидэ развёл руками.

— Никто не знает точно. Китайцы это скрывают. Уже неделю идут одни и те же бюллетени: «состояние стабильно тяжёлое, но главнокомандующий продолжает руководить». Фотография есть — в постели, с повязкой, рука поднята. Может, уже мёртв. Может, в коме. Может, пришёл в себя, но молчит.

Кэндзи кивнул.

— Если жив — скоро объявят, что он едет в Америку. Визит готовился давно. Если мёртв — объявят траур. А пока молчат — значит, решают, кто возьмёт власть.

Ёсихидэ заказал ещё одну бутылку. Официант принёс её в плетёной корзинке со льдом. Новое сакэ было чуть теплее, с более насыщенным ароматом дыни.

— А тебе не всё равно? — спросил Ёсихидэ, наливая. — Ты же теперь редактор. Подписываешь то, что велят. Какое тебе дело до Чана?

Кэндзи посмотрел на чашечку.

— Дело есть. Если там начнётся борьба за власть — Китай может развалиться. А если Китай развалится — наши ястребы сразу скажут: «вот видите, без нас там хаос». И начнётся новая атака на Китай, а значит, и новая волна давления тут, у нас. А я устал от этого.

Ёсихидэ кивнул.

— Понимаю. Но что поделаешь. Мы с тобой — винтики. Которые крутятся, пока машина работает.

Они выпили ещё. Разговор перешёл на менее опасные темы: новая книга, которую Ёсихидэ читал, о путешествиях по Сиаму; планы на лето — Ёсихидэ хотел съездить в Киото с семьёй; слухи о том, что в «Асахи» скоро введут новую систему премий за материалы без замечаний цензуры.

К одиннадцати часам бутылки опустели. Ёсихидэ расплатился — настоял, сказал, что в прошлый раз платил Кэндзи. Они вышли на улицу. Ночь была тёплой, воздух пах жасмином от ближайшего сада. Трамваи уже ходили реже, но Гиндза всё ещё светилась огнями.

— Береги себя, — сказал Ёсихидэ, пожимая руку. — И если услышишь что-то интересное про Чана — дай знать. Я тоже послушаю.

— Обязательно, — ответил Кэндзи. — И ты тоже.

Они разошлись в разные стороны. Кэндзи пошёл к остановке, Ёсихидэ — в сторону Синдзюку.

Дорога домой заняла сорок минут. Кэндзи шёл медленно. Мысли возвращались к разговору. Слухи о Накамуре, о подстроенном покушении, о вариантах событий. Всё это звучало слишком похоже на истории, которые он слышал в кулуарах ещё пять лет назад — когда армия давила на правительство, когда менялись кабинеты. Тогда тоже ходили слухи, и почти всегда оказывалось, что правда проще и грязнее.

Но одно он знал точно: если Чан действительно мёртв или не встанет — Китай изменится. А с ним изменится и то, что пишут в газетах Токио. И то, что приходится подписывать ему, Кэндзи Ямаде.

Дома он заварил чай — простой бантя, без аромата. Потом выключил свет.

Утро придёт с новыми директивами. А пока можно просто поспать.

* * *

На следующий день после встречи с Ёсихидэ Кэндзи проснулся от яркого солнца, пробивавшегося сквозь тонкие бумажные сёдзи. Часы показывали семь утра. За окном уже чувствовалась жара — воздух был тёплым, как перед полуднем. Он быстро умылся, надел лёгкую белую рубашку и серые брюки, взял шляпу. В редакции сегодня не требовалось его присутствия: материалы на завтра были уже подготовлены, цензура прошла без замечаний.

Он позвонил Мицуко из автомата у дома.

— Доброе утро. Как насчёт встречи в парке Уэно? Часов в одиннадцать. Там сейчас красиво и прохладно под деревьями.

— С радостью, Ямада-сан. Я возьму с собой немного хлеба для уток. До встречи.

Он вышел на улицу. Термометр на ближайшем здании показывал уже двадцать четыре градуса, а к одиннадцати обещал подняться выше. Люди спешили по делам: мужчины в костюмах, школьники в форме, женщины с корзинками. Трамваи шли часто, звеня колокольчиками. Кэндзи сел в вагон, доехал до станции Уэно.

