Происхождение: Рим

B. 121 ГОД НАШЕЙ ЭРЫ

D. 180 ГОД НАШЕЙ ЭРЫ

Со времен Платона мудрецы мечтали о том, что однажды появится король-философ. Хотя стоики веками были близки к власти, никому из них не удавалось приблизиться к верховному управлению. Раз за разом они надеялись, что новый император будет лучше, что этот будет слушать, что этот будет ставить народ выше собственных нужд. К сожалению, каждый из них доказывал, что абсолютная власть развращает абсолютно.

Цезарь. Октавиан. Тиберий. Клавдий. Нерон. Траян. Веспасиан. Домициан.

Список неполноценных и сломленных царей был длинным, он простирался не только в прошлое Рима, но и во времена Зенона и Клеанфа. Как христиане молились о спасителе, так и стоики надеялись, что однажды родится лидер, сшитый из их ткани, который сможет избавить империю от разложения и коррупции.

Эту звезду, родившуюся 26 апреля 121 года, звали Марк Катилий Северус Анний Верус, и при всех невозможных ожиданиях и обязанностях он сумеет, перефразируя своего великого поклонника Мэтью Арнольда, показать себя достойным всего этого.

Ранние годы мальчика, который станет Марком Аврелием, были отмечены как потерями, так и обещаниями. Его отец, Верус, умер, когда ему было три года. Его воспитывали оба деда, которые очень заботились о нем и часто показывали его при дворе. Уже в раннем возрасте он приобрел репутацию честного человека. Император Адриан, который должен был знать юного Марка по его ранним успехам в учебе, почувствовав его потенциал, начал присматривать за ним. Его прозвище для Маркуса, с которым он любил ходить на охоту, было "Вериссимус" — игра с его именем Верус — самый правдивый.

Что именно Адриан заметил первым? Что могло дать ему понять, что мальчик предназначен для великих дел? Маркус был явно умен, из хорошей семьи, красив, трудолюбив. Но таких в Риме было много, как и "настоящих" подростков. Но это не значит, что они станут хорошими главами государств.

К десяти или одиннадцати годам Маркус уже занялся философией, одеваясь в скромную, грубую одежду и ведя трезвый и сдержанный образ жизни, даже спал на земле, чтобы закалить себя. Позже Маркус напишет о чертах характера, по которым он пытался определить себя, и которые он называл "эпитетами для себя". Это были "воздержанный. Скромный. Прямолинейный. Рассудительный. Кооперативный. Бескорыстными". Адриан, у которого никогда не было сына и который начал задумываться о выборе преемника (так же, как его самого выбрал лишенный наследников император Траян), должно быть, чувствовал в Маркусе приверженность этим идеям с самого детства. Он должен был увидеть в нем, когда они вместе охотились на кабана, некое сочетание мужества и спокойствия, сострадания и твердости. Должно быть, он увидел в душе Марка что-то такое, чего, скорее всего, не мог разглядеть и сам Марк, потому что к семнадцати годам жизни Марка Адриан начал планировать нечто необычное.

Он собирался сделать Марка Аврелия императором Рима.

Нам мало что известно о причинах, которые озвучил Адриан, но мы знаем о плане, на котором он остановился. 25 февраля 138 года Адриан усыновил способного и заслуживающего доверия пятидесятилетнего администратора по имени Антонин Пий при условии, что тот, в свою очередь, усыновит Марка Аврелия. Были выбраны наставники. Намечен курс последовательных должностей. Как нам рассказывают, даже после того, как Марк стал членом императорской семьи, он все еще ходил в резиденции своих учителей философии, хотя с таким же успехом мог потребовать, чтобы они приходили к нему. Он продолжал жить так, словно его средства и статус не улучшились безвозвратно.

К тому времени, когда Адриан умер несколько месяцев спустя, судьба была предрешена. Марка Аврелия готовили к должности, которую в Риме когда-либо занимали лишь пятнадцать человек, — он должен был надеть пурпур, стать цезарем.

Этот путь ничуть не отличался от того, который мать Неро наметила для своего мальчика. Но будут ли результаты другими?

В отличие от большинства принцев, Маркус не жаждал власти. Нам рассказывают, что когда он узнал, что его официально усыновил Адриан, он был скорее опечален, чем обрадован. Возможно, это потому, что он предпочел бы стать писателем или философом. В его сдержанности была своя серьезность. Один из древних историков отмечает, что Маркус был встревожен тем, что ему пришлось покинуть дом матери и отправиться в королевский дворец. Когда кто-то спросил его, почему он удручен такой невероятной щедростью судьбы, он перечислил все зло, которое творили цари.

