27 марта 1931 года

Лондон, Англия

Вид у коробки весьма помятый и потрепанный, и все же руки у меня так и чешутся поднять крышку и переворошить ее содержимое. И с чего, интересно, я так надеюсь, будто среди вещей Мэй, которые прислали из общежития, или тех, что она брала с собой в поездку в Брайтон, вдруг обнаружится неизвестная ранее улика?

«Это не один из твоих романов, Дороти», – приходится напомнить себе самой. Скорее всего, в коробке лежат только предметы личной гигиены, повседневные платья Мэй и пижамы; ну, может, еще случайно оставленное письмо от одной из ее сестер. Заурядные свидетельства самой обычной жизни, оборвавшейся слишком рано.

Дождавшись утвердительного кивка от миссис Ллойд и миссис Дэвис, я приступаю к делу. Найо, словно ассистент хирурга, уже стоит рядом, готовая принимать у меня каждый предмет, что я буду извлекать из посылки. На самом верху лежит сестринская форма, которую мы осматриваем внимательнейшим образом. Серое платье, белый передник и шапочка – все безупречно чистое, идеально выглаженное: Мэй явно подготовилась к очередному дежурству в больнице.

«Как же все это печально…» – я невольно задумываюсь о несбывшихся надеждах и сорванных планах бедной девушки.

А уже в следующее мгновение меня словно молнией поражает: интересно, а переживали ли подобные эмоции при осмотре личных вещей жертвы придуманные мною детективы? Увы, боюсь, я создавала лишь черствых и расчетливых сыщиков, не видевших в погибших живых людей, не испытывавших чувства утраты от их смерти.

– А помнишь, как она впервые надела форму? – переполненная воспоминаниями о Мэй, спрашивает миссис Ллойд у сестры.

– Конечно, – всхлипывает та. – Она так гордилась ею!

– Ну разве не прелестно Мэй в ней выглядела? – продолжает миссис Ллойд, обращаясь, скорее, к себе самой. Во всяком случае, мне не кажется, что она ожидает от миссис Дэвис ответа. – И вдобавок такой взрослой.

Но затем Найо разворачивает роскошное шелковое платье изумрудного цвета с глубоким декольте и зауженной талией, и в гостиной воцаряется гнетущее молчание. Сестры взирают на находку с раскрытыми ртами.

Заметив выражение их лиц, Найо торопливо провозглашает:

– Уверена, ваша сестра и в этом наряде тоже выглядела очаровательно! – С учетом неловкости момента, замечание на удивление деликатное. Пожалуй, я недооценивала подругу.

– Я не помню этого платья, – с некоторой опаской в голосе произносит миссис Дэвис.

– И я тоже, – кивает миссис Ллойд. – Оно совершенно не в духе Мэй. Слишком роскошное. Слишком затейливое. И вообще, оно ей абсолютно… – Она запинается, подыскивая подходящее слово.

– Не по возрасту? – приходит на выручку ее сестра.

– Вот именно. Это платье для более зрелых женщин. Может, его положили в коробку по ошибке?

Мне становится понятно, что миссис Ллойд и миссис Дэвис действительно толком не ознакомились с содержимым посылки. Возможно, они получили ее вскоре после исчезновения сестры, и потому им было тяжело, а то и мучительно невыносимо, как я вполне могу себе представить, даже просто перебрать вещи, что уж говорить о внимательном их изучении. Производила ли полиция досмотр этой одежды и прочих принадлежностей мисс Дэниелс? Ведь кто-то же собрал ее пожитки в Брайтоне и потом отправил их родственникам вместе с имуществом из общежития. Насколько мне известно, в помощь жандармам выделили нескольких младших полицейских из Скотленд-Ярда, да только, как видно, должной тщательности те не проявили: наверняка что-то напутали.

Но тут Найо извлекает фиолетовое шелковое платье, лежавшее под изумрудным, и комментирует высказанное миссис Ллойд предположение:

– Не думаю, что произошла ошибка. Оба платья от одного модельера – из ателье мадам Изобель.

– От мадам Изобель?! – так и ахает ее собеседница. – Да Мэй в жизни не могла позволить себе столь дорогого наряда!

Про эту знаменитую модельершу слышала даже я, хотя ее изделия мне тоже абсолютно не по карману, да и все равно я не стала бы носить столь элегантные и облегающие платья. Совершенно не мой стиль – это больше подходит для всяких там знаменитостей и аристократок. Тут в голову мне приходит еще кое-что: а смог бы заурядный полицейский опознать бренд и сообразить, что для простой медсестры крайне странно владеть подобным предметом гардероба, а уж тем более двумя сразу?

– Быть может, какая-нибудь подружка-медсестра отдала Мэй свои старые платья, – выдвигаю я другую гипотезу, вспоминая при этом, сколько одежек с чужого плеча сама переносила в прошлом.