Мицуко ждала у главных ворот парка — в светло-голубом платье с белым воротничком, соломенной шляпке и маленькой сумочке через плечо. В руках она держала бумажный пакет.

— Доброе утро, — сказала она, улыбаясь. — Вы вовремя.

— Доброе утро. Вы, как всегда, выглядите прекрасно.

Они прошли через ворота. Парк был полон людей: семьи с детьми, пожилые пары на скамейках, студенты с книгами. Воздух наполняли запахи цветущих ирисов и свежескошенной травы. Деревья — старые сосны, клёны, вишни — давали густую тень. Температура уже приближалась к двадцати семи градусам, но под кронами было комфортно.

Они направились к пруду Синобадзу. Вода блестела на солнце, по поверхности плавали листья лотоса. Утки и лебеди медленно плавали у берега, иногда ныряя за кормом. Несколько детей бросали хлебные крошки, смеясь, когда птицы подплывали ближе.

Мицуко открыла пакет.

— Вот, возьмите. Я вчера специально сушила хлеб.

Кэндзи взял горсть крошек и бросил в воду. Утки тут же повернули головы, подплыли ближе. Одна, с ярко-зелёной головой, ловко поймала кусочек в воздухе. Мицуко засмеялась.

— Смотрите, как они быстро плавают. Словно знают, что мы пришли именно к ним.

Они шли вдоль берега, бросая корм понемногу. Утки следовали за ними, иногда выходя на мелководье. Солнце отражалось в воде тысячами искр. Вдалеке виднелась пагода храма Тосёгу — красная, с золотыми деталями, окружённая зеленью.

— Здесь всегда спокойно, — сказала Мицуко. — Даже когда в городе шумно, в парке будто другой мир.

— Да. Иногда я прихожу сюда один, просто посидеть на скамейке. Забываешь о времени.

Они дошли до места, где пруд расширялся. Там было несколько скамеек под ивами. Мицуко села, Кэндзи устроился рядом. Они продолжили кормить уток, наблюдая, как птицы дерутся за крошки.

— Помните, как в прошлом году здесь цвели лотосы? — спросила она. — Белые и розовые. Я тогда фотографировала их маленьким аппаратом.

— Помню. Вы показывали мне снимки. Один получился особенно красивый — лотос с каплями росы.

Она кивнула.

— Хотела бы снова приехать сюда в июле. Может, вместе?

— Обязательно. Запишем в планы.

Они посидели ещё немного, пока пакет не опустел. Утки, поняв, что больше еды не будет, медленно уплыли к центру пруда. Мицуко сложила бумагу и убрала в сумочку.

— Пойдёмте куда-нибудь попить? Жара уже даёт о себе знать.

— Есть кафе неподалёку, у выхода к музею. Там подают холодный чай и мороженое.

Они пошли по аллее. По пути попадались киоски с прохладительными напитками — люди покупали бутылки содовой и лимонада. Дети бегали с воздушными шариками. Где-то играла музыка — граммофон в одном из павильонов.

Кафе находилось в небольшом деревянном домике с верандой. Столики стояли под навесом из бамбука, вокруг висели бумажные фонарики. Хозяйка — женщина в фартуке — приветливо поклонилась.

Они выбрали столик в тени. Мицуко заказала холодный зелёный чай и порцию мороженого с красной фасолью. Кэндзи — чёрный чай со льдом и простое ванильное мороженое.

Напитки принесли быстро — в высоких стаканах с тонкими ломтиками лимона. Чай был прохладным, с лёгкой горчинкой. Мороженое таяло медленно, оставляя сладкий вкус.

Мицуко отпила глоток, посмотрела на Кэндзи.

— Вы сегодня тоже немного рассеянный. Иногда смотрите куда-то вдаль, будто думаете о чём-то важном.

Кэндзи поставил стакан.

— Извините. Не хотел вас расстраивать.