Сдержанность — не то же самое, что трусость. Самые уверенные в себе лидеры — самые лучшие — часто переживают, что не справятся с работой достаточно хорошо. Они берутся за работу, зная, что она будет нелегкой. Но они продолжают. А Маркусу примерно в это время приснился сон, что у него плечи из слоновой кости. Для него это был знак: Он может это сделать.

В девятнадцать лет Марк Аврелий стал консулом — высшей должностью в стране. В двадцать четыре года он снова стал консулом. В 161 году, в возрасте сорока лет, он стал императором. Тот же пост занимали Нерон, Домициан, Веспасиан и многие другие чудовища.

То, что Марк Аврелий был избран царем, то, что в столь раннем возрасте на него свалилась огромная власть, каким-то образом сделало его лучше. Это совершенно аномальное событие в истории человечества — как один человек не прошел путь всех королей — может быть объяснено только одним: стоицизмом. *.

Но было бы несправедливо по отношению к Марку Аврелию не отдать ему должное за работу, которую ему пришлось проделать. И мы знаем, что это была сознательная, целенаправленная работа. Он совершенно открыто признавал "злобу, хитрость и лицемерие, которые порождает власть", а также "особую безжалостность, которую часто проявляют люди из "хороших семей"", и решил, что станет исключением из этого правила. "Берегитесь, чтобы не стать кесарем или окраситься в пурпурный цвет, — писал он себе уже в преклонном возрасте, — такое случается. Поэтому оставайтесь простым, хорошим, чистым, серьезным, неприхотливым, другом справедливости, богобоязненным, добрым, полным привязанности, сильным для своего дела. Старайтесь изо всех сил оставаться тем человеком, каким вас хотела сделать философия".

В жизни Маркусу пришлось столкнуться не только с ветром власти. Из его писем мы знаем, что у него были постоянные, болезненные проблемы со здоровьем. Он стал отцом в возрасте двадцати шести лет — переломный и тяжелый опыт для любого мужчины. Однако в случае Маркуса судьба оказалась почти невероятно жестокой. У него и его жены Фаустины родилось тринадцать детей. До взрослого возраста доживут только пятеро.

Его правление, с 161 по 180 год, было отмечено Антониновой чумой — глобальной пандемией, которая зародилась на Дальнем Востоке, безжалостно распространилась через границы и унесла жизни не менее пяти миллионов человек за пятнадцать лет, а также девятнадцатилетними войнами на границах. Как напишет историк Дион Кассий, Марк Аврелий "не встретил удачи, которую заслужил, так как не был крепок телом и был вовлечен во множество бед практически на протяжении всего своего правления".

Но эти внешние вещи не отпугивают стоика. Маркус считал, что чума и война могут угрожать только нашей жизни. Что нам нужно защищать, так это наш характер — то, как мы ведем себя во время этих войн, чумы и других жизненных неудач. А отказаться от характера? Это настоящее зло.

Возможно, копия Эпиктета, которую подарил ему Юний Рустик, так приглянулась Марку Аврелию, потому что судьба нанесла им обоим тяжелые удары. Это поразительный контраст: император и раб, разделяющие и любящие одну и ту же философию, причем последний сильно повлиял на первого, но это не противоречие — древним это не показалось бы странным. Только в нашей современной реакционной, раскольнической сосредоточенности на "привилегиях" мы забыли, как много общего между нами, людьми, как все мы одинаково обнажены и беззащитны перед судьбой, независимо от того, обладаем мы мирской властью или нет.

И Марк Аврелий, и Эпиктет, если воспользоваться метафорой Эпиктета, были наделены автором вселенной сложными ролями. Определяющим для них стало то, как они справились с этими ролями, которые ни один из них, особенно Марк, никогда бы не выбрал.

Рассмотрим первые действия Марка Аврелия в 161 году нашей эры, когда умер его приемный отец Антонин Пий. Когда Октавиан стал императором, Арий Дидим, его стоический советник, предложил ему избавиться от юного Цезариона, сына Юлия Цезаря и Клеопатры. "Нехорошо иметь слишком много Цезарей", — сказал стоик своему начальнику, шутя, что он предлагает убийство. Нерон устранил столько соперников, что Сенеке пришлось напомнить ему, что ни один царь не в силах избавиться от каждого преемника. Марк Аврелий оказался в еще более сложной ситуации. У него был приемный брат, Луций Верус, который был еще теснее связан с наследием Адриана. * Что ему делать? Как бы поступил ты?

