В музыкальной шкатулке все вращался и вращался мраморный цветок. Еще одна калла. Лира смотрела только на нее, перестав слышать музыку, позабыв, что они с Грэйсоном находились в украшенном мозаикой бальном зале, куда ушли, чтобы изучить подсказки.

С днем рождения, Лайра. Зазвучавший в ушах голос отца грозил утянуть ее на дно.

Лай-ра.

Лай-ра.

Лира изо всех сил старалась оставаться здесь и сейчас – ведь на вертолетной площадке у нее это каким-то чудом получилось, – но на этот раз поток воспоминаний не поддавался, смыкая вокруг нее свои щупальца и утаскивая вниз. Ей снова четыре года.

Снова цветок и конфетные бусы.

Снова выстрел.

Снова кровь.

Асфальт под босыми ногами. Она бежит.

– Дыши. – Голос Грэйсона обволакивал Лиру, не давая окончательно провалиться в воспоминания, и все же звуки из того дня…

С днем рождения, Лайра.

Лай-ра.

Лай-ра.

– Дыши для меня, Лира Каталина Кейн. – Грэйсон произнес ее имя правильно. И в свойственной ему манере приказа. Или это была мольба?

– Я дышу, – отозвалась Лира, но она по-прежнему не могла заставить себя оторваться от медленно вращающегося мраморного цветка в музыкальной шкатулке.

– Дышишь, – согласился Грэйсон, его грудь опускалась и поднималась в такт ее дыханию.

Лире удалось на мгновение закрыть глаза.

– Калла, Грэйсон! – Слово отозвалось в ее сознании, словно рев ветра, и она стиснула зубы. – Все еще считаешь, что предыдущая не была частью игры?

В ее вопросе звучало обвинение. На самом деле она не хотела упрекать его, но привычка – вторая натура.

– Не сомневайся, если бы калла на вертолетной площадке была частью игры, мы бы это поняли. – Дьявольское спокойствие и уверенность Грэйсона одновременно восхищали и жутко бесили. – Игры Хоторнов никогда не были бесцельными. В них всегда присутствует строгая логика, и они никогда не бывают жестокими.

Жестокими. Взгляд Лиры снова опустился на каллу в блестящей серебряной музыкальной шкатулке. Она коснулась пальцем мраморного цветка.

– А как насчет этой? Над ней постарались создатели игры.

Лира уже думала о том, что кто-то пытается заставить ее вспомнить. Она должна была, по крайней мере, рассмотреть этот вариант: что, если это один из них?

Кто-то из братьев Хоторн. Или Эйвери.

– Это просто музыкальная шкатулка. – Ладонь Грэйсона почти невесомо легла ей на плечо. – Всего лишь каменный цветок. Просто подсказка в игре, в которой ты победишь.

– Это калла, – возразила Лира, положив руку Грэйсону на грудь и слегка оттолкнув его. Сейчас ей не нужно было утешение. Ей нужны были ответы. – Они что-то знают – твои братья или Эйвери. По крайней мере, один из них.

Грэйсон опустил руку и посмотрел на ладонь Лиры, прижатую к его груди.

– И что именно им известно? – мягко спросил он. – Я никогда никому из них не рассказывал о наших телефонных разговорах, Лира, о тебе. – В чертах Грэйсона сквозило напряжение, но в остальном он был удивительно спокоен. – Я рассказал Ксандру о причинах смерти твоего отца, но не о том, почему я его искал. Я рассказал Джеймсону о загадке, но не о том, где я ее услышал. – Грэйсон помолчал. – Я никому не рассказывал о тебе. Больше года ты была моей тайной, и только моей.

Было что-то в том, как Грэйсон Хоторн произнес «моей», и Лира чуть было не согласилась с ним.

– Есть разница между тем, чтобы не упоминать о чем-то и хранить это в тайне, – сказала она ему.

– Тайна, о которой ты только и думаешь. – Губы Грэйсона редко растягивались в искренней улыбке; его лицо, словно вырезанное из камня, почти не выражало эмоций. – Даже если ты пытаешься спрятать их поглубже, некоторые тайны не отпускают, живут с тобой, изо дня в день.

Лира подумала о том, как отреагировал Грэйсон, когда услышал ее голос днем ранее, когда он понял, кто она такая. Под своей рукой она чувствовала мышцы его груди. Она чувствовала, как бьется его сердце. Было так легко просто согласиться с ним, принять все это за чистую монету.

«Я была твоей тайной, и только твоей, изо дня в день». Лира опустила руку.

– Некоторые тайны вонзаются прямо в сердце и остаются там, – сказала она Грэйсону. Лира и сама долгие годы жила с такой тайной. Тайной, которая разделила ее жизнь на до и после.

И кто-то, имеющий отношение к этой игре, что-то знал.

Лира уставилась на музыкальную шкатулку, на мраморный цветок.

– Прошлой ночью Одетта нарисовала каллу. Я ни разу не упоминала при ней, что мой отец подарил мне этот цветок, но после того, как я вспомнила об омеге, как она услышала мои слова – «А Хоторн – вот кто всему виной», – она нарисовала каллу. Потом кто-то оставляет ее для меня на вертолетной площадке. И теперь мраморная калла в нашей подсказке. Это не совпадение. Так не бывает, Грэйсон! – Она перевела свой пылающий взгляд на него. – Ты вообще веришь в совпадения?

