Учением о нравственности занимались великие умы, которыми высказано так много предположений, что остается только выбрать между самыми противоречащими взглядами то, что наиболее подтверждается Фактами.

Между различными объяснениями происхождения и значения сочувствия наиболее верно учение Гюйо5. Жить значит действовать. Человек невольно, по свойству своей природы, ищет деятельности для всех своих сил, для всех своих способностей. Чем более в нем жизни, следовательно, чем здоровее его нервная система, тем более обширна и интенсивна его деятельность вообще. Когда сил больше, чем нужно для сохранения и поддержания собственной жизни, когда их больше, чем нужно для индивидуальной жизни, человек, стремясь дать исход своим силам, т. е. действовать, Функционировать всеми своими способностями, начинает жить родовою жизнию, т.-е. жизнию человечества. Quand on vit beaucoup, on ne vit pas pour soi seul, говорит вполне верно Гюйо. Человек, любящий умственную деятельность, не может думать только для себя, он стремится сообщить свои мысли другим. Сильное чувствование — как радость, так и горе — стремится передаться ближним, увлечь их в том же направлении. У человека нормального, т. е. с здоровой нервной системой, по удачному выражению Гюйо, больше слез, чем нужно для оплакивания собственного горя, больше веселости, чем нужно для собственного счастия. Нормальный, т. е. здоровый человек необходимо также должен работать, — иначе воля его будет бездеятельна, а работать невозможно иначе, как с другими и не для одного себя. И так, избыток психических сил ведет к тому, что люди думают не только о себе и для себя, но и о ближних и для ближних, чувствуют не только собственные радости и страдания, но и живут чувствами своих родных, соотечественников и, наконец, всего человечества, работают не только для себя, но и для родных, соплеменников и всего человечества. Наконец,у натур, богато одаренных, высшего чувствования — любви — так много, что они могут любить ближних, как самих себя. Человек один между животными6 обладает сочувствием к страданиям людей и животных, притом на столько интенсивным, что иногда жертвует своими эгоистическими интересами для прекращения страданий ближних. Относительная величина, а потому и количество работы нервной системы человека сравнительно с животными объясняют нам возможность сочувствия в душе человека. Гюйо в подтверждение своих взглядов указывает на эгоизм евнухов, стариков и детей, т. е. лиц, психические силы которых недостаточны для того, чтобы жить жизнью других. К сожалению, этот гениальный мыслитель не знал психиатрии, которая дает самые убедительные доказательства справедливости его теории. Изучение душевно-больных приводит к заключению, что наиболее тонкий и точный показатель ослабления психических сил — это ослабление любви к ближним. Едва-ли нужно доказывать, что любовь к ближним есть основа всей добродетели.

Мы знаем, что есть не мало несчастных, которые способны к умственному развитию, но несовершенство мозга, недостаточность психической организации которых выражается только в том, что они не способны сочувствовать страданиям других. Вся деятельность этих нравственно-слабоумных или, как их еще называют, страдающих нравственным помешательством (Moral Insanity) направлена к достижению собственных, грубо-эгоистичных наслаждений, при чем они, конечно, не останавливаются ни перед чем, кроме страха за собственные интересы. Жизнь этих несчастных, обделенных природою, — самое жалкое существование, даже при самых счастливых внешних условиях. Такие нравственные уроды действительно одарены несовершенною нервною системою, а потому и на столько бедны психическими силами, что этих последних хватает только на чисто-индивидуальную жизнь. Почти без исключения это потомки душевно или нервно-больных, пьяниц и т. д.

Вследствие недоразвития или ослабления и утраты альтруистических чувствований душевно-больные не способны к социальной жизни: это их глубокое отличие от здоровых. Преступные люди тоже не способны к общественной жизни, но душевно-больные в этом отношении стоят неизмеримо ниже даже преступников. Самое возмутительное, жестокое и несправедливое обращение с ними прислуги (теперь, к счастию, это бывает очень редко) никогда не вызывало между ними общего, дружного протеста, а лишь месть, со стороны некоторых за личные обиды. Устроить что-либо сообща, даже самое легкое дело, напр., вечеринку, любительский спектакль, без руководства здоровых душевно-больные не могут, вовсе не от того, что им не хватает уменья, знаний, сообразительности, а только потому, что они всегда живут лишь личною жизнию.