Марк Аврелий разрубил этот гордиев узел с легкостью и изяществом: Он назвал своего приемного брата соправителем.

Первое, что сделал Марк Аврелий, получив абсолютную власть, — добровольно поделился ее половиной. Уже одно это сделало бы его достойным того благоговения, которое испытал король Георг III, узнав, что Джордж Вашингтон собирается вернуться к частной жизни: "Если он сделает это, сэр, он будет величайшим человеком в мире", — но это был лишь один из нескольких подобных жестов, определивших правление Марка Аврелия.

Когда в Риме свирепствовала антониновская чума, улицы были усеяны трупами, а в воздухе витала опасность, никто бы не осудил его за бегство из города. На самом деле, это было бы более благоразумным решением. Вместо этого Маркус остался, пережив все это, как британская королевская семья во время блица, никогда не показывая страха, убеждая людей самим своим присутствием, что его безопасность не дороже обязанностей его должности.

Позже, когда из-за чумы и бесконечных войн казна Рима истощилась, Марк Аврелий снова оказался перед выбором: сделать все по-легкому или по-плохому. Он мог ввести высокие налоги, мог разграбить провинции, мог пустить дело на самотек, создавая счета, с которыми пришлось бы разбираться его преемникам. Вместо этого, как рассказывает Дион Кассий, Марк "отнес все императорские украшения на Форум и продал их за золото". Когда восстание варваров было подавлено, он вернул покупную цену тем, кто добровольно вернул императорские вещи, но не стал принуждать тех, кто не желал этого делать". Хотя как император он технически имел неограниченный контроль над бюджетом Рима, он никогда так не поступал. "Что касается нас, — сказал он однажды сенату о своей семье, — то мы настолько далеки от того, чтобы обладать чем-либо собственным, что даже дом, в котором мы живем, принадлежит вам".

Наконец, под конец жизни, когда Авидий Кассий, его самый доверенный генерал, отвернулся от него, попытавшись совершить переворот, Марк Аврелий столкнулся с очередной проверкой всего того, во что он верил, когда речь шла о чести, честности, сострадании, великодушии и достоинстве. Он имел полное право гневаться.

Невероятно, но Маркус решил, что попытка переворота — это шанс. Он сказал своим солдатам, что они могут пойти и "хорошо уладить это дело и показать всему человечеству, что есть правильный способ ведения даже гражданских войн". Это был шанс "простить человека, который обидел его, остаться другом тому, кто нарушил дружбу, сохранить верность тому, кто нарушил веру". Вскоре Авидий был убит наемным убийцей, который почти наверняка надеялся произвести впечатление на Марка, а в процессе раскрыл, в какой иной плоскости действовал Марк Аврелий. Как пишет Дио Кассий, Марк "был так сильно опечален смертью Кассия, что не мог заставить себя даже взглянуть на отрубленную голову своего врага, но прежде чем убийцы приблизились, отдал приказ похоронить ее". Далее он снисходительно отнесся к каждому из пособников Авидия, в том числе к нескольким сенаторам, которые активно поддерживали попытку переворота. "Я умоляю вас, сенат, чтобы мое правление не было запятнано кровью ни одного сенатора", — обратился позже Марк к тем, кто хотел отомстить за него. "Пусть этого никогда не случится".

Его жизненный и лидерский кредо было простым и понятным: "Делай правильные вещи. Остальное не имеет значения". Нет лучшего выражения или воплощения стоицизма в его линии (и в его жизни по этой линии), чем: "Не тратьте время на разговоры о том, что такое хороший человек. Станьте им".

И все же при изучении жизни Маркуса складывается впечатление, что он был каким-то другим, сделанным из особого материала, который облегчал ему принятие многих сложных решений. Распространенное представление о стоицизме только усугубляет это впечатление — что стоики каким-то образом были вне боли, вне материальных желаний, вне телесных желаний.

Но Маркус не принял бы это объяснение, поскольку оно преуменьшает значение обучения и борьбы, которую он пережил, работая над собой. "Один из императоров, — напишет о Марке Аврелии историк Геродиан, — доказывал свою образованность не просто словами или знанием философских доктрин, а своим безупречным характером и умеренным образом жизни".

И под этой выучкой и характером он все еще оставался человеком.

Мы знаем, что Марк Аврелий был доведен до слез, как и все остальные, что он испытывал ту же боль, потери и разочарования, что и каждый человек. В "Истории Августа" рассказывается, что Марк прослезился, когда ему сообщили, что его любимый наставник скончался. Мы знаем, что однажды он плакал в суде, когда рассматривал дело и адвокат упомянул о бесчисленных душах, погибших от чумы, все еще опустошающей Рим.