Ее янтарное пламя поглотило серебро его серо-голубых глаз.

– Я начинаю верить в то, во что не верил еще два дня назад. – Такой чертовски спокойный. Такой чертовски уверенный! – И я прошу тебе поверить мне, когда говорю, что мои братья и Эйвери ни за что бы не стали манипулировать тобой.

Игры Хоторнов никогда не бывают жестокими. Лира вновь посмотрела на мраморную каллу, и вдруг все это стало совершенно невыносимым – в том числе и Грэйсон Хоторн, и то, во что он там начал верить.

Изо дня в день.

Ты была моей тайной, и только моей.

– Ты в трех секундах от того, чтобы не отправиться на вечернюю пробежку, – заметил Грэйсон.

И он был прав.

– Собираешься отговорить меня? – с вызовом спросила Лира.

– Иногда нам нужно вымотаться физически, чтобы вернуть контроль над своими мыслями и чувствами, – неожиданно ответил Грэйсон. – Но ты бегаешь только потому, что запрещаешь себе танцевать. А мы, не могу не заметить, находимся в бальном зале.

Лире тут же вспомнился вчерашний вечер и их танец во время бала-маскарада. Она почти снова ощутила тепло его тела, почувствовала свою ладонь в его ладони, но калла в музыкальной шкатулке все вращалась и вращалась.

– Тебе необязательно танцевать со мной, – сказал Грэйсон. – Я оставлю тебя здесь и займусь головоломкой. А ты делай то, что считаешь нужным. – В его словах не было ни скрытого смысла, ни осуждения. – Всем нам бывает полезно побыть в одиночестве.

Всем нам. Он сказал это так, словно они с ним были похожи. Словно ее желание побыть одной было нормальным.

Словно она не была сломленной.

– Я буду в Большом зале. – Грэйсон пошел к выходу, а Лира изо всех сил старалась не смотреть ему вслед.

Всем нам бывает полезно побыть в одиночестве. И вот она осталась одна. Одна в бальном зале. Ее тело помнило – и, вероятно, всегда будет помнить, – каково это – вращаться, прыгать и бросать вызов гравитации. Но танцевать – по-настоящему танцевать, как она привыкла, – означало раствориться в музыке, в движениях.

Для Лиры балет означал свободу.

Но сейчас она расхаживала по комнате, как львица в клетке. Мелодии музыкальной шкатулки постепенно становились все тише, и вскоре Лира могла слышать лишь всплывший в памяти неразборчивый шепот: женский голос произносил слова, которые Лира не могла разобрать, как ни старалась.

Музыка все играла и играла, мраморная калла все поворачивалась и поворачивалась.

Это не совпадение. Так не бывает. Цветок, который она нашла у вертолетной площадки, мраморная калла в музыкальной шкатулке и та, что нарисовала Одетта, – это что-то означало. «Я здесь. Каллы. Омега. Элис Хоторн». Если Лире удастся понять эту связь, понять, почему случилась та ночь, почему ее отец убил себя, зачем привел ее с собой, может, тогда ей больше не придется быть одной.

Может, она наконец перестанет отталкивать людей.

Может, она снова начнет танцевать.

Приказав себе больше не цепляться за эти мысли, Лира перестала мерить шагами комнату и направилась к кровати, стоявшей посреди бального зала. Забравшись на нее, она посмотрела на темную радугу плиток на мозаичном потолке и потянулась за подушкой, но тут ее пальцы задели что-то еще.

Лист бумаги. Лира поняла, что это, на секунду позже, чем следовало, – она уже взяла его в руки и начала разворачивать. Вчера вечером Грэйсону нужно было нарисовать ее, чтобы получить подсказку в игре. Он сохранил рисунок. Положил его под подушку.

Развернув лист бумаги, Лира резко втянула воздух.

И дело было не только в том, как он запечатлел ее восхитительное бальное платье, линии шеи, изгибы тела. Не скрыл. Не преуменьшил. Дело было не в полноте ее губ или в том, как он изобразил ее распущенные волосы, словно раздуваемые ветром. Дело было в выражении ее глаз. В детально прорисованной позе. Он изобразил ее так, словно она хотела что-то сказать, словно ей было что сказать.

Грэйсон изобразил ее не только красивой, но и сильной.

И почему-то это заставило Лиру почувствовать – впервые за три года, – что, возможно, ей и не нужно было быть такой.

«Я не в порядке». Лира позволила себе это признание. Всего на мгновение она разрешила себе эту правду. Перестала бороться с воспоминаниями о каллах, выстрелах и крови. Подумала о том, как она одинока – что тогда, когда была ребенком, в том доме с мертвым телом, что сейчас.

Лира позволила себе почувствовать боль и вздохнула. По ее телу пробежала дрожь, и на этот раз приглушенный шепот в ее сознании – это вечно ускользающее от нее воспоминание – прозвучал куда яснее.

Ей удалось разобрать одно слово, произнесенное женским голосом: «Ты…»