Эта неспособность жить жизнию человечества особенно резко бросается в глаза в тех случаях, когда больной весь поглощен умственною работою, когда все его силы отданы умственному творчеству. Тогда как здоровый автор находит величайшее наслаждение в том, чтобы сообщить свои идеи другим, душевно-больной во всем своем труде ничем не интересуется, кроме своего я. Едва-ли нужно прибавлять, что нет более самолюбивых авторов, как душевно-больные. Повидимому, этому противоречит только то, что душевно-больные вообще крайне снисходительны к мнениям других. Проф. Фрезе7 даже видит в этом превосходство душевно-больных над здоровыми, что, конечно, совершенно не верно. Терпимость, снисходительность душевно-больных к чужим мнениям зависит с одной стороны от безучастия всякого больного ко всем остальным, а с другой — от презрения к ним. Почти все душевно-больные считают своих сотоварищей сумасшедшими, дураками, притворщиками и т. п.

И так, сочувствие ближним, вытекающая отсюда любовь к людям и все добродетели, в основе которых лежит эта любовь, свойственны людям в той степени, в какой у них психических сил более, чем нужно для удовлетворения чисто - эгоистических потребностей. При упадке психических сил, который зависит от страдания нервной системы, раньше всего угасает сочувствие. Чем выше, чем совершеннее психическая организация, тем более человек способен любить человечество.

Как известно, многое в нравственности основывается не на любви к ближним, а на других началах. Это давало основание некоторым мыслителям, наприм. Гельвецию8, утверждать, что человек совершенно не может любить ближних, что вся нравственность вытекает из стремления к пользе. Не вдаваясь в разбор утилитаризма, можно согласиться, что многое в области нравственности обусловлено стремлением к пользе. Многие душевно-больные, как было указано, не могут жертвовать удовольствиями настоящего для удовольствий в будущем, как бы интенсивны и продолжительны ни были эти последние. Следовательно, такие больные не могут быть нравственными даже в смысле утилитаристов.

Некоторые ясно понимают, как нужно поступать, чтобы достигнуть своих целей, наприм., чтобы выйти из заведения для душевно-больных. Воздержность, верность своему слову, кроткое обращение с окружающими — все это, конечно, обусловлено главным образом расчетом. Однако многие душевно-больные, вполне понимая, как нужно поступать, положительно не могут руководствоваться правилами, ими же одобряемыми. Главная тому причина — это относительное усиление низших чувствований и облегченное возникновение аффектов. Низшие чувствования всегда более импульсивны, чем высшие. Страх, злоба даже у хорошо владеющего собою легко переходит в аффект; любовь к истине, самоуважение лишь в исключительных случаях влекут к аффектам. Кроме того сильная психическая организация, а следовательно, и сильная воля выражается именно в том, что воля овладевает течением психических процессов, а потому прекращает или, по меньшей мере, уменьшает аффекты. Аффект — это нарушение хода психических процессов, направляемого волею. Очевидно, чем сильнее воля, тем чаще она будет управлять ходом психических процессов. Не менее ясно, что при ослаблении психических сил, которое вызвано отравлением или душевною болезнию, воля не может уже управлять течением психических процессов, а потому заболевший становится игрушкой аффектов.

Между вырождающимися субъектами можно встретить не мало несчастных, одаренных и умственными силами, и даже высшими чувствованиями, не чуждых желания быть полезными ближним. Однако им никогда не удается устроить свою жизнь так, чтобы не быть в тягость обществу. Из школы они уходят, не окончивши курса, в избранной профессии никогда не достигают совершенства, часто переходя от одной профессии к другой. Семейная жизнь их оканчивается весьма печально. Их увлечения, неустойчивость, непостоянство — все это только нарушает спокойствие их сограждан. Если такие люди не лишены талантов, наприм., красноречия, то они некоторое время имеют влияние на окружающих, но, наделав более или менее зла, они кончают свою карьеру окруженные презрением и негодованием. Стоит только припомнить карьеру Гордона и его участие в разрушении Лондона.