Мы можем представить, что Маркус плакал и в другие разы. Это был человек, которого предал один из его самых доверенных генералов. Это был человек, который в один прекрасный день потерял тридцатипятилетнюю жену. Это был человек, потерявший восьмерых детей, включая всех сыновей, кроме одного.

Маркус плакал не потому, что был слаб. Он плакал не потому, что не был стоиком. Он плакал, потому что был человеком. Потому что эти очень болезненные переживания заставляли его грустить. "Ни философия, ни империя, — сочувственно сказал Антонин, позволяя сыну всхлипывать, — не избавляют от естественных чувств".

Так что Марк Аврелий наверняка иногда выходил из себя, иначе у него никогда не было бы повода написать в своих "Медитациях", которые никогда не предназначались для публикации, о необходимости держать себя в руках. Мы знаем, что он вожделел, мы знаем, что он боялся, мы знаем, что он фантазировал об исчезновении своих соперников.

Он старался одомашнить не все эмоции, а только вредные, те, которые могли заставить его предать то, во что он верил. "Начни молиться вот так, и ты увидишь", — писал он себе. "Не о том, как переспать с ней, а о том, как перестать этого хотеть. Не о том, как избавиться от него, а о том, как перестать пытаться. Не "какой-нибудь способ спасти моего ребенка", а способ избавиться от страха". *

Жена Джорджа Маршалла, другого великого человека такого же масштаба, описывая своего мужа, передала бы то, что делало Марка Аврелия таким по-настоящему впечатляющим:

Во многих статьях и интервью, которые я читал о генерале Маршалле, авторы говорят о его уединенном характере и скромности. . Нет, я не думаю, что назвала бы своего мужа уединенным или чрезмерно скромным. Я думаю, что он прекрасно осознает свои силы, но мне также кажется, что это осознание сдерживается чувством смирения и самоотверженности, которые я встречала лишь у немногих сильных мужчин.

Если бы Маркус от природы был идеальным, то восхищаться было бы нечем. В том, что он не был таким, и заключается вся суть. Он работал над собой, как и все мы.

Следует отметить, что сам Маркус хотел бы, чтобы его пример не пристыдил нас, а напомнил о наших собственных возможностях. "Признайте, что если это в человеческих силах, — говорил он нам и себе, — то вы тоже можете это сделать".

Марк Аврелий сумел не развратиться властью, не испугаться, столкнувшись с ужасной эпидемией, не разгневаться на предательство и не сломаться от непостижимой личной трагедии. Что это значит? Это значит, что вы можете сделать то же самое.

В основе власти Марка Аврелия как философа и царя-философа лежит довольно простое упражнение, о котором он, должно быть, прочитал в трудах Сенеки, а затем у Эпиктета: утренний или вечерний обзор. "Каждый день и каждую ночь держите под рукой мысли, подобные этим", — говорил Эпиктет. "Пишите их, читайте вслух, говорите о них с собой и другими".

Многое из того, что мы знаем о философских размышлениях Марка Аврелия, связано с тем, что он делал это на протяжении многих лет. Он постоянно записывал для себя напоминания и афоризмы стоического мышления. Действительно, его единственный известный труд "Медитации" наполнен цитатами из Хрисиппа, аллюзиями на темы из трудов Панаэция и Зенона, рассказами о Сократе, стихами Аристофана, упражнениями Эпиктета, а также всевозможными оригинальными интерпретациями стоической мудрости. Название "Медитаций", датируемое 167 годом н. э., переводится с ta eis heauton, "к самому себе". Это как нельзя лучше отражает суть книги, ведь Маркус действительно писал для себя, что легко может почувствовать каждый, кто читал "Медитации".

Как еще можно понять заметки, в которых без объяснения причин говорится о том, "как [Антонин Пий] принял извинения таможенника в Тускулуме", или, еще более косвенно, о моментах божественного вмешательства, когда он пишет только: "тот, что в Каитете". Это были моменты, слишком незначительные, чтобы попасть в историческую летопись, но повлиявшие на автора, человека, настолько, что он вспомнил о них спустя десятилетия и все еще размышлял над ними.

