Главный вопрос в этике, до настоящего времени составляющий предмет горячего спора, заключается в том: исчерпывается-ли вся нравственная деятельность мотивами симпатии и пользы, или есть еще другие двигатели нравственной деятельности, другие основы нравственности? Вот вопрос, который до настоящего времени разделяет нравственных философов на два лагеря. Посмотрим, к каким выводам приводит нас изучение душевно-больных, какое из двух учений о нравственности подтверждается наблюдением над душевными болезнями.

Сравнивая между собою меланхолика, психическая деятельность которого только угнетена, связана, и прогрессивного паралитика, разрушение психических сил которого только-что началось, мы находим между ними ту существенную разницу, что первый доступен угрызениям совести, даже преувеличенным, вследствие болезненного повышения чувствительности, а второй уже не способен к этому психическому движению. Меланхолик может страдать вследствие действительного или только мнимого нарушения тех правил нравственности, которыми он руководился всю жизнь. Но за то особенностью большинства, вернее говоря — всех душевно-больных, является неспособность вырабатывать себе правила нравственности, прогрессировать в нравственном отношении, стремиться к нравственному совершенствованию. Следовательно, сперва прекращается внутренняя работа, составляющая суть жизни всех людей, создающая правила нравственного поведения, а затем при дальнейшем ходе болезни, когда-то выработанные правила нравственности теряют свой повелительный характер, свое прежнее значение.

Чтобы правильно оценить значение повелительного, безусловного характера нравственного закона для здорового человека, необходимо изучать психическое состояние тех больных, в душе которых нет категорического императива, нет отличия между правилами нравственности и всеми остальными. Нравственно-слабоумный не обладает сочувствием к ближним; он никого не любит, кроме себя, он не может руководствоваться мотивами пользы в том же объеме, как здоровый, но этим еще не исчерпывается его отличие от здорового человека. Громадное большинство часто жертвует своими интересами, подчиняясь правилам нравственности, потому что правила эти сознаются, — правда, иногда весьма смутно, — как обязательные. Человек признает эти правила для себя священными; он сознает, что должен во что бы ни стало исполнять эти правила. В моменты наибольшего душевного волнения, при спутанности сознания, здоровый человек не забывает этих святых для него законов, которые завладевают его волею и, следовательно, оказываются сильнейшим мотивом. В. В. Верещагин, большая наблюдательность и полная правдивость которого не подлежат никакому сомнению, вот как описывает свое внутреннее состояние в наиболее опасный момент во время вылазки, при осаде Самарканда возмутившимися туземцами: «моя первая мысль была — не идут (дрогнувшие наши солдаты) — надо пойти вперед; вторая — вот хороший случай показать, как надобно пойти вперед». Если второй мотив и был честолюбие, то первый, конечно, было сознание долга. Если же мы не подчиняемся нравственным правилам, поступаем вопреки им, то испытываем более или менее сильное неудовольствие и даже страдание, хотя-бы наши интересы не пострадали от нарушения этих законов. Мы сознаем, что поступили дурно, и это сознание сопровождается неприятным чувствованием.

Нравственно-слабоумный не может усвоить себе правил нравственности, сколько бы его ни учили им. Большинство этих больных прекрасно запоминают, что хорошо и что дурно; они могут выучить самый подробный нравственный катехизис, но для них все в этом катехизисе навсегда остается мертвою буквой. Самый лучший педагог, самый лучший проповедник не выяснит им, что ложь позорна, что прекрасно любить истину, отечество и т. п.; для них навсегда остается непонятным, почему другие любят добро и ненавидят зло; для них не существует ни зла, ни добра, а есть только неприятное и приятное в узко-эгоистическом смысле; зло им известно лишь в той степени, в какой за него наказывают. Допуская даже, что многие здоровые только заучивают от других, что хорошо и что дурно, мы находим, что нравственно-слабоумные существенно отличаются и от таких людей тем, что не могут даже понять внутреннего смысла этих правил.

