Происхождение: Рим

B. 100 ГОД НАШЕЙ ЭРЫ

D. 170 Г. Н.Э.

В 66 году н. э., когда Тразее грозил почти верный смертный приговор, Арулен Рустикус предложил расколоться и спасти его. Нет, сказал Тразея, для меня уже слишком поздно. Но еще есть время, сказал он отважному юноше, пытавшемуся его спасти, подумать о том, каким политиком он будет.

Рустикус вырастит сына, который, в свою очередь, родит сына, который в общем и целом докажет, что вера была обоснованной. Он также докажет, как часто история зависит от мелких событий.

Юний Рустик, внук Арулена, родился около 100 года нашей эры, менее чем через десять лет после убийства своего деда. Он стал наставником, который познакомил Марка Аврелия со стоицизмом и помог сформировать первого в мире короля-философа — лидера, который был противоположностью тех, против кого храбро выступал Арулен.

Вполне логично, что Юний хотел уйти от этого жестокого мира, спрятаться в своих книгах и теориях. Один из древних писателей сказал нам, что какая-то часть Юния была довольна тем, что он был "простым философом пера и чернил", что он хотел бы остаться дома и спокойно сочинять свои теории. Но чувство долга, внушенное ему примером деда, как и Катону, звало его к более высоким свершениям.

Это пример, который должен бросить вызов каждому талантливому и гениальному человеку: Вы обязаны активно использовать тот краткий миг, который у вас есть на этой планете, для себя и для всего мира. Нельзя замыкаться исключительно на идеях. Вы должны вносить свой вклад.

Юний, в свою очередь, стал солдатом и полководцем. В возрасте около тридцати лет он был консулом при Адриане. В какой-то момент он познакомился с Аррианом, который учился у Эпиктета. Вполне возможно, предполагают современные ученые, такие как Дональд Робертсон, что Юний сам посещал лекции Эпиктета и делал собственные записи того, чему великий мудрец учил студентов.

В любом случае, это будет личный экземпляр изречений Эпиктета, попавший из библиотеки Юния прямо в руки молодого Марка Аврелия и изменивший ход его жизни.

Книга подарена. Прочитанная книга. Такой простой обмен, но сделанный между двумя нужными людьми в нужное время — как это было здесь — может изменить мир.

В возрасте около двадцати лет Юний стал официальным наставником Марка Аврелия. Судя по всему, это был преобразующий период обучения. Как позже вспоминал Марк, он научился у Юния большим и малым вещам — от того, как вести себя с достоинством, до того, как писать ясно и эффективно.

"Из Рустикуса", — размышлял он впоследствии,

Я научился осознавать, что нуждаюсь в исправлении и тренировке своего характера; и не уходить в софистику, не сочинять трактаты на умозрительные темы, не произносить маленькие проповеди, не изображать из себя нравственного атлета или бескорыстного человека; Отказаться от риторики, поэзии и изящной словесности; не ходить по дому в одежде, и не совершать подобных нарушений хорошего вкуса; писать письма без жеманства, как его собственное письмо, написанное моей матери из Синуэссы; проявлять готовность примириться с теми, кто вышел из себя и преступил закон, и быть готовым встретить их на полпути, как только они покажутся готовыми пуститься в обратный путь; читать с минутным вниманием и не довольствоваться поверхностным взглядом с высоты птичьего полета; не спешить соглашаться со всяким болтуном; познакомиться с воспоминаниями Эпиктета, которыми он снабдил меня из своей собственной библиотеки.

От Юния Марк Аврелий узнал все то, что Сенека должен был, но не смог передать Нерону. Действительно, это поразительная параллель. Нерон был привязан к Сенеке еще подростком, после смерти отца. Марк начал учиться у Юния в возрасте двадцати пяти лет, после смерти матери. А когда Нерон стал императором, Сенека оказался втянут в более серьезные государственные дела. В 161 году н. э., когда императором стал Марк, Юний был привлечен к роли магистрата и советника. Он, как и Сенека, впоследствии стал консулом.