Медитации" — это не книга для читателя, это книга для автора. Однако именно это делает ее столь впечатляющим произведением, одним из величайших литературных подвигов всех времен. Каким-то образом Марку Аврелию, писавшему исключительно для себя, удалось создать книгу, которая не только пережила века, но и по сей день учит и помогает людям. Как заметил философ Брэнд Бланшард в 1984 году:

Сейчас мало кого волнуют марши и контрмарши римских полководцев. То, за что уцепились века, — это записная книжка с мыслями человека, чья реальная жизнь была практически неизвестна, который записывал в полутьме не события дня или планы на завтра, а нечто гораздо более постоянное — идеалы и устремления, которыми жил редкий дух.

Первые страницы "Медитаций" как нельзя лучше демонстрируют этот дух, ведь книга начинается с раздела под названием "Долги и уроки". На протяжении семнадцати записей и примерно двадцати одной сотни слов (целых десять процентов книги) Маркус уделяет время тому, чтобы признать и систематизировать уроки, которые он получил от важных людей в своей жизни. На этих страницах он признает своего деда за вежливость и спокойствие нрава, отца — за мужественность без показухи, мать — за набожность и щедрость, наставника — за привитие положительной трудовой этики, богов — за то, что окружали его хорошими людьми. Он даже благодарит — если не сказать больше — Рустикуса за то, что тот научил его "не писать трактаты по абстрактным вопросам, не читать нравоучительные проповеди, не сочинять воображаемые описания "Простой жизни" или "Человека, который живет только для других"".

Зачем он писал это, если его никогда не увидят? Если люди никогда не узнают в полной мере, что они для него значат? Маркус объясняет:

Когда вам нужна поддержка, подумайте о том, какими качествами обладают окружающие вас люди: этот — энергичностью, тот — скромностью, другой — щедростью и так далее. Ничто так не ободряет, как когда добродетели наглядно воплощаются в окружающих нас людях, когда мы практически осыпаны ими. Полезно помнить об этом.

Итак, Маркус использовал эти записи для истинной цели стоицизма — стать лучше, подготовиться к тому, что готовит ему жизнь. Во второй книге он начинает с того, что отмечает, что люди, которых он встретит в течение предстоящего дня, будут угрюмыми, грубыми, эгоистичными и глупыми. Было ли это сделано для того, чтобы оправдать себя от хорошего поведения? Или чтобы оправдать отчаяние? Нет, писал Маркус, "никто не может уличить меня в уродстве", никто не может обидеть его или разозлить. Он должен был любить людей — людей. Он должен быть готов… и быть хорошим.

Действительно, одной из самых распространенных тем в трудах Марка было его стремление служить другим, понятие симпатии и обязанности действовать ради общего блага, впервые выдвинутое Зеноном, но продолженное Хрисиппом и Посидонием в последующие века. Фраза "общее благо" встречается в "Медитациях" более восьмидесяти раз, что для стоика вполне логично, но удивительно, если учесть, как почти все его предшественники относились к назначению государства. И все же Маркус пишет: "Всякий раз, когда тебе трудно вставать по утрам, напоминай себе, что ты создан природой для того, чтобы работать с другими".

Но ему приходилось регулярно напоминать себе об этом, как и всем нам, потому что об этом так легко забыть.

Маркус использовал этот личный дневник, чтобы держать свое эго в узде. Слава, писал он, была мимолетной и пустой. Аплодисменты и одобрительные возгласы были лишь цоканьем языков и хлопаньем в ладоши. Что толку в посмертной славе, отмечает он, когда ты уже мертв и тебя больше нет? И, если уж на то пошло, когда люди в будущем будут так же раздражать и ошибаться в вещах, как и сейчас?

"Слова, которые когда-то были общеупотребительными, теперь звучат архаично", — писал он. "И имена знаменитых мертвецов тоже: Camillus, Caeso, Volesus, Dentatus… Сципион и Катон. . Август… Адриан, Антонин и… Все так быстро исчезает, превращается в легенду, и вскоре забвение накрывает его". Александр Македонский и его погонщик мулов, пишет Маркус, оба умерли и оба были похоронены в одной и той же холодной земле. Что толку в славе или достижениях? Они не могли сравниться с характером.

В Аквинкуме, римском лагере недалеко от современного Будапешта, где Марк Аврелий посетил Второй легион и, как считается, написал часть "Медитаций", археологи обнаружили известняковую статую императора в тоге в натуральную величину. На первый взгляд кажется, что голова отколота. Но при ближайшем рассмотрении выясняется, что голова была спроектирована таким образом, чтобы ее можно было заменить. Статуя была частью святилища для культа императора, и они хотели иметь возможность менять голову каждый раз, когда на трон садился новый человек.

Осознание того, что он всего лишь запасной вариант, помогло Маркусу не допустить, чтобы его положение стало ему в тягость. Он не ставил себе памятников. Он не возражал против критики. Он никогда не злоупотреблял своей властью.