— Нет-нет, я не расстраиваюсь. Просто замечаю. Понимаю, что работа главного редактора занимает много мыслей. Все эти материалы, сроки, указания… Должно быть тяжело.

Он кивнул.

— Работа, конечно, отнимает силы. Но сейчас меня беспокоит не только она. Всё, что происходит в стране в целом… Иногда кажется, что события идут своим чередом, а мы только наблюдаем.

Мицуко молчала несколько секунд, глядя в стакан.

— Я вижу, как вы меняетесь, когда читаете газеты или слушаете новости. Лицо становится серьёзным. Но я не спрашиваю деталей — знаю, что вы не можете всё рассказать.

Кэндзи улыбнулся чуть виновато.

— Спасибо за понимание. Но давайте не будем об этом сегодня. Лучше поговорим о чём-то приятном. О том же домике с садом, который мы обсуждали в прошлый раз.

Она оживилась.

— Да! Я вчера думала об этом. Если сад маленький, можно посадить несколько кустов азалий. Они цветут ярко, и уход за ними несложный. А ещё — несколько горшков с хризантемами на веранде. Осенью будет красиво.

— Хорошая идея. И обязательно сливу. Чтобы она цвела. Представляете: сидишь на веранде, пьёшь чай, а вокруг белые цветы.

— И птицы поют. Может, даже синицы поселятся.

Они продолжили разговор: о том, какой должна быть кухня — с хорошей плитой и местом для хранения посуды; о полках для книг — Мицуко хотела отдельный уголок для поэзии и прозы. Кэндзи добавил, что непременно поставит там старый радиоприёмник — чтобы по вечерам слушать концерты или просто музыку.

Мороженое закончилось. Они заказали ещё по чашке чая. Солнце поднялось выше, но навес надёжно защищал от жары. Вокруг сидели другие посетители: пара молодых людей читала журнал, пожилая женщина вязала что-то из шерсти.

Мицуко посмотрела на часы.

— Уже почти два. Время летит незаметно.

— Да. Может, пройдёмся ещё немного по парку? Или вы устали?

— Нет, я не устала. Пойдёмте к пруду ещё раз — вдруг утки вернулись.

Они расплатились и вышли. Жара стала сильнее — двадцать семь градусов в тени. Но ветерок с пруда приносил прохладу. Они снова дошли до воды. Утки действительно собрались у берега — видимо, другие посетители тоже кормили их.

Мицуко достала из сумочки несколько оставшихся крошек.

— Вот последнее угощение.

Они бросили крошки. Птицы подплыли, закрякали. Одна утка вышла на берег, подошла совсем близко, глядя на них.

— Кажется, она нас благодарит, — засмеялась Мицуко.

Кэндзи улыбнулся.

— Или просит добавки.

Они постояли ещё, глядя на воду. Солнце отражалось золотыми бликами. Вдалеке слышался смех детей и звон колокольчика на велосипеде.

Потом медленно пошли к выходу. По аллее цвели поздние ирисы — фиолетовые и жёлтые. Мицуко остановилась, наклонилась к цветку.

— Как красиво. Хотелось бы иметь такой в саду.

— Посадим. Обязательно.

У ворот они остановились.

— Спасибо за день, Ямада-сан. Было очень приятно.

— И вам спасибо. Давайте повторим скоро.

— Да. Позвоните, когда освободитесь.

Она слегка поклонилась. Кэндзи проводил её взглядом, пока она не скрылась за поворотом.

Он пошёл к станции. Жара усиливалась, но настроение оставалось хорошим. День прошёл спокойно — без директив, без тяжёлых разговоров. Только парк, утки, чай и разговоры о будущем, которое казалось близким и достижимым.

Дома он заварил свежий чай, сел у стола. За окном начинался вечер. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в розовые тона. Кэндзи открыл книгу со стихами, прочитал несколько строк. Потом просто посидел, наслаждаясь тишиной и спокойствием.

Завтра снова будет работа и редакция. Но сегодня хватило простого счастья — гулять по парку, кормить уток и говорить о мелочах с человеком, который важен. И этого было достаточно, чтобы встретить новый день в хорошем настроении.