Конечно, эти психопаты не способны любить человечество. Что бы ни утверждали утилитаристы, психиатр, обращавший внимание на нравственную сторону душевнобольных, не может согласиться, чтобы без любви к людям можно было быть хорошим, настоящим человеком. Но мы знаем, что есть не мало дельных людей, эгоизм которых не мешает им быть полезными членами общества. Такие люди, разумно понимая свою пользу, устраивают прекрасно собственную жизнь и бывают полезны другим, на сколько это необходимо для достижения их собственного счастия. Душевно-больные не могут быть добродетельны даже в этом смысле, потому что ослабленная воля ведет к повышенным аффектам. Если даже мотивы настоящего и не достигают той силы, чтобы вызвать аффект, все-таки они бывают черезчур сильны, чтобы победить соображения о собственной пользе, представления о ближайших удовольствиях. Рассуждая совершенно правильно о целях и средствах для их достижения, многие больные, даже не находясь во власти аффектов, почти всегда поступают именно так, как не следует поступать для достижения намеченных целей. Одним словом , мотивы пользы, играющие столь важную роль в жизни здоровых людей, лишь редко обусловливают деятельность душевно-больных.

Чувствования, вызываемые состоянием нашего тела, восприятиями органов чувств, всегда сильнее воспроизведенных чувствований; элементарные, простые чувствования сильнее высших, идеальных9. Если бы человек руководствовался лишь относительною силою чувствований, наполняющих его душу в данный момент, мотивом его действий всегда были бы низшие чувствования. Однако даже самые невоспитанные, грубые люди в большинстве случаев руководствуются не сильнейшими относительно чувствованиями, а более слабыми. Это происходит от того, что воля, направленная внутрь, т.-е. на ход психических процессов, другими словами — внимание, вызывает на поверхность сознания целый ряд представлений и сопряженных с ними чувствований, которые в своей совокупности часто оказываются сильнее первого элементарного чувствования. Внимание вызывает воспоминания о том, что поступки, обусловленные данным низшим мотивом, вели за собою страдания, оно вызывает представления об угрожающем наказании, о вредных последствиях для здоровья, спокойствия и т. д. Опыт прошлого, привычка, привитая воспитанием, цель которого, по счастливому выражению Джемса Милля — „сделать человека, на сколько это возможно, способным создать как собственное счастие, так и счастие ближних“, все это обусловливает для человека возможность очень часто руководствоваться не низшими чувствованиями, сильнейшими в данный момент, а мотивами пользы. В той степени, в какой воспитание выработало эту способность, субъект при заболевании душевною болезнию еще может руководствоваться мотивами пользы. Сдержанные, благовоспитанные, порядочные в общепринятом значении этого слова субъекты не редко еще долго сохраняют эти выработанные воспитанием и жизнию качества. Напротив, те больные, которые и до болезни не были способны руководствоваться мотивами пользы, при заболевании душевной болезнию совершенно не могут противостоять случайным мотивам непосредственного наслаждения.

Самый резкий пример того, к чему ведет неспособность руководствоваться мотивами пользы, т.-е. продолжительного наслаждения, но только в более или менее отдаленном будущем, представляют страдающие врожденным нравственным слабоумием. Эти больные, даже если они способны правильно рассуждать о своем положении, поступают так, как мог бы им посоветовать только их злейший враг. Они делают все для того, чтобы их нельзя было освободить из заведения, выйти из которого они страстно желают. Мало того, — значительную часть жизни они проводят в буйном, т.-е. худшем отделении и даже в изоляционных комнатах, которые во многих заведениях не лучше обыкновенного карцера. Даже трудно себе представить, как человек, понимающий, что ему вредно и что полезно, может устроить свою жизнь самым печальным для себя образом. Правда, эти больные не понимают интересов своих ближних, но они отлично сознают, что заключение в изоляционной комнате есть самое неприятное, что может быть в их жизни, отлично знают, как нужно вести себя, чтобы находиться в отделениях для покойных больных, пользоваться относительной свободой и вообще теми удобствами, которые заведения могут дать покойным, безвредным пациентам. Почему же они не могут достигнуть желаемой цели, почему не могут руководиться мотивами пользы? Наблюдая этих больных, мы постоянно видим, что самые ничтожные мотивы удовольствия овладевают всем их сознанием. При отказе в просьбе, обращенной к врачу или надзирателю, больной сердится и бранится, хотя и знает, что это не будет иметь полезных последствий; при противодействии со стороны служителя, больной не может не подраться; когда ему скучно, он не может отказать себе в удовольствии дразнить, ссорить других больных. Ничтожное удовольствие, доставляемое этим развлечением, для больного-более сильный мотив, чем все продолжительные удовольствия, которые он испытывал раньше, когда был в отделении для покойных, и тех, которые он мог бы испытывать по выписке из заведения.