Во время учебы в Оксфорде одна моя действительно богатая подруга то и дело оставляла у меня на кровати кашемировые кофточки, отмахиваясь от моих возражений: дескать, ей эти вещи надоели и больше не нужны. Да уж, я не понаслышке знаю, что такое быть стесненной в средствах. Тем не менее в детстве и юности обделенной я себя не ощущала: я росла единственным ребенком в доме священника, а потому никогда не испытывала недостатка в любви, образовании, чувстве общности и вере. Кого мне не хватало, так это товарищей, – то есть до тех пор, пока из Америки не вернулась моя кузина Айви Шримптон с родителями. Тогда я обрела старшую сестру, о которой столько мечтала.

Оглядев платья еще раз, я снова складываю их и вдруг что-то нащупываю в кармашке фиолетового. Положив его на стол за коробку, вне поля зрения сестер, я осторожно залезаю в карман. Судя по всему, там лежат два небольших прямоугольника из плотной бумаги. Тайком вытаскиваю их и как бы невзначай опускаю взгляд. Это использованные билеты в Королевский театр на Друри-лейн, на мюзикл по пьесе Ноэля Кауарда «Кавалькада»; на них стоит дата – 20 августа 1930 года.

Я тихонько кашляю, желая привлечь внимание Найо. Она быстренько осматривает билеты, после чего я прячу их обратно в кармашек.

– Наверное, Мэй взяла эти платья у кого-нибудь поносить. – Если на словах миссис Ллойд и цепляется за подобное объяснение, тон ее явно свидетельствует об обратном. И я вполне разделяю ее сомнения. Девушки из состоятельных семей – которые только и могут себе позволить наряды от мадам Изобель – не работают простыми медсестрами.

Затем мы с Марш открываем прямоугольную сумочку из кордовской кожи, в которой Мэй, как выясняется, хранила средства гигиены и косметику. Перебирать личные принадлежности покойной девушки, в особенности в присутствии ее сестер, кажется ужасно бесцеремонным, и потому мы торопливо осматриваем тюбики губной помады, щетку-расческу, упаковку аспирина и баночку кольдкрема, прикасаясь к предметам лишь в том случае, если они заслоняют обзор. Найо указывает на стеклянный пузырек с розовой жидкостью, а затем переворачивает его, и нашим взорам открывается этикетка: «Пепто-бисмол». Средство для лечения проблем с желудком, в том числе от тошноты.

Мы переглядываемся. Похоже, эта проблема беспокоила Мэй еще до поездки в Булонь. Внутри меня снова завывает сирена: кажется, наши гипотезы получили дополнительное подтверждение.

Однако мы еще не закончили осмотр. На самом дне сумочки обнаруживается небольшая Библия в кожаном переплете. Миссис Дэвис тут же хватается за сердце:

– Джейн, ты только посмотри… Мэй брала мамину Библию в больницу.

По щекам ее сестры градом катятся слезы. Чувствую себя ужасно: ведь это мы разбередили раны бедных женщин. Но с другой стороны, мы должны покопаться в глубинах их боли, чтобы добраться до истины.

Найо принимается перелистывать Библию, а я внимательно наблюдаю. Где-то в конце книги, среди пророчеств «Откровения», меж страниц засунуты небольшой листок бумаги и фотография. Я беру снимок, с которого мне улыбаются три медсестры. Посередине абсолютно точно стоит Мэй. А вот кто, интересно, две другие?

– Не знаете, с кем это она? – спрашиваю я сестер погибшей, протягивая им фотографию.

Миссис Ллойд достает из кармана платья очки и изучает снимок.

– Ну как же не знать, справа-то Селия. А вот другую я никогда не видела. А ты? – Она передает фотографию миссис Дэвис.

– Тоже нет, – качает та головой. – Хотя у Мэй в больнице было много подружек.

Пока женщины рассматривают фотографию, мы с Марш уделяем внимание спрятанному в Библии листку бумаги. Это выданный Мэй сертификат, подтверждающий ее право работать медсестрой. Тут я замечаю на корешке книги небольшую выпуклость и, проведя по ней пальцем, понимаю, что в этом месте шов кожаного переплета распорот. Похоже, разрыв достаточно большой, и я запихиваю туда указательный палец. Нащупываю внутри еще один клочок бумаги и с величайшей осторожностью извлекаю свою находку. Это вырезанная из газеты статья, сложенная в несколько раз и истертая.

Сестры по-прежнему созерцают фотографию, и тогда я поворачиваюсь к ним спиной и изучаю листок. От заголовка статьи, опубликованной в «Дейли геральд» 2 октября 1930 года – примерно за две недели до исчезновения мисс Дэниелс, – у меня аж мурашки по коже бегут: «Есть ли улики по делу пропавшей девушки?».

Найо тоже заметила заголовок, и мы с ней изумленно переглядываемся. Интересно, почему Мэй за две недели до собственного исчезновения тщательно спрятала публикацию о пропавшей девушке? Вот так совпадение! Я потихоньку сую газетную вырезку себе в карман.