Блестящий пол Большого зала оказался пуст, костяшки домино исчезли, а на круглом столе в самом центре стояла скрипка. Грэйсон оглядел комнату в поисках смычка и увидел его на деревянной обшивке стены. Полагаясь на опыт, он понимал: все это еще не говорит о том, что ключом к разгадке музыкальной шкатулки является музыка.

Возможно, так оно и было. Возможно, нет.

В играх Хоторнов часто встречались ловушки – кроличьи норы, в которых можно было блуждать часами. С таким же успехом ключом к разгадке могла оказаться и сама шкатулка. Или калла внутри.

Почему именно этот цветок, Джеймсон? Грэйсон не обманул Лиру, когда сказал ей, что цветок у вертолетной площадки не был частью игры, но выбор каллы для музыкальной шкатулки однозначно был неслучайным. Тогда Грэйсону пришлось тщательно подбирать слова, чтобы Лира поняла: его братья и Эйвери никогда бы намеренно не поступили так с кем-то. Грэйсон готов был поспорить на все, что у него было, что каллы – дело рук Джеймсона и что он понятия не имел, какое значение они имели для Лиры.

Поэтому главный вопрос заключался в том, почему этот цветок вообще пришел на ум брату Грэйсона. Это как-то связано с Элис. Это было ясно, как и то, что Грэйсону придется нарушить свое слово. Он дал Джеймсону время до конца игры, чтобы разобраться с угрозами, если таковые существовали, но решил, что сроки пора изменить.

Он не станет сидеть сложа руки, пока кто-то неизвестный играет с Лирой. Причиняет ей боль. Джеймсон явно не справлялся со своим заданием – а значит, справится Грэйсон.

Словно по сигналу, его часы зажужжали, оповещая об ответном сообщении на его просьбу проверить внешние границы острова.

«(БУКВАЛЬНО) ВСЕ ЧИСТО. СОСРЕДОТОЧЬСЯ НА ИГРЕ».

Второе предложение, без сомнений, было написано Джеймсоном. Сосредоточься на игре. Грэйсон пытался заставить Лиру сделать то же самое – и во многом по той же причине. Он подавил желание отправить еще одно сообщение создателям игры. Благоразумие победило.

«У тебя есть время до полуночи, Джейми, – подумал Грэйсон, – и не больше».

Грэйсон взял скрипку и смычок. Поднес инструмент к подбородку и начал играть вальс из музыкальной шкатулки. Перед ним возник образ Лиры: ее безупречные линии тела, пока она танцевала, кружась в воздухе. Но вдруг вальс сменился танго, и Грэйсон представил себе другой танец, более смелый.

Танго для двоих.

И тут в дверях Большого зала появилась Лира. Она выглядела как героиня мифа: ее темные длинные волосы были распущены, а к груди она прижимала серебряную шкатулку.

Грэйсон перестал играть.

– Что случилось? – спросил он, заметив это по ее глазам.

– Воспоминание, – ответила Лира. – Не совсем четкое. – Янтарные глаза опустились в пол. – Почему… – Она замолчала, а потом начала снова: – Почему ты нарисовал меня такой?

Грэйсону потребовалась пара секунд, чтобы понять, о чем говорила Лира, что она нашла.

– Это была часть игры.

– Нет. – Лира покачала головой. – Я не спрашивала, почему ты нарисовал меня. Я спросила, почему ты нарисовал меня такой.

На последних словах в ее голосе зазвучала легкая хрипотца.

Грэйсон не совсем понял вопрос. Он был не из тех, кто позволяет себе вольности в искусстве.

– Я просто нарисовал то, что вижу.

Лира отвернулась от него, еще раз покачав головой, отчего ее темные волосы рассыпались по спине.

– Ты невозможен! – выпалила она. – И я… – Ее тон изменился, и Грэйсон даже не знал, как его описать. – Я не в порядке.

Грэйсон мог только гадать, позволила ли она себе танцевать, но было ясно, что в ней что-то изменилось.

– Немного отпускает, правда? – тихо сказал он. – Когда разрешаешь своим чувствам просто быть.

– Не всем. – Она все еще сдерживалась.

«Значит, все-таки не танцевала», – подумал Грэйсон.

Он направился к ней, но не успел приблизиться, как Лира снова повернулась к нему.

– Нам следует вернуться к игре. – Она посмотрела на скрипку в его правой руке и смычок в левой. – Я могу позаимствовать твой смычок?

Грэйсон протянул ей его, опустив скрипку, хотя пока еще не понимал, что именно она задумала. Лира грациозно опустилась на пол, поставила музыкальную шкатулку и открыла ее. С непроницаемым выражением лица она вонзила острый конец смычка в бархатную обивку коробки, разрывая ткань.

– Интуиция, я полагаю? – спросил Грэйсон.

Бархат начал рваться.

– А может, мне просто захотелось рискнуть, – отозвалась Лира. – Или что-нибудь уничтожить.

Она отложила смычок и взялась за оторванный край подкладки.

Рискнуть. Что-нибудь уничтожить. Грэйсон не мог отделаться от мысли, что для Лиры он, без сомнений, тоже представлял определенный риск. И вдвоем они…

Надвигающаяся катастрофа.

Раздался треск.

– Нашла! – сказала Лира, выдирая остатки бархата из музыкальной шкатулки.

Грэйсон тут же подошел ближе и посмотрел на шкатулку, на то, что только что обнаружила Лира, – ее награда за риск, последствия ее желания что-нибудь уничтожить.

В металле был выгравирован символ.

– Знак бесконечности. – Лира обвела его пальцем и подняла глаза на Грэйсона. – Или восьмерка.