Однажды Адриан разозлился настолько, что ударил секретаря в глаз письменным стилусом. Разумеется, никаких последствий это не имело. Маркус мог бы воспользоваться этой свободой и вести себя как угодно. Но он держал себя в руках, не желая срывать злость на окружающих, даже если бы они спустили ему это с рук. "Почему мы должны испытывать гнев на мир, — пишет он в "Медитациях", заимствуя строчку из потерянной пьесы Еврипида, — как будто мир это заметит".

Нельзя сказать, что при всем своем достоинстве и уравновешенности Маркус был идеальным правителем. Ни один лидер не является таковым, да и сам Марк не ожидал, что он может быть таким. Его следует упрекнуть в гонениях на христиан во время его правления — это пятно и на нем, и на Рустике. Однако даже в этом случае Тертуллиан, раннехристианский писатель, живший в последние годы его правления, считал его защитником христиан. Хотя он и внес некоторые незначительные улучшения в жизнь рабов, он, как и все стоики, был неспособен полностью поставить под сомнение этот институт. Несмотря на все его разговоры о том, что он "гражданин мира", и веру в единство всех жителей планеты, он считал большую часть населения планеты "варварами", воевал и убивал многих из них. И, конечно, в качестве преемника он выбрал — или был вынужден выбрать, так как был лишь вторым императором со времен Августа, не имевшим наследника мужского пола, — чтобы передать трон своему сыну Коммодусу, который оказался ненормальным и неполноценным человеком. *.

Несправедливо сравнивать Маркуса только с его собственными трудами или с невозможно высокими стандартами его философии. Вместо этого его следует рассматривать в компании других мужчин (и женщин), обладавших верховной властью, что хорошо сделал Дио Кассий, заметив, что "он правил лучше, чем все остальные, кто когда-либо занимал властные позиции".

Как правило, чувствительные, вдумчивые люди, такие как Марк Аврелий, оказываются плохими лидерами. Быть государем или руководителем — значит столкнуться лицом к лицу с беспорядочностью мира, недостатками и слабостями человечества. Причина, по которой было так мало королей-философов, заключается не только в отсутствии возможностей, но и в том, что философы часто не соответствуют требованиям, предъявляемым к работе. Маркус оказался обладателем плеч из слоновой кости, а также острого ума, необходимого для этой работы. "Не жди от Платона "Республики", — напомнил он себе. Он должен был принимать реальность на ее условиях. Он должен был довольствоваться тем, что есть. Будучи идеалистом и любителем идей, Маркус, подобно Аврааму Линкольну, был еще и впечатляющим прагматиком. "Огурец горький?" — риторически вопрошал он. "Тогда выбросьте его. На тропинке заросли? Тогда обойдите их. Это все, что вам нужно знать". Ничто лучше не выражает его стиль руководства и его взгляд на прогресс, чем эта цитата:

Вы должны строить свою жизнь действие за действием и довольствоваться тем, что каждое из них достигает своей цели, насколько это возможно, — никто не сможет помешать вам в этом. Но ведь будут же какие-то внешние препятствия! Возможно, но это не препятствие для того, чтобы действовать справедливо, самоконтрольно и мудро.

Но что делать, если в какой-то другой сфере моей деятельности возникли препятствия?

Что ж, с радостью примите препятствие таким, какое оно есть, и переключите свое внимание на то, что дано, и на его место тут же придет другое действие, которое лучше соответствует той жизни, которую вы строите.

Похоже, именно так он относился и к политикам, с которыми работал. Вместо того чтобы подгонять их под свои стандарты или ожидать невозможного, как это делают многие талантливые, блестящие лидеры, он фокусировался на их сильных сторонах и был терпим к их слабостям. Как и Линкольн, Маркус не боялся, что с ним не согласятся, и использовал общую почву и общее дело как мог. "Если человек делал что-то хорошее, — пишет Дио Кассий, — Маркус хвалил его и использовал для той службы, в которой он преуспел, а на другие его поступки не обращал внимания; он заявлял, что невозможно создать таких людей, каких хотелось бы иметь, и поэтому следует использовать тех, кто уже есть, для той службы, которую каждый из них может оказать государству".

Эрнест Ренан, биограф Маркуса в XIX веке, прекрасно выразил это: "Следствием строгой философии могли бы стать жесткость и суровость. Но именно здесь редкая доброта натуры Марка Аврелия засияла во всем своем блеске. Его суровость ограничивалась только им самим".

