23 июля 1990 года; Москва, СССР

ИЗВЕСТИЯ: Атомная энергия для Арктики

Вчера на стапелях ордена Ленина Балтийского судостроительного завода имени Серго Орджоникидзе состоялась торжественная церемония закладки корпуса головной плавучей атомной теплоэлектростанции «Академик Ломоносов» — первой в мире ПАТЭС.

Событие знаменует создание совершенно нового типа генерирующих мощностей. Станция предназначена для снабжения электроэнергией отдаленных поселков, промышленных центров, портов и инфраструктуры, находящихся в отрыве от основных сетей, где строительство наземных станций экономически нецелесообразно. В первую очередь такие энергоблоки призваны обслуживать нужды Северного морского пути.

В основе энергоустановки — два реактора КЛТ-40, уже зарекомендовавших себя на атомных ледоколах «Таймыр» и «Вайгач». Суммарная электрическая мощность головного блока составит 35 мегаватт.

В планах советской промышленности — построить серию из семи подобных ПАТЭС. Этого будет достаточно для круглогодичного обеспечения энергией всего советского Заполярья. Параллельно с закладкой первого корпуса в Ленинграде ведется подготовка к строительству второго на «Севмаше».

Главная проблема на пути большой серии — загруженность отечественных верфей. В связи с этим прорабатывается возможность передачи заказов на корпуса иностранным государствам, в частности Финляндии, имеющей успешный опыт строительства корпусов для атомных ледоколов.

К советским ПАТЭС уже проявили интерес иностранные заказчики, в том числе из капиталистических стран. Это неудивительно: советская гражданская атомная индустрия — самая передовая в мире. СССР строит атомные энергоблоки в десятках стран и обладает безупречной репутацией.

Особый интерес к плавучим станциям проявляют островные государства, испытывающие дефицит электроэнергии, но не имеющие возможности возвести полноценную наземную станцию из-за логистических сложностей. Советские ПАТЭС способны стать оптимальным решением: СССР мог бы строить их большой серией и, размещая в разных уголках мира, поставлять электроэнергию на берег.

— Скажите мне, товарищи, — я оглядел собравшихся в этот день на заседании Политбюро коммунистов. Ну или «коммунистов», тут уж без поллитры хрен разберешься, — а мы можем вообще создать систему торговли, в которой бы не крали в таких масштабах? Нет, я не говорю про выведение новых кристально честных «хомо-коммунистикус» из пробирки, у которых будет врожденная аллергия на взятки. Но хотя бы так сделать, чтобы воровство в каких-то рамках держалось. Чтобы оно саму систему распределения товаров народного потребления не уничтожало своей деятельностью! Что скажете, товарищ Прокофьев, возможно это? Хотя бы теоретически?

— Сложно сказать, товарищ генеральный секретарь. Теоретически возможно. Практически, в тех условиях, которые имеются сейчас, — думаю, что нет, — Прокофьев, после того самого памятного разговора на открытии Ховринского парка, был повышен до первого заместителя Московского горисполкома и, кстати, немало помог на этом посту начавшемуся расследованию.

— Хороший ответ. Честный, спасибо за него, — я повернулся к главе МВД: — А милиция наша доблестная, работа которой трудна и как-то не видна на первый и даже на второй взгляд, что скажет?

В отличие от предыдущего раза, когда торговое дело в Москве расследовало КГБ, этот раз его отдали тому, кому и положено по закону, — то есть милиции. Местному варианту ОБЭП, если быть точным, не зря же его создавали.

— Сложная, закрытая система, товарищ генеральный секретарь, — Астафьев услышал в моем голосе недовольство, но, если честно, то, конечно, тут не к милиции были главные вопросы. К каждому продавцу же не приставишь по надсмотрщику. — Даже сейчас, имея признательные показания части фигурантов, мы не до конца понимаем весь масштаб коррупционной схемы.

— Я думаю, вы несколько драматизируете, Михаил Сергеевич, — вступился за советскую систему Лигачев, ну понятно, ему по должности положено. — У нас на 1990 год запланировано, что в Москве уже 34% всех покупок в рознице будут осуществлены карточным способом. К концу следующей пятилетки доведем этот показатель до 80–90%, и острота проблемы снимется сама собой.

С 1991 года согласно утвержденному постановлению Правительства СССР все покупки дороже 100 рублей должны осуществляться исключительно через сберкассу. Либо через кассу по платежному поручению, либо просто картой — наличку банально не будут принимать. А покупки от 500 рублей — только с именной «авторизацией», то есть по предъявлению документа, с обязательным занесением данных человека в базу, чтобы было видно, кто, где и когда покупал.

