28 марта 1931 года

Лондон, Англия

Когда я возвращаюсь в Лондон и добираюсь до своего дома в георгианском стиле на Грейт-Джеймс-стрит, время уже позднее. Лестница и ведущий в нашу квартиру коридор погружены во мрак, и ключи в сумке мне приходится отыскивать на ощупь. Да что стряслось с медным фонарем над ступеньками? Утром нужно будет заглянуть к управляющему и сообщить о вышедшей из строя лампе – перемещаться в такой темноте попросту небезопасно! Но наконец-то мне удается вставить ключ в замок, и я с облегчением вхожу в квартиру. Это трехкомнатное жилище – мое убежище.

В светлой, отделанной белой филенкой квартире я прожила пять лет до свадьбы с Маком. Поскольку моя работа в рекламном агентстве требовала пребывания в Лондоне в рабочие дни недели, мы с мужем решили оставить жилье за собой, но дополнительно приобрели небольшой дом в Уитхэме, в графстве Эссекс. Туда мы выезжаем на выходные, хотя Мак порой сбегает и в будни, если пишет книгу или объемную статью для газеты. Теперь, когда я окончательно сменила карьеру в рекламном бизнесе на сочинительство детективов, ничто не мешает мне поступать так же.

Я пересекаю гостиную, чтобы включить светильник, и тут из тьмы доносится сиплый голос:

– Дороти?

Я визжу и разворачиваюсь на звук, одновременно нащупывая сзади на своем письменном столе, расположенном у стены рядом со светильником, резак для бумаги. На диване полуразвалившись сидит какой-то мужчина, и его фигура кажется мне знакомой.

– Мак? – спрашиваю я и, слегка успокоившись, опускаю руку, хотя разжимать ее и выпускать острое медное орудие пока не собираюсь. – Это ты?

– Кто же еще, любимая?

– Ты напугал меня до полусмерти! – отвечаю я со все еще заходящимся сердцем. – Я думала, ты только завтра вернешься!

Быстренько положив резак обратно на стол, включаю свет. Мак, однако, моментально догадывается о предпринятых мною мерах самообороны и разражается смехом:

– Собиралась зарезать меня?

– Не в этот раз, – смеюсь и я.

Муж призывно похлопывает по дивану, и я плюхаюсь рядом с ним. Он обнимает меня за плечи, и одна часть меня хочет завалиться с ним в постель и отдаться изнеможению, в то время как другой не терпится выведать новую информацию по делу Мэй – вдруг Мак все еще имеет к нему отношение. Побеждает вторая.

– Есть подвижки по Таррингтону? – для начала невинно осведомляюсь я.

– О да! Скользкий угорь наконец-то попался в сети, поэтому я и вернулся в Лондон раньше. Таррингтон под стражей, и завтра утром его депортируют в Англию. Вот редактор и послал меня вперед – освещать эпопею с нашей стороны Ла-Манша.

Я радостно хлопаю в ладоши:

– Так этому мерзавцу и надо! Поскорее бы вышла твоя статья! С удовольствием почитаю про то, как Таррингтону воздадут по заслугам.

– Признаться, поначалу, когда редактор отозвал меня с убийства Дэниелс, я расстроился. Но теперь понимаю, что все к лучшему. История с этим проходимцем не будет сходить с первых полос еще неделями, а то и месяцами.

– Кстати, о деле Дэниелс: есть какие-нибудь новости в расследовании? Хоть я и была причастна к нему всего лишь два дня, смерть бедняжки взволновала меня до глубины души.

Мак чмокает меня в щеку.

– Я-то после десятков лет работы репортером привык к преступлениям. Но ты, милая, в отличие от меня, всегда была неженкой.

Я снова смеюсь, про себя думая, что неженкой меня еще ни разу не называли. Дерзкой – да. Настырной – как же без этого. Незаурядной – частенько. Невыносимой – что ж, и такое бывает. Но всеми теми эпитетами, которыми обычно описывают представительниц слабого пола – ну почему принято считать, что все мы мягкие, женственные, робкие и нерешительные? – меня никогда не награждали. Одному лишь Маку открыта моя чувствительная изнанка – на что он имеет полное право. Ему известны все мои секреты до единого. Даже те, что я твердо намерена скрывать от остальных до конца своей жизни.