За сорок с лишним лет до рождения Марка к Мусонию Руфу обратился один сирийский царь. "Не воображай, — сказал он ему,

что кому-либо более подобает изучать философию, чем тебе, и ни по какой другой причине, кроме как потому, что ты — царь. Ибо первая обязанность царя — уметь защищать свой народ и приносить ему пользу, а защитник и благодетель должен знать, что хорошо для человека и что плохо, что полезно и что вредно, что выгодно и что невыгодно, так как ясно, что те, кто вступает в союз со злом, приходят к беде, а те, кто привержен добру, пользуются защитой, и те, кого считают достойными помощи и пользы, получают блага, а те, кто вовлекает себя в дела невыгодные и вредные, терпят наказание.

Мог ли Мусоний представить себе — преследуемый и оскорбляемый пятью римскими императорами подряд — что его видение однажды воплотится в таком человеке? Что все, о чем говорили и о чем мечтали стоики, сбудется так прекрасно и в то же время так мимолетно? Он сказал, что никто, кроме хорошего человека, не может быть хорошим царем, и Марк, читавший Мусония, сделал все возможное, чтобы соответствовать этому повелению.

Мог ли Эпиктет представить, что его учение попадет к первому императору, который, как и Марк, сделает реальные шаги к улучшению положения рабов в Риме? Вместе со своим отчимом, Антонином, он защищал права освобожденных рабов, а даже разрешил рабам наследовать имущество своих хозяев. Нам рассказывают, что Марк запретил смертную казнь рабов, а чрезмерно жестокое обращение с ними также считалось преступлением. Вдохновила ли его история о сломанной ноге Эпиктета? Стоическая добродетель справедливости побудила его заботиться о менее удачливых? Хотя Маркусу, к сожалению, не хватило проницательности, чтобы полностью избавиться от этого института, впечатляет, когда кто-то способен видеть дальше или сквозь ущербное мышление своего времени и хотя бы постепенно делать мир лучше для своих собратьев.

Это были нелегкие решения, не вызывающие споров, но он принял их, как и положено стоику. Забудьте о протестах. Забудьте о критике и планах критиков. Забудьте о тяжелой работе, которая требуется, чтобы сделать что-то новое или новаторское. Делайте то, что правильно.

Что бы ни случилось.

В ретроспективе очевидно, что Маркус использовал страницы своего дневника, чтобы успокоить себя, утихомирить свой активный ум, добраться до места apatheia (отсутствие страстей). Слово galene — спокойствие или неподвижность — встречается в его записях восемь раз. Есть метафоры о реках и океане, звездах и прекрасных наблюдениях за природой. Процесс сидения в кресле, со стилусом и восковой табличкой или папирусом и чернилами, был для него глубоко терапевтическим. Он бы с удовольствием проводил все свое время, философствуя, но этому не суждено было случиться, поэтому те несколько минут, которые он выкрадывал в палатке во время похода или даже в Колизее, когда внизу сражались гладиаторы, он ценил как возможность для размышлений.

Также на этих страницах он готовился к ударам, которые судьба, казалось, так регулярно наносила ему. "Жизнь — это война и путешествие вдали от дома", — пишет он. Это было буквально правдой. Около двенадцати лет своей жизни он проведет на северной границе империи вдоль реки Дунай, участвуя в долгих и жестоких войнах. Дио Кассий описывает сцену возвращения Маркуса в Рим после долгого отсутствия. Обращаясь к народу, он упомянул о том, как долго он был вынужден отсутствовать. "Восемь!" — с любовью воскликнул народ. "Восемь!" — подняли они по четыре пальца на каждой руке. Его не было восемь лет. В тот момент он ощутил всю тяжесть происходящего, как и обожание толпы, хотя Маркус часто говорил себе, что это ничего не стоит. В знак благодарности и благосклонности он раздал им по восемьсот сестерций на каждого — самый большой подарок императора народу, который когда-либо делался. На этом он не остановился. По возвращении он простил бесчисленные долги перед личной казной императора, фактически сжег документы на Форуме, чтобы их никогда не смогли вернуть.

Возможно, Маркус жил скромно, но никто не мог сказать, что он не был щедр к другим. На самом деле его политика на посту императора полностью соответствовала принципам, которые он однажды записал в своем дневнике: "Будь терпим к другим и строг к себе".

Как, должно быть, утомительно быть таким самодисциплинированным. Однако в "Медитациях" нет ни жалоб, ни частных причитаний, ни перекладывания вины. Когда Маркус мечтал о побеге от своих тягот, думал о пляже, горах или о времени, проведенном в библиотеке с любимыми книгами, он напоминал себе, что ему не нужен отпуск, чтобы восстановить силы. Ему не нужно путешествовать, чтобы расслабиться. "Нигде вы не найдете более спокойного и менее занятого уединения, чем в своей собственной душе", — писал он. "Почаще устраивайте себе такой отдых и обновляйтесь".

Как мы уже говорили, ранние годы Маркуса были отмечены потерями, как и поздние. Один удар следовал за другим. В 149 году он потерял новорожденных мальчиков-близнецов. В 151 году он потерял свою первенца, дочь Домицию Фаустину. В 152 году в младенчестве умер еще один сын, Тиберий Аэлий Антонин. В том же году умерла сестра Марка Корнифиция. Вскоре после этого умерла мать Марка, Домиция Луцилла. В 158 году умер еще один сын, имя которого неизвестно. В 161 году он потерял своего приемного отца, Антонина Пия. В 165 году умер еще один сын, Тит Аврелий Фульв Антонин (брат-близнец Коммода). В 169 году он потерял своего сына Веруса, милого мальчика, во время, как предполагалось, обычной операции, который, как он надеялся, будет править вместе с Коммодом, как он правил вместе со своим родным братом. В том же году он потерял этого брата — своего соправителя Луция Веруса. Вскоре после этого он потерял свою тридцатипятилетнюю жену.

Из мальчиков Маркуса пятеро умерли раньше него. Три его дочери тоже. Ни один родитель не должен переживать своих детей. Потерять восьмерых из них? Так рано? Это поражает воображение. "Несправедливо" даже близко не подходит. Это гротескно.

Как легко это может сломить человека, как легко и понятно заставить его отбросить все, во что он когда-либо верил, возненавидеть мир, который может быть таким жестоким. И все же Марк Аврелий после всех этих поворотов судьбы пишет записку, в которой отражена суть лидерства и невероятная стойкость человеческого духа.

— Очень жаль, что это произошло.

Нет. Счастье, что это случилось, и я осталась невредима — не разбита настоящим и не напугана будущим. Это могло случиться с каждым. Но не каждый смог бы остаться невредимым.

Маркус всегда ставил в пример Антонина, своего приемного отца. Особенно его вдохновляло, по его словам, "то, как он обращался с материальными благами, которые фортуна предоставляла ему в таком изобилии, — без высокомерия и извинений. Если они были, он ими пользовался. Если нет, он не упускал их". "Примите это без высокомерия, — напишет Маркус позже в "Медитациях" о взлетах и падениях, благословениях и проклятиях жизни, — и отнеситесь к этому с безразличием".

Можно ли найти лучшее воплощение идеи "предпочтительных индифферентов", о которой столько лет назад спорили Зенон, Клеанф, Хрисипп и Аристо?

В творчестве Маркуса нет такой темы, как смерть. Возможно, именно собственные проблемы со здоровьем заставили его так остро осознать свою смертность, но были и другие источники. В своей книге "Как мыслить как римский император" Дональд Робертсон рассказывает, что римляне верили, что сжигание благовоний может защитить семью от болезней. Поскольку Маркус не бежал из Рима, как многие другие состоятельные граждане, во время чумы, он проснулся в городе, где царил сюрреалистический запах — смесь гнилостного запаха мертвых тел и сладкого аромата ладана. Как пишет Робертсон, "на протяжении более десяти лет запах дыма ладана [был] напоминанием Маркусу о том, что он живет под сенью смерти и что выживание из одного дня в другой никогда не должно восприниматься как должное".

Его труды снова и снова отражают это понимание. "Считайте себя мертвым", — пишет он. "Вы прожили свою жизнь. Теперь возьмите то, что осталось, и проживите ее как следует". На другой странице он говорит: "Вы можете уйти из жизни прямо сейчас, и пусть это определяет то, что вы делаете, говорите и думаете". Последние две записи в "Медитациях", которые, вполне возможно, были написаны, когда он лежал при смерти, снова поднимают эту тему. Какое значение имеет, проживете ли вы столько-то или столько-то лет? спрашивает он. Занавес опускается над каждым актером. "Но у меня всего три акта!" — говорит он, давая голос той частице внутри каждого из нас, которая боится умереть.

Да. Это будет драма в трех действиях, продолжительность которой определена силой, которая руководила вашим созданием, а теперь руководит вашим распадом. Ни то, ни другое не было в вашей власти. Так что уходите с милостью — той же, что была проявлена к вам.

Сделать это было бы последним испытанием для этого короля-философа, как и для всех стоиков и каждого человека. Мы все умