В течение следующих десяти дней или около того я в основном только ночевал на Уоррен-стрит, что было даже к лучшему. Старая миссис Винтур больше не возвращалась к тому разговору. Она отступила за пределы старости туда, где только частично понимала происходящее. Спустя день или два она подхватила ангину и была вынуждена оставаться в постели, что, должен признаться, стало для меня огромным облегчением.

Я не мог игнорировать тот факт, что миссис Винтур несколькими скупыми фразами предостерегла меня от опасности вынашивания плотского вожделения к миссис Арабелле. И если вожделение, в котором я сам себе не решался признаться, не стало тайной для миссис Винтур, тогда кто еще мог заметить эти предательские знаки?

А в это время в городе царило приподнятое настроение, поскольку наши силы добились успехов в Джорджии, причем настолько впечатляющих, что в колонии были восстановлены общественный порядок и гражданское правительство. Однако настроение в доме Винтуров было отнюдь не радужным. Из-за прививок наши домашние финансы по-прежнему оставались в плачевном состоянии. И в довершение всех бед необходимость ухода за миссис Винтур легла дополнительным бременем на плечи прислуги, и так находившейся на пределе возможностей.

Я практически не видел миссис Арабеллу. Я столкнулся с ней на лестнице через день после того инцидента с капитаном Винтуром. Кожа вокруг ее левого глаза приобрела темно-фиолетовый, почти черный оттенок сливовой кожуры.

Вечером за ужином в ответ на расспросы судьи она объяснила, что наткнулась на открытую дверь, когда встала ночью в уборную. Миссис Арабелла говорила о происшествии меланхоличным, равнодушным тоном, словно все это приключилось с кем-то другим, на кого ей было наплевать. Судья беспокоился за нее: он опасался, что она подорвала здоровье, ухаживая за больными. Похоже, он даже не подозревал, что произошло на самом деле.

В тот вечер за столом нас было трое. Старая миссис Винтур осталась наверху, а капитан куда-то ушел. Он взял себе за правило поздно возвращаться, спать допоздна и рано уходить из дома. Впрочем, за прошедшие десять дней в тех редких случаях, когда мы с ним сталкивались, вел он себя на редкость дружелюбно. Мы раскланивались и как ни в чем не бывало обменивались общими фразами. Может, в тот вечер он был слишком пьян и вообще не помнил о нашей ссоре? Или благоразумно решил не портить со мной отношения?

Что касается Мириам, она меня избегала. Похоже, это она наблюдала за моей стычкой с капитаном Винтуром и это она была тогда на лестничной площадке, ну а теперь избегала лишних расспросов.

Связь между госпожой и служанкой может быть такой же близкой, как связь между мужем и женой, иногда даже более тесной. Мне казалось, что Мириам ведет себя со мной неприветливо и в ее глазах сквозит неодобрение. Неужели она осуждала меня за то, что я не смог защитить миссис Арабеллу или отомстить за нее? А может, она осуждала меня исключительно за то, что я знал, как несчастна миссис Арабелла?

Впрочем, я ни в чем не винил Мириам. На самом деле я винил лишь себя.

Долг указывал мне один путь, а личный интерес – совсем другой.

И хотя в конторе было полно рутинной работы, у меня не шло из головы дело Пикетта. Я знал, что должен принять решение. Грубо говоря, мне следовало или поделиться имеющейся информацией с Марриотом и Рэмптоном, а значит, и с нашими хозяевами в правительстве, или оставить Роджера Пикетта покоиться с миром и таким образом избавить Винтуров, особенно миссис Арабеллу, от расследования связей семьи с повстанцем.

В конце марта военный корабль «Ромул» привел в Нью-Йоркскую гавань караван из двадцати транспортов с продовольствием и торговых судов, вышедших из Торбея в начале января. Зимой погода делала сообщение между Нью-Йорком и Англией еще более медленным и рискованным, чем обычно.

Мистер Рэмптон прислал целую сумку корреспонденции. Адресованное мне письмо, написанное через две недели после его последнего послания, касалось исключительно работы департамента. Я не нашел ни намека на наши личные отношения и уже начал подозревать, что он выбрал меня для нью-йоркской миссии отнюдь не с целью моего продвижения по карьерной лестнице, а чтобы приговорить к своего рода ссылке.