В отличие от Сенеки, Юний, похоже, был готов донести до своего ученика суровую правду. Маркус рассказывает, что он "часто расстраивался из-за Рустика", но учитель и ученик всегда мирились. Заслуга обоих в том, что Маркус может сказать, что никогда не злился на критику или методы Юния настолько, чтобы сделать что-то, о чем потом пожалел.

Нерон был дерзким учеником, мальчишкой, который оттягивал время, чтобы потом, получив власть, делать все, что захочет. Уважение, которое он испытывал к Сенеке в молодости, со временем трансформировалось в неприязнь и отвращение. Сенека, казалось, был готов согласиться с этим, сказать свое слово и надеяться, что оно окажется верным, а в остальном был достаточно спокоен, чтобы позволить Нерону получить власть, которой он так жаждал.

Маркус же, напротив, жаждал учиться и оставался таким до конца своих дней, даже когда динамика власти между ним и его наставником изменилась. В "Истории Августа" говорится, что он всегда приветствовал Юния поцелуем и почитал его раньше всех остальных своих подчиненных. Он обращался к нему за советом наедине и публично и искренне почитал своего учителя, которого считал своим "учеником". Рустику удалось сделать то, что удается очень немногим учителям, даже с ничтожными учениками: Он достиг Марка Аврелия.

Позднее Плутарх расскажет о том, как многие политики стремились управлять, освобождаясь от необходимости управлять другими. Возможно, Маркуса отличало то, что он ставил советника и философа вроде Рустика выше себя, несмотря на то что его власть как императора была почти абсолютной. Почему Маркус остался хорошим, в то время как многие другие правители сломались? Во многом это объясняется его отношениями и почтением к такому мудрому, пожилому человеку, как Рустик.

Почти сразу после того, как Марк стал императором, Юний получил важные должности на службе государства. В 162 году н. э. он второй раз стал консулом (спустя почти тридцать лет после первого срока). В течение пяти лет он был городским префектом, по сути, мэром Рима, контролируя полицию, правоприменение, общественные работы и снабжение города продовольствием. Учитывая огромную коррупцию, царившую в Риме, это была должность, требующая огромной ответственности и доверия. По общему мнению, он с честью справился со своими обязанностями.

Это также поставит Юния на путь столкновения с событием, которое, к сожалению, определит его наследие для большей части истории. В 165 году нашей эры на стол Юния легло, казалось бы, незначительное судебное дело. Христианский философ Юстин Мученик и философ-киник Кресценс вступили в какой-то неприятный спор, который вылился на улицы. Юстин и шесть его учеников были обвинены Кресценсом, который обвинил христиан в атеизме, и доставлены на допрос.

Юстин действительно учился у стоика в Самарии, но оставил школу в пользу растущей христианской веры. Многие труды Юстина наводят на мысль о сходстве между стоиками и христианами, и он вполне мог быть знаком с философскими работами Юния. Он вполне обоснованно ожидал благоприятного решения от своего стоического судьи. Будучи набожным христианином, он знал, что за столетие до этого брат Сенеки справедливо судил и освободил святого Павла в Коринфе.

Но это был Рим совсем другого времени, и Рустик был не просто философом, пишущим пером и чернилами. Его работа заключалась в защите мира. Эти христиане отказывались признавать римских богов и верховенство римского государства. Это было безумием, разрушением, опасностью. Разве Рустик не должен был следить за соблюдением законов? Предотвращать подобные вещи? И, возможно, когда Маркус был далеко на фронте и некому было его проверить, Рустикус немного растерялся от собственной власти.

В своем романе о христианстве в Древнем Риме, написанном в 1939 году, когда фашизм уничтожал религиозные меньшинства в Европе, Наоми Митчисон пытается объяснить это столкновение между стоиками и христианами с помощью стоического философа Наусифана. "[Христиане] подвергались гонениям, — говорит он, — потому что они выступали против римского государства; ни один римлянин никогда не беспокоился о различии богов; в религиозных вопросах они были глубоко терпимы, потому что их собственные боги не принадлежали индивидуальному сердцу, а были лишь социальными изобретениями — или уже стали таковыми. И все же в политическом плане они преследовали и должны были преследовать: и в равной степени должны были преследовать всех, у кого хватало смелости".

Мы думаем, что поступаем правильно. Мы думаем, что защищаем статус-кво. В процессе мы совершаем ужасные поступки.

Ход судебного разбирательства и его слишком современный подтекст зафиксированы в "Деяниях Юстина". Рустик сразу переходит к делу, требуя отчета о том, как живет Юстин. Является ли он христианином?

Да. Да, я такой, — говорит он, признавая, что знает: власть предержащие видят в его убеждениях угрозу. Эта власть — не Рустик, а империя, которую он представляет. Несмотря на это, Рустик, похоже, принимает близко к сердцу утверждение Юстина о том, что именно римляне "держатся заблуждений". "Одобряешь ли ты [христианские] доктрины, негодяй, которым ты являешься?" требует Рустик, и с этого момента их встреча выходит из-под контроля.

Как гордыня предшествует падению, так и презрение предшествует несправедливости и моральным ошибкам.

Сенека написал свое знаменитое сочинение "О милосердии" Нерону в 55–56 годах нашей эры. Вполне вероятно, учитывая то, каким оказался Нерон, что Рустик не был большим поклонником философии Сенеки. Однако в данном случае суть этого сочинения — о том, что решения, которые принимают сильные мира сего в отношении бесправных, определяют их сущность, — была отчаянно актуальна. Здесь Рустик контролировал всю мощь римской правовой системы. Юстин был всего лишь маленьким человеком, несогласным с общепринятым мнением. Его пример имел очень малое значение. Его могли отпустить на свободу.

Он заслуживал милосердия. Большинство людей заслуживают.

Рустик был слишком расстроен, чтобы отдать его. Он был озадачен верой Юстина, его твердой верой в то, что римская система не одобряла. Вот почему Юстин оказался в суде перед Рустиком.

"Послушай, — говорит Рустик, — если бы тебя бичевали и обезглавили, ты уверен, что взойдешь на небо?" Иустин отвечает: "Я надеюсь, что войду в дом Божий, если буду страдать таким образом. Ибо я знаю, что благоволение Божие хранится до конца мира для всех, кто прожил добрую жизнь".

Маркус говорил, что у Рустика он научился "проявлять готовность к примирению с теми, кто потерял самообладание и преступил закон, и готов встретить их на полпути, как только они покажутся готовыми вернуться к своим делам". Где была эта готовность у Юстина? Насколько лучше был бы Рустик, если бы сумел ее проявить?

Он дал Джастину шанс покаяться, подчиниться закону и продолжить свой путь. Джастину не нужно было этого хотеть. Он просто должен был поступить так, как должен был поступить любой другой римлянин. "Теперь перейдем к делу, — сказал Рустик, — которое необходимо и неотложно. Соберитесь и единодушно принесите жертву богам". Наказание за отказ будет таким же, как и для любого римлянина, осмелившегося на нечестие, отвергнувшего богов, в благосклонности которых, по мнению империи, она нуждалась.

Он предлагал Юстину тот же выбор, что и Агриппину, Катону, Фразею, Гельвидию. Согласиться, чтобы выжить. Фрасея столкнулась с этим, у нее был шанс на спасение, но она отказалась даже от помощи Арулена, деда Рустика. Теперь, годы спустя, роли поменялись. Не тиран требовал повиновения от стоика. Это стоик требовал повиновения от христианина.

На этот раз смелым окажется христианин. "Никто из правомыслящих не опускается от истинного поклонения до ложного", — ответил Юстин. И тем самым предпочел умереть за то, во что верил, вместо того чтобы пойти на компромисс и жить.

Держа в руках огромную государственную власть, Рустик решил ею воспользоваться. "Пусть тех, кто отказался принести жертву богам и подчиниться приказу императора, — приказал он, — бичуют и уводят, чтобы подвергнуть смертной казни в соответствии с постановлениями законов".

Именем Марка Аврелия, по приказу Рустика, этого несчастного отправили на жестокие побои, били плетьми, пока не содрали кожу с его тела, а затем обезглавили. *.

Это стало бы пятном на двух безупречных в остальном репутациях.

Даже если бы Юстин был абсолютно и неоспоримо неправ в этом вопросе религии, может быть, стоики вместо этого рассматривали идею симпатии, восходящую к Зенону и Хрисиппу? Как они могли забыть, что все мы — части одного большого тела, у каждого из нас своя роль, своя роль, которую мы должны играть? Марк Аврелий прекрасно написал бы, что даже дезинформированные, даже эгоистичные, даже бесстыдные и глупые люди вписываются в это уравнение и что мы не должны удивляться, когда встречаем их. Эту мысль они с Рустикусом обсуждали бесчисленное количество раз.

Возможен ли мир со стопроцентным согласием во всем? Разве не неизбежно, что некоторые люди будут инакомыслящими, особенно в вопросах религии? Что такого шокирующего в существовании случайных еретиков? Что, если еретик знает что-то, чего не знаете вы? Что, если большинство людей, даже те, кто нарушает порядок, искренни в том, что они делают?

Ладно, сказал себе Рустикус, председательствуя на суде над Джастином, этот человек — один из тех, кто должен существовать на свете. Позвольте мне ударить его по рукам и отпустить. Но он этого не сделал. Он был слишком погружен в черно-белую картину судебного дела, лежащего перед ним: Юстин отказывался выполнять жертвенные предписания, повседневную практику римской жизни. Это было гражданское неповиновение, и закон был ясен. Поэтому в 165 году нашей эры он приказал совершить одну из самых известных казней в истории христианства.

Но только в ретроспективе.

В то время это "мученичество" было малозаметным. В Риме в разгаре была Парфянская война, разгорался конфликт с германскими племенами на границе. Чума опустошала империю. Миллионы людей должны были умереть. Смертный приговор, вынесенный одному нарушителю закона, не показался бы историкам чем-то из ряда вон выходящим.

История такова. Как ничем не примечательное решение вручить Марку Аврелию книгу привело к огромным последствиям, так и этот крошечный случай, который, вероятно, в то время казался совершенно неотличимым от сотен других.

Как стоикам не приходило в голову ставить под сомнение институт рабства, так и истинная религиозная свобода была совершенно немыслимой концепцией. Но пойти на мученичество ради одного дела, отказаться от компромисса даже под угрозой смерти? Это должно было вызывать хотя бы нескрываемое уважение у того, кто так хорошо разбирается в стоицизме, как Рустикус.

К сожалению, он не смог этого сделать. Все, что он видел, — это угроза общественному порядку, угроза его власти. По иронии судьбы, именно это побудило параноика-императора убить деда Рустикуса.

Связанный долгом, Рустикус сделал то, что, по его мнению, должен был сделать. Юстин Мученик — то же самое. За то, что первый не смог увидеть более широкую картину, он до конца истории будет злодеем для миллионов христиан. Второй, жертва, вдохновляет гонимых и по сей день.

В 168 году нашей эры Юний покинул пост городского префекта. Через два года он должен был умереть. Даже когда Марк вел жестокую войну за сотни миль от Рима, он нашел время, чтобы приказать сенату воздать почести своему давнему учителю и другу, с которым он провел в тесном контакте почти половину своей жизни. В "Истории Августа" говорится, что статуи Рустикуса были установлены по всему Риму — в честь человека, не склонного к спорам, зрелищам или проповедям, а лишь к воспитанию характера и выполнению общественного долга.

Но настоящим памятником Рустику, превосходящим даже его собственное позорное судебное дело, станет жизнь ученика, которого он обучал, стоика, который, в конце концов, станет королем.