Ну, во всяком случае, такая задумка имелась. Конечно, это не делало единомоментно все «левые» рубли, имевшиеся на руках у разного рода «махинаторов», бесполезными, но реально превращать черный нал в физически товары с каждым годом у нас становилось все сложнее и сложнее.

Не, понятно, что все равно существовали схемы отмыва через самозанятых, но там, во-первых, налоги после 1000 рублей месячной прибыли были конские, а во-вторых, это все равно оставляло след в «системе» и при желании выявлялось. Так что, конечно, Егор Кузьмич был в некотором смысле прав, вот только нормальный результат хотелось всё же иметь уже сегодня, а не «через пятилетку».

— Что по Коваленко? Какой приговор будет просить прокуратура? — Коваленко — это объявленный «лидер преступного сообщества», в миру начальник управления торговли при Мосисполкоме. Проклятая должность, предшественника Коваленко, Трегубова, в 1984 году посадили на 15 лет, этот деловар явно не получит меньше. Генпрокурор тут же подтвердил мои мысли.

— Думаю, пятнадцать лет здесь будет адекватным наказанием по совокупности преступлений. Конечно, можно попробовать и на высшую меру наказания дотянуть, если учитывать общественную опасность совершенных деяний, вовлечение большого количества людей… — Я отрицательно качнул головой. Расстреливать за экономические преступления — это как-то сомнительно. Хотя, конечно, ущерба он по совокупности нанес куда больше, чем любой маньяк. А уж какое обилие ценных вещей было найдено у него дома при обыске: тут и золото, и картины, и всякий импорт дорогой, начиная техникой, заканчивая алкоголем. И ведь явно человек не скрывался особо: когда к нему пришли, не тушевался, карами всякими грозил, только когда вместе с ментами еще и камеру телевизионную увидел, понял, что всё, это амбец ему приехал.

А вообще, конечно, ситуация — за исключением отдельных эксцессов, пусть даже весьма масштабных — потихоньку выправлялась. Тут Лигачев был прав, время играло нам на руку. Просто так оно всё достало уже, просто невозможно…

Из еще не упомянутых мер — кроме перевода населения на карточный расчет, борьбы с самим товарным дефицитом, уменьшения всеми силами денежного навеса, посадок регулярных, открытия большего количества торговых точек, создания дополнительных контролирующих органов и запуска горячих линий, где можно было жаловаться «не отходя от кассы», развития автоматической торговли и торговли с доставкой и прочего, прочего, прочего — у нас активно разрабатывалась система товарного контроля. Где образовывалось больше всего дыр в системе распределения ТНП? Между оптовой базой и магазином. Тут пересорт, там усушка, утруска, там сахар воды набрал, а тут — сметану молоком разбавили.

И вот в скором времени — к сожалению, когда именно всё заработает, пока сказать было невозможно — должна была появиться «цифровизированная» система сквозного учета товара. Чтобы было теоретически можно проследить путь любой единицы товара от фабрики до покупателя. Прямо сейчас под это дело создавался софт, тянулись сети, магазины и склады оборудовались терминалами, считывателями штрих-кодов и так далее. Плюс этот процесс должен был облегчиться благодаря массовому переходу на штучный товар и уходу от весового.

Не всегда такой переход был прост. Например, требование мясокомбинатам выпускать колбасу в таком формате, чтобы ее не нужно было резать в магазине — небольшими кусками, фабрично упакованными и с заранее проставленным весом и ценой — вызвало сопротивление производственников: им производить стандартную номенклатуру было проще. Ну и махинации на штучном товаре устраивать сложнее, что тоже нравилось далеко не всем. И так буквально по каждой группе ТНП вылезали свои собственные нюансы, и это если только продтовары брать. А ведь были еще промтовары, там еще вопрос качества на первое место вылезал.

И всё равно, положа руку на сердце, можно было смотреть на всю ситуацию глобально с оптимизмом. Да, вероятно, придется посадить еще не одного «заведующего торговлей», но в целом дело двигалось в правильном направлении. На этой позитивной ноте общение с товарищами можно было бы и закончить, но переговорить с глазу на глаз попросил Егор Кузьмич…

— Зачем тебе это? — Когда мы остались наедине, прямо спросил Лигачев. — Зачем тебе постоянно действующий Верховный совет? Чем тебя не устраивает существующая модель? Зачем ты хочешь создать, как у капиталистов, прослойку профессиональных политиков-болтунов?

— Кроме того, что в нынешней форме наш парламент является чистой профанацией? Служит только чтобы КПСС могла в любой момент заявить, что, мол, у нас вся власть принадлежит народу? — Забавно. Вот никогда не считал себя приверженцем парламентаризма, скорее наоборот, и вот настал день, когда я на полном серьезе убеждаю товарищей в необходимости повышения значимости этого коллективного представительского органа. Феерия. Воистину, никогда не знаешь, куда жизнь вильнет завтра.

— Не трогай КПСС… — начал было отвечать Лигачев, но натолкнулся взглядом на мое скептическое выражение лица и оборвал фразу на полуслове. — Да, помимо этого.

— Это сложный вопрос. Ответ на него тебе может не понравиться.

— А ты объясни. Я вроде бы не совсем дурачок из подворотни, умею принимать аргументы, если они действительно имеют вес.

— Хорошо… — Я задумчиво почесал шею. Мелкий ночью кричал, я плохо спал, утром брился совершенно автоматически, и теперь в паре мест щетина была чуть длиннее, чем следовало бы. — Ответь мне на такой вопрос. Стал ли СССР, если брать с 1985 года, сильнее? Стали ли люди в нашей стране жить лучше? Можно ли сказать, что глобально наша страна идет правильным курсом?

— Это три вопроса, — мимоходом подколол меня Егор Кузьмич, но потом честно ответил на все три вопроса. — Да, да и да.

— И вот дилемма: народ Союза меня поддерживает, опросы всё говорят, что граждане тоже поддерживают курс, что улучшение вокруг видны невооруженным глазом, а вот наши… Ну, назовем это политические группы, почему-то в массе своей против меня.

— Ты перебарщиваешь. Кто против? На Политбюро — все «за». В ЦК — тоже проверенные товарищи сидят…

— Егор, не нужно мне лапшу на уши вешать. Я прекрасно осведомлен о настроениях на среднем уровне среди партийцев. Это, кстати, твоя недоработка. Ты же у нас за кадры отвечаешь, вот и расскажи мне, какие слухи среди первых-вторых секретарей ходят. Давай с тобой вместе «голоса» подсчитаем, на кого можно опереться будет в случае кризиса, а на кого — нет.

Быстро пробежались с нашим «главным по кадрам» по разным «группам влияния», имевшимся в Союзе. Он выслушал мои аргументы и согласился, что за пять лет я успел отдавить слишком много мозолей.

— А я тебе говорил, не нужно так активно педалировать болевые точки, — скривился Лигачев. Я вздохнул, бросил взгляд на часы — стрелки показывали без пятнадцати десять, — встал, подошел к сейфу, достал оттуда бутылку «юбилейного» и две рюмки. Молча разлил янтарную жидкость и взял одну себе. Егор Кузьмич только неодобрительно мотнул головой и взял вторую.

Немедленно выпил.

— На хрена тогда было в генсеки идти, если ничего не менять? Вон выбрали бы тогда Гришина, а потом после него еще какого старика и…

— И глядишь, как раз к 1990-му году инфляционный навес обрушился бы и похоронил бы под собой советскую экономику, — поморщившись, поддакнул мне в тон собеседник.

— Так и было бы. Зато все остались бы довольны и при своих привилегиях, как при Ильиче. А то, что в магазинах полки пустые были бы, да союзники наши потихоньку начали бы на запад отползать — это такие мелочи…

— Ты не перебарщивай. При Ильиче была стабильность, его люди любили.

— Ага, и партийцы Ильича любили, за то что он никого не трогал, и можно было спокойно свои делишки мелкие проворачивать, не опасаясь того, что за тобой придут. А тут Горбачев — сволочь такая, накрутил контролирующих органов. И КПК, и народный контроль, всякие горячие линии, «комитет» опять же «добро» получил на разработку партийцев. За это ли наши деды революцию делали? — Я уже откровенно издевался, но Лигачев моего шутливого тона не принял.

— И что, какой план? Упразднить КПСС? Ввести многопартийность? Демократические выборы?

— Нет, конечно. СССР не может существовать без КПСС. Партия — это арматура, которая всё держит вместе. Убери ее — и всё развалится. Просто… — Я замолчал, подбирая слова; чтобы «закрыть паузу», разлил еще по рюмке коньяка. — Просто я устал бороться с системой. Сколько прошло лет со времени прошлой чистки? Три года всего! Три! В 1987 году казалось, что всё, оппозиция повержена, можно заниматься важными практическими вопросами, не думая, что тебе может нож в спину прилететь. И что теперь? Опять чистку устраивать? Как Сталин? Раз в три года менять ЦК? Старых расстреливать, набирать новых? Ждать, пока очередное «поколение» не захочет дожидаться своей участи и не отравит тебя к ебеням матери? Или взорвет. Так чего ждать — вот уже попытались, только чудом уцелел. А между прочим, два десятка человек, которые во время крушения погибли, их-то за что вообще убили?