Однако я все же получил маленькую компенсацию: мистер Рэмптон вообще не упоминал о мистере Пикетте и его шкатулке с диковинками. Я интерпретировал сие упущение как знак того, что мистер Рэмптон умывает руки. Он сделал все, что от него ожидали, а потому решил больше не прикладывать усилий для продолжения данного дела.

Если я был прав, то как лорд Джордж, так и лорд Норт вполне удовольствовались тем, что продемонстрировали готовность выполнить просьбу: первый – просьбу премьер-министра, а второй – своего поверенного в делах, который оказался зятем мистера Пикетта. Я еще не успел составить меморандум о возобновленном расследовании, но что бы я там ни написал, это навряд ли существенно повлияло бы на мнение мистера Рэмптона.

День или два спустя я приехал в форт Джордж на совещание с заместителем генерал-адъютанта. После совещания майор Марриот поймал мой взгляд и едва заметно кивнул. Мы прошли, словно ненароком, на плац. В этом перенаселенном городе по-настоящему уединиться можно было лишь в общественном месте.

– Итак?.. – Марриот повернулся ко мне лицом. – Я насчет дела Пикетта. – Я не ответил, и он нахмурился. – У вас есть новая информация?

Я со вздохом пожал плечами:

– А вы как думаете?

– Я думаю, это охота за призраками. – Майор потер левую ногу; он часто массировал раненую ногу, причем, как мне кажется, чисто машинально. – Мне больше не поступало какой-либо информации о том, что Лицо со Шрамом все еще в городе.

– А вдруг он где-нибудь в серой зоне? На Лонг-Айленде, например?

– Не исключено, если его кто-нибудь укрывает. Ну да, насколько нам известно, он вполне может быть здесь.

– В таком случае он вряд ли часто покидает свое укрытие, – заметил я. – Разве что ночью. Он слишком бросается в глаза.

– Десять к одному, что он проскользнул за линию фронта и сейчас находится где-то на Спорных территориях, – кивнул Марриот.

– Из Филадельфии ничего нового, – сообщил я. – Дом, где квартировал Пикетт, тоже пустой номер. И ни звука о шкатулке с диковинками или о заговоре с целью убить Пикетта.

– Это как бой с тенью, – сказал Марриот.

Я бросил на него пристальный взгляд. Для простого солдафона Марриот был весьма поэтичен и обладал удивительным даром рождать непривычные метафоричные образы. Как-то раз он назвал дело Пикетта погоней за облаками. Теперь он говорил о «бое с тенью». И мне вовсе не хотелось смеяться над ним. Его метафоры характеризовали наше странное расследование лучше любых слов.

Лицо майора побагровело.

– Короче говоря, чертовски сложное дело. Совершенно не за что зацепиться. И вообще, я ненавижу выполнять бессмысленные поручения.

– Тогда, возможно, нам и не стоит пытаться.

– А? Но мне казалось, лорд Джордж…

– Мы сделали все, что могли, сэр. Невозможно прыгнуть выше головы. Поэтому хочу предложить вам следующее: я представлю в сжатом виде сведения о том, что нам удалось обнаружить, и, конечно, приведу кое-какие детали, после чего мы с вами поставим под бумагой свои подписи.

– Вы действительно считаете, что этого хватит?

– Полагаю, да. Если им понадобится что-нибудь еще, они нам сообщат. А если в ближайшее время нам удастся наткнуться на что-нибудь важное, мы им доложим.

Марриот огляделся по сторонам, словно опасаясь, что нас могут подслушать:

– А вы уверены, что это разумно, сэр? И не пострадает ли наша карьера?

– С какой стати? – Я говорил вполне уверенно, ведь это был мой мир, а вовсе не мир майора; я знал ход мыслей мистера Рэмптона; я понимал как те слова, что он использовал, так и те, что опускал. – Нам нечего терять, кроме скучного времяпрепровождения в отсутствие основной работы.

Майор потер щетину на подбородке:

– Очень хорошо, сэр. Будь по-вашему. И… э-э-э… я вам крайне признателен.