«Я должна рассказать ему», – подумала Лира. Эйвери и остальные игроки ушли. На нижней палубе остались только она и Грэйсон.

– Туда, – произнес он. – На третьей палубе.

Расскажи ему. Эти проклятые слова упорно не желали покидать голову Лиры, но ей удалось проигнорировать их – пока. Ей хотелось, а может, даже нужно было, украсть себе еще несколько мгновений, еще несколько воспоминаний этого «до».

Она подняла глаза, проследив за взглядом Грэйсона:

– Что ты увидел?

Его губы изогнулись.

– Ты сможешь карабкаться в этом платье?

Лира притворилась, что ее желудок предательски не сжался, что у нее не перехватило дыхание от предвкушения:

– В этом платье я могу делать что угодно.

* * *

На самой палубе третьего этажа ничего не оказалось, но в глубине располагалась гостиная. Комната оказалась большой и круглой, с арочными дверями вдоль стен. На полу лежал роскошный темно-красный ковер, вокруг были расставлены игровые столы.

Покер.

Игра в кости.

Рулетка.

Грэйсон подошел к столу для покера. На нем лежала стопка фишек, Лира таких никогда не видела.

– Они сделаны из метеорита. – Грэйсон взял одну из фишек. – Украшены рубинами из Бирмы и сапфирами со Шри-Ланки.

– Дай-ка я угадаю, – сухо сказала Лира. – А колоды карт сделаны из цельной платины и инкрустированы фрагментами из гробницы Клеопатры.

– Сарказм тебе идет. – Грэйсон положил фишку на стол. – Хотя я вынужден заметить, что на этом столе нет карт – как и на любом другом.

И правда, на покерном столе кроме фишек лежали только три маскарадные маски: бирюзовая, фиолетовая и черная – все просто восхитительные. Лира посмотрела на другие игровые столы и увидела еще маски – вероятно, на тот случай, если кто-то захочет поменять свою.

Перейдя от покерного стола к столу с рулеткой, Лира взяла одну из масок.

– Возможно, мне идет сарказм, а это… – Она провела пальцем по поверхности. – Подойдет тебе.

Маска отливала тусклым золотом и вызывала ассоциации с потрескавшимися и помятыми доспехами какого-нибудь королевского рыцаря. Над глазами дугами поднимались гладкие бронзовые элементы, а искаженные формы одновременно пугали и притягивали.

Одним плавным движением Грэйсон снял свою черную маску и взял ту, что предложила Лира.

– Рулетка, – прокомментировал он, надевая новую маску, – пожалуй, единственная игра, в которую мы можем здесь сыграть.

Грэйсон потянулся за маленьким серебряным шариком, и Лира инстинктивно крутанула рулетку, отгоняя любые непрошеные мысли. Почему-то она не удивилась, когда шарик попал на цифру восемь.

– Ты заметил лемнискаты на платье Эйвери? – спросила Лира и тут же мысленно обругала себя, потому что это было очевидно с самого начала – еще даже до того, как она встретилась с Грэйсоном: он замечал все, что касалось Эйвери Грэмбс.

– Спроси меня, – сказал Грэйсон своим низким, спокойным голосом.

– Спросить тебя о чем? Что означает этот символ? Что мы упускаем?

– Спроси меня об Эйвери, – тихо произнес он.

Лира покачала головой:

– Это не мое дело.

– Не соглашусь. – Грэйсон взял с рулетки шарик, и Лира молча наблюдала, как он перекатывает его в ладони. – У моего деда была коллекция наручных часов. Необычных часов, каждые были шедевром часового искусства, головоломкой. Среди них были часы, которые мне и моим братьям особенно понравились. На циферблате – крошечное механическое колесо рулетки под хрустальным стеклом.

Между ними повисла гнетущая тишина. Грэйсон наклонился вперед и бросил шарик в раскрученную рулетку. Он – снова – выпал на восьмерку.

Грэйсон еще пару минут смотрел на рулетку, а затем его глаза из-под покореженной маски перехватили взгляд Лиры.

– Старик не оставил эти часы ни одному из нас. Вся коллекция, вместе с остальным наследством, ушла в чужие руки.

– Эйвери. – Лира сглотнула. – Но вы приняли ее. Ты и твои братья…

– Я не был таким уж радушным. – Грэйсон криво усмехнулся. – Поначалу.

После очередной многозначительной паузы он продолжил:

– Меня и моих братьев вырастил старик. На нашу мать нельзя было положиться. Отцы не вмешивались в нашу жизнь, в основном по собственной воле. Мой отец, например, нанял частного детектива, чтобы тот фотографировал меня с самого рождения. Он знал о моем существовании, но за всю жизнь ни разу не попытался узнать меня, ни разу не захотел встретиться со мной.

Голос Грэйсона звучал пугающе ровно, неестественно спокойно.

– Я не смогу до конца объяснить тебе, что для нас значит Эйвери, но не сомневаюсь, ты и сама понимаешь, что семья – это не только кровные узы. Семья – это когда ты готов умереть за человека, будучи чертовски уверенным в том, что и он готов умереть за тебя. Это когда чувствуешь себя потерянным, когда наступают по-настоящему темные времена, но ты знаешь, что есть место и люди, к которым всегда можно прийти, с которыми ты – одно целое.

У Лиры защемило в груди.

– Эйвери – твоя семья. – Лира могла это понять, и, когда она произнесла эти слова вслух, предостережение Саванны перестало иметь смысл. Жизнь – это не соревнование за то, чтобы тебя любили больше.

Любовь так не работает.

Грэйсон посмотрел на Лиру сквозь свою новую маску.

– Кстати, о моей семье, – сказал он, касаясь ее лица, – я дал тебе обещание. Мне нужно разыскать братьев, а тебе нужно найти подсказку.

Расскажи ему.

Тогда, на крыше лодочного сарая, когда Лира поцеловала Грэйсона, это произошло не потому, что она расслабилась и поддалась моменту. Тем поцелуем она пыталась вернуть себе контроль, доказать самой себе, что Иви выбрала не ту пешку.

Но здесь, сейчас, в эти последние мгновения «до», Лира хотела большего. Она хотела реального. Хотела забыть обо всем, пусть даже на секунду.

Она хотела его, пусть даже если это ненадолго.

– Грэйсон? – Его имя казалось уже таким привычным. – Прежде чем ты уйдешь… Здесь как-то прохладно. – Лира вздернула подбородок и посмотрела на него – просто посмотрела. – Дашь мне свой пиджак?

И снова эта улыбка, от которой подгибались колени. Грэйсон расстегнул свой смокинг, снял его и накинул ей на плечи.

Ее окутал его аромат. Кедр и опавшие листья.

Грэйсон поднес руку к лицу Лиры, и она позволила себе прижаться к его ладони, позволила себе смотреть на него и только на него.

– Можно я поцелую тебя, Лира Кейн? – Этот вопрос. Этот голос. Грэйсон Хоторн.

– Поцелуй меня, – попросила Лира, – в последний раз.

– Обещаю тебе, – ответил Грэйсон, – он не будет последним.

Он медленно приблизил свои губы к ее губам. В этот раз их поцелуй не остановил время. В нем не было ни отчаяния, ни откровения, ни попытки доказать что-то кому-то. Это был долгий и обжигающий поцелуй, жадный и грубый, и Лира каждой клеточкой своего тела ощущала лишь одно.

Это не было ошибкой.

Когда они наконец оторвались друг от друга, Лира больше не колебалась.

– Я должна рассказать тебе кое-что. – С таким «до» она могла почти поверить в совсем другое «после». – Я знаю, кто отправил меня на игру.