Для моралистов всегда представлялось неразрешимой загадкой, как люди могут предпочитать вредное полезному, хорошее дурному, почему так часто люди, даже когда счастие легко достижимо, поступают во вред самим себе. Самое простое разрешение этого противоречия то, что неспособность руководиться мотивами пользы зависит от невежества и малого умственного развития. Весьма категорически высказал этот взгляд Сократ10, утверждавший, что нравственность основана на знании и благоразумии. Однако неосновательность такого толкования была очевидна для большинства моралистов. Кроме того опыт над душевно-больными, создаваемый самой природой, учит нас, что не состояние умственных сил определяет способность руководствоваться мотивами пользы. Внимание не достаточно сильно для того, чтобы в сознании с должною ясностью удерживались представления о будущем, о последствиях настоящего поступка. Если же внимание и останавливает в сознании все эти представления и сопряженные с ними чувствования, то достаточно непосредственного восприятия и связанного с ними чувствования, чтобы течение представлений совершенно изменилось: бывшие в сознании представления вытесняются новым случайным восприятием, больной живет опять только настоящим и поступает по мотивам наличного удовольствия. Вследствие слабости внимания больной не может долго думать об отдаленной цели, не может подавить в себе представлений, вызываемых действительностью. Что ослабление внимания есть одно из первых и главных проявлений патологического состояния нервной системы, доказывается многими фактами. Мною это явление доказано экспериментально11. Значение внимания в сфере нравственности особенно последовательно было развито Мэн-де-Бираном, который совершенно верно определил внимание, как нравственную способность. Из современных моралистов Марион высказал взгляд на значение внимания, вполне подтверждаемый психиатрией. Он говорит: „порок не есть в сущности незнание, а рассеянность“12.

Таким образом не упадок умственных способностей, а ослабление воли — вот причина, почему душевная болезнь раньше всего делает человека неспособным руководствоваться мотивами пользы. Понятно, что при дальнейшем ходе больной утрачивает способность здраво рассуждать о собственной пользе. Ослабление воли необходимо должно вести к безрассудным поступкам даже при сохранении умственных сил. Только ослаблением воли можно объяснить безрассудные поступки при так называемом резонирующем помешательстве. Крафт-Эбинг13 вполне правильно относит резонирующее помешательство к расстройствам воли, а не умственной деятельности. Иначе и нельзя объяснить этого странного явления: больной прекрасно рассуждает, а поступает безрассудно. Очевидно, он руководствуется впечатлениями минуты, а затем свои умственные способности употребляет на объяснение и оправдание своих поступков.

Итак, при заболевании нервной системы ослабевает и наконец совершенно утрачивается чувство симпатии, а следовательно, и все альтруистические чувствования. Вместе с этим ослабевает и воля, а потому больной не может преследовать отдаленных целей, не может руководствоваться мотивами пользы. Следствием ослабления этих психических процессов является разрушение нравственной личности, неспособность к самостоятельной жизни в обществе. Для нас особенно важно установить, что ослабление нравственности есть первый и иногда единственный симптом болезненного состояния нервной системы. Психологический анализ душевной болезни выясняет нам главные элементы, главные основы нравственной стороны человека: объясняя причины нравственного падения душевно-больных, мы находим, какие психические процессы подверглись болезненному изменению, а следовательно, выясняем психологические основы нравственности и, что особенно важно, находим ближайшую, непосредственную связь между деятельностью организма вообще и нервной системы в частности, и нравственною сферою человека.