— Ты драматизируешь. Подковерная борьба за власть была всегда и везде. И будет.

Ну да… Только как объяснить человеку, что не в каждой стране эта подковерная борьба может эту самую страну развалить на куски. Никак. Не поймет же и не поверит. Я бы и сам не поверил, зная текущую обстановку и не зная о другом варианте хода истории.

— Хочу создать некий политический противовес. Чтобы наши партийцы помнили, что и на них есть управа. Конечно, разрешать другие партии не будем, разве что как в Китае, — но это профанация, не для того республиканские партии упраздняли, чтобы теперь новые создавать. А вот сделать упор на избрании в Верховный Совет беспартийных было бы очень полезно. Знаешь, как в народе говорят: «На то в озере и щука, чтоб карась не дремал».

— И что будет делать обновленный Верховный Совет? — Видимо, сама мысль о том, чтобы сбацать полноценный парламент вместо имеющегося сейчас огрызка, внутреннего протеста у Лигачева не вызвала. Интересно, а как в реальности Горби этот вопрос продавливал? Явно же далеко не все были в восторге от его идей. Или такой был тогда реформаторский угар, что партийцы оказались готовы менять всё подряд, лишь бы менять… Странная ситуация…

— Он будет формировать государственную систему власти. Отдельную от партийной, — вот это была самая тонкая часть. Фактически ведь я покушался на полномочия КПСС. Сейчас партия контролировала работу Парламента на сто процентов, но в будущем я хотел получить не только в обратную сторону орган контроля над партией, который бы находился вне ее системы, но и реально параллельную ветку власти. Чтобы министров утверждали в Верховном Совете, чтобы глава Верховного Совета был реальным главой государства. Глядишь, и вовсе потом можно будет поговорить о разделении функций госуправления: оставим КПСС подбор кадров и идеологию, а текущее управление отдадим советам и исполкомам. Осталось это всё только как-то протащить через Съезд. Явно же всё это будет на Съезде решаться.

— Ты знаешь, — Лигачев ткнул указательным пальцем мне в грудь. Выглядел этот жест крайне фамильярно, даже хамски, учитывая всё же наши рабочие отношения начальника-подчиненного, но дальше он сказал то, что заставило меня задуматься: — Если бы это предлагал не ты, я бы высказался против. Первым бы встал в оппозицию. То, что ты делаешь, прямо посягает на власть Коммунистической партии. Сегодня постоянный парламент, завтра партии разрешить одни-другие, потом, глядишь, президента начнем избирать, как в Америке, и КПСС уже совсем ненужной станет.

— Да ну, ты загнул, — попытался я всё перевести в шутку, но получилось откровенно натянуто.

— Но за эти пять… пять с половиной лет ты показал, что знаешь, что делаешь. Настолько, что у меня иногда мурашки по коже бегают. Ты же не думаешь, что никто не замечает твоих «случайных» распоряжений, что все вокруг, например, всерьез поверили, что учения по землетрясениям совершенно случайно назначены были в нужный день, час и даже минуты, когда Спитак тряхнуло? Я поспрашивал аккуратно. Следы ты попытался замести, конечно, но те, у кого есть мозги, уши и глаза, всё видят. И таких случаев было много. Не всегда я могу их понять, но даже те, что очевидны… Я не знаю, как ты это делаешь, — было видно, что Егор Кузьмич очень долго держал это в себе и сейчас его просто несет. Бывает такое, когда с нарезов срываются даже железные люди. — Может, мне не положено знать. Может, там какие-то у тебя гадалки сидят или ты сам будущее прозреваешь — это не важно.

— А что важно?

— Считай, что ты доказал, что… — Лигачев нервно хмыкнул: — Что «податель сего действует строго на благо Франции». Что твои действия дают положительный результат. Я тебе верю. В тебя верю, как бы мне, старому материалисту, ни было странно это говорить. Я тебя поддержу. До самого конца. Но если ты налажаешь, я тебя на том свете достану. Заберу у чертей вилы и буду тебя персонально ими тыкать до конца вечности. Ты меня понял?

Я кивнул и просто сказал:

— Спасибо, — сделал шаг и обнял Лигачева. Иногда есть моменты, когда ничего лишнего говорить не нужно.