Конечно, прежде всего является предположение, что причиною такой психической аномалии следует считать недоразвитие сочувствия к ближним, но легко убедиться, что такое предположение совершенно неосновательно. Я ограничусь теми доказательствами, которые дает нам изучение патологических состояний нашей души14. Ни один психиатр не будет отрицать, что есть душевнобольные, способные сочувствовать радостям и страданиям ближних, способные жертвовать своими интересами для любимых ими лиц, но не способные руководствоваться мотивами долга. Самое главное, однако-же, то, что такие душевно-больные не страдают, если делают зло, не испытывают наслаждения, если случайно делают добро. Значит, внутреннее принуждение, связанное в душе человека с правилами нравственности, у них отсутствует. Добро и зло в душе их не имеют того значения, как у здоровых людей, даже тогда, когда они еще не утратили сочувствия. Особенно характерна, как я вполне в том убедился, капризная любовь к ближним у истеричных. Многие истерички очень глубоко сочувствуют некоторым ближним, любят их, жертвуют своими выгодами для других, но любовь их лишена всякого нравственного значения, не имеет ничего общего с нравственностью. Это — причуды, капризы. Для них самих непонятны добро и зло. П. Гарнье15 сообщает интересный случай платонической любви 34-х-летней девушки последовательно к двум братьям, молодым людям. Несчастная психопатка любила их страстно, жертвовала всем своим состоянием для удовольствия своих возлюбленных и, наконец, стала красть, чтобы доставить средства своему возлюбленному и его любовнице. Конечно, никто не станет прилагать понятий добра и зла к чувствованиям и поступкам этой больной.

Распространенные взгляды на сущность нравственности так не ясны и не точны, что необходимо более подробно выяснить самостоятельность понятий добра и зла. Обыкновенно, под влиянием учений позитивистов и эволюционистов, принимают, что поступки, основанные на любви к людям, нравственны, что мотивированные эгоистически — безнравственны. Первые составляют добро, вторые зло. Однако никто не решится утверждать, что поступки и чувствования сами по себе могут быть добры или злы. Все зависит от нашего отношения к ним. В природе нет ни света, ни тьмы, ни сладкого, ни горького, ни прошедшего, ни будущего, — наше сознание создает для себя эти феномены. Тем более поступки, мотивированные альтруистическими или какими-либо другими чувствованиями, сами по себе не могут быть ни добры, ни злы. И так, отнесение известных поступков в особую группу и деление их на две категории — хорошие и дурные — составляет особое самостоятельное явление в душе человека, и есть люди, в душе которых не бывает этого явления, для которых нет ни добра, ни зла, нет сознания долга делать добро и избегать зла. Больные, лишенные этой способности составляют самое лучшее подтверждение самостоятельности этого психического явления. На основании опыта, делаемого самою природою, мы можем утверждать, что ни альтруистические чувствования сами по себе, ни деятельность во имя пользы еще не составляет нравственности, что больные, способные руководиться альтруистическими чувствованиями и мотивами пользы, могут сильно отличаться от нормальных людей и считаться невменяемыми. Душевно-больные отличаются от здоровых тем, что в их душе нет самого высшего ее украшения — нравственного закона. Чем человек больше думает, чем больше приближается к совершенству, тем более он благоговеет перед величием этого высшего проявления человека. Вот почему всякий мыслящий человек повторит вслед за Кантом: „две вещи все больше и больше наполняют мою душу изумлением и благоговением, чем чаще и продолжительнее останавливается на них моя мысль, — звездное небо надо мною и нравственный закон во мне“16.

Вопрос, ослабление и разрушение каких способностей, и как приводит к тому, что больной не понимает добра и зла, не сознает своей обязанности подчиняться правилам нравственности, — этот вопрос представляет громадные затруднения, главным образом потому, что все мы восприняли более или менее глубоко современные учения о нравственной природе человека. Отрешиться от этих учений мы часто бываем не в силах. Взгляд, что человека можно считать нравственным в той степени, в какой у него развиты альтруистические чувствования, что с развитием человечества все более развиваются эти последние, что человек наследственно, путем воспитания и общежития привык считать для себя обязательным, нравственным, добрым то, что полезно человечеству, — такой взгляд сделался всеобщим достоянием, и мы не видим и не понимаем того, что опровергает это учение, унижающее человеческое достоинство. Изучая душевно-больных и лиц, стоящих на границе помешательства, я всегда удивлялся их индифферентизму к добру и злу. Изучая бред больных, их галлюцинации, я также должен был отметить, что больные нисколько не интересуются нравственным; я не помню ни одного больного, бред величия которого заключал бы в себе что-либо доброе. Действительность даже для больных с самою пылкою фантазией не подлежит исправлению с точки зрения идеала; она никогда не тяготит их, никогда они не находят свою жизнь, как жизнь человека вообще, неполною, несоответствующею более или менее ясно сознаваемому идеалу. Нельзя не обратить внимания, что при меланхолии, психозе правильно развитого мозга, одним из главных проявлений болезни оказывается бред самообвинения; при первичном сумасшествии, болезни неправильно развитого мозга, — бред преследования сочетается с бредом величия. Некоторые меланхолики страдают бредом самообвинения в безнравственных поступках, но и тут проявляется, на сколько больной ниже в нравственном отношении здорового: меланхолик страдает главным образом потому, что уверен в грядущем наказании.

Всякий нормальный человек невольно под влиянием внутренней, непреодолимой потребности стремится понять сущность окружающего его мира и главным образом смысл своего существования. Человек никогда не может удовлетвориться одною действительностью, на сколько она дается нашему сознанию, как ряд представлений. Рядом с отпечатками внешнего мира, в душе человека образуется свой внутренний мир, которому ничто не соответствует во внешнем мире, где нет ни идей, ни причин, ни целей. Поэтому в душе человека идет работа в двух направлениях — он стремится иметь возможно точные и полные отпечатки внешнего мира, т.-е. представления, и вместе с тем вырабатывает общие понятия о предметах и явлениях, воспринятых в форме представлений. Мало того, — наш разум, отвлекая только некоторые признаки многих предметов и явлений, создает идеи, воплощающие не то, что есть в действительности, а только возможное и желательное. Человек таким образом дополняет и, так сказать, исправляет действительность, измеряет и оценивает ее по отношению к идеалам.

Для нашей воли вообще нет мотивов более повелительных, чем идеалы. Только идеалы могут двигать целыми массами. Нет той силы на земле, которая может преградить путь к достижению дорогих людям идей. Если человек исправил, дополнил действительность, создал себе идеалы и полюбил их, то достижение этих идеалов для него делается обязательным. Содержание идеалов меняется, потому что они суть последние выводы из познания всего окружающего, полученные путем высших логических операций. Эта чудная способность человека — не удовлетворяться действительностью, дополнять ее продуктами собственного творчества и делать все для осуществления своих идеалов — дает нам право думать, что наши мысли суть одно из звеньев вселенной, что они не менее реальны и вечны, чем материя.

Никто не может доказать научным путем, что человек обязан любить ближних, что счастие и совершенство человечества должны быть нашим высшим идеалом. Мы считаем однако счастие и совершенство человечества высшим идеалом, определяем достоинство наших поступков, потому что понимаем назначение и цель нашей жизни, как служение человечеству. Утилитаристы не могут доказать, что нравственно, прекрасно — жить на пользу человечества, не могут даже выяснить, в чем состоит высшее настоящее счастие человека. Всякий нормальный человек вполне согласен с Д. С. Миллем, что „лучше быть недовольным человеком, чем счастливой свиньей, лучше быть недовольным Сократом, чем счастливым дураком“; но ни Милль, ни кто другой не может доказать справедливость этого заключения иначе, как метафизически. Только наши недоказуемые метафизические идеи о нашем назначении и цели нашего существования объясняют, почему для нас лучше страдать, почему нас не может сделать счастливым удовлетворение всех животных потребностей. Тем менее можно доказать, что человек должен жертвовать собою для пользы ближних, для торжества дорогих ему идей, во имя идеалов.

Признавая невозможным доказать эмпирически необходимость самопожертвования, мы вместе с Фулье должны сказать, что „самое высокое действие — это именно размышление над великим неизвестным: акт самопожертвования есть метафизическая гипотеза“17. Только высший, безусловный идеал, освещающий нам наше назначение и цель нашего существования, делает для нас прекрасною, доброю любовь к ближним, — объясняет нам, в чем состоит полезное для человечества, и почему мы должны даже жертвовать собою для счастия человечества. Только то, что относится к выполнению нашего высшего назначения, к достижению высшей цели нашего существования, входит в сферу нравственности.

Что это действительно верно, показывает изучение тех душевно-больных, которые не понимают добра и зла, которые не имеют идеалов, для руководства при определении добра и зла, не имеют нравственных правил. Они преследуют только условные цели, их слабый от рождения или ослабевший от болезни ум не подымается до высшего понимания мира, до метафизического понимания смысла жизни. В их душе нет безусловного идеала, этого указателя добра и зла, потому что они не идут дальше восприятия действительности.

При исследовании вырождающихся, неуравновешенных в психическом отношении лиц, на которых перенесенная душевная болезнь оставила некоторые следы (выздоровление с дефектом), я всегда убеждался, что они не могут — да и не стремятся — понять общего, высшего смысла жизни. Они довольствуются в лучшем случае лишь точным воспроизведением действительности; общие же идеи о причине, начале, конце и цели сущего их не интересуют и им не доступны. Особенно интересно изучение таких несовершенных лиц, если они получили высшее образование. Не могу забыть одного врача, болезнь которого долго протекала, как нравственное сумасшествие. Много часов провел я с ним, стараясь выяснить ему, что кроме приятного и неприятного, верного и ложного, есть еще доброе и злое, но все мои попытки не увенчались ни малейшим успехом. Его доводы были весьма последовательны и, нужно согласиться, вполне разумны. Он настаивал, что нет ничего, что убеждало бы его делать что-либо кроме того, что ему приятно. У него не было никаких идеалов, кроме идеала личного счастия, — впрочем, и тот был спутан. Ум, на столько несовершенный, что не может возвыситься над миром явлений и обнять общею идеею все существующее, не в силах понять, что такое долг. Вот почему нравственно-слабоумные не могут понимать добра и зла, вследствие чего им никогда нельзя выяснить, что такое долг. Чтобы показать, до какой степени может доходить неуважение к человеку у вырождающихся лиц с несовершенным мозгом, сошлюсь на опубликованную мною историю болезни больного, совершившего несколько поджогов. Несмотря на то, что он учился в высшем заведении и мог в обычных условиях жизни поступать, как вообще порядочные люди, он совершенно не понимал, какое ужасное преступление лежит на его совести: на пожаре лишился жизни его товарищ. Не могу забыть одного алкоголика, человека в общепринятом смысле хорошего, убившего в алкогольном трансе свою жену. Все мои усилия объяснить ему значение его преступления не привели ни к чему. Он настойчиво утверждал, что его жена сама виновата, что дурным своим характером она побудила его на преступление, что в сущности нужно жалеть об нем, так как за это деяние он сидел в тюрьме, в больнице, лишился места и т. д. Эти больные никак не могли понять, что человек не средство, а цель, что они сделали величайшее преступление. Таких примеров можно привести много. Поразительная неспособность понять добро и зло, отсутствие нравственного закона в душе этих больных глубоко изумляет наблюдателя: то, что для всякого нормального человека так ясно, так убедительно, — для нравственно-слабоумных положительно не доступно.