– И эта неженка с удовольствием услышала бы, что убийца Мэй схвачен. – Я не даю разговору уйти в сторону.

– Ха! Такую новость даже прожженный журналюга вроде меня услышал бы с удовольствием. – Муж зевает и продолжает ворчливым тоном: – Увы, тут мне тебя порадовать нечем: среди нашей братии лишь ходят слухи, будто французские власти могут закрыть дело на основании обнаруженного шприца. Если только семья жертвы не возбудит иск для продолжения следствия – а на это у них должны иметься приличные средства, – или же если мисс Маккарти не объявится на французской территории; жандармы, судя по всему, спишут это крайне неприятное происшествие на передозировку наркотиков или сорвавшуюся наркосделку.

Мне тошно слышать подобный вердикт оглашенным вслух, хотя, конечно же, неожиданным он для меня не является. Осмелюсь ли я позволить себе не терять надежду, что Королевам по силам изменить столь постыдное завершение расследования? Ведь я так часто обманывалась в своих надеждах.

– Это же лишь увертка, и в любом случае их объяснения – полнейшая бессмыслица! – немедленно завожусь я. – Ну зачем медсестре ехать покупать морфий аж во Францию, если такого добра навалом в ее собственной больнице? Да она наверняка колола этот наркотик больным по тысяче раз на дню и запросто смогла бы его раздобыть, возникни у нее такое желание! А если же она привезла больничный морфий на продажу, улик уж всяко должно было найтись побольше одного несчастного шприца!

– Подобное мне даже в голову не приходило, – говорит Мак тихо и серьезно, что ему, вообще-то, несвойственно.

Мне очень не хочется стричь всех под одну гребенку и причислять собственного мужа к тем близоруким журналистам, которых я вдоволь навидалась в Булони. Ведь во многих отношениях поведение Мака оказалось для меня приятным сюрпризом, мой супруг выгодно отличается от прочих. Ну сколько мужчин стало бы поддерживать своих жен, успешно строящих карьеру в бизнесе и писательстве? Впрочем, даже лучшие из нас могут впасть в грех мышления банальными стереотипами и начать навешивать на людей ярлыки. Необходимо постоянно напоминать себе, что человек отнюдь не таков, каким кажется со стороны.

– Давай будем надеяться, что появятся новые свидетельства, – отвечаю я и крепко обнимаю Мака.

– Давай, – кивает он.

А если быть честной до конца, я даже рада, что Мак больше не освещает дело Мэй Дэниелс, пускай даже из-за этого доступ к информации для меня существенно ограничивается. Его репортаж – спекулирующий на обнаружении шприца возле тела – расстроил меня неимоверно. Меня не оставляло ощущение, будто я предала Королев. С одной стороны, я убедила их заняться расследованием смерти Мэй, а с другой, мой собственный муж опубликовал статью, практически поощряющую прекращение полицией поисков убийцы. Что уж греха таить, плохо думать о Маке мне совершенно не по душе. И потому я гоню недовольство прочь и обращаюсь к положительной стороне ситуации.

– Знаешь, Мак, мне кажется, что в итоге ты оказался в выигрыше. Дело Таррингтона вот-вот загремит вовсю, а шумиха вокруг убийства медсестры уже стихает. – Я поднимаюсь с дивана. – Но, если вдруг услышишь что-нибудь интересное насчет бедной мисс Дэниелс, любую мелочь, мне будет очень любопытно послушать. Я за то, чтобы у каждой загадки непременно появилась отгадка, сам знаешь.

После чего, протянув мужу руку, я всецело отдаюсь происходящему здесь и сейчас.

– Идем в кровать?

Его лицо разом светлеет, и под густыми усами появляется озорная улыбка.

– Идем, милая. У нас ведь, если не ошибаюсь, имеется еще один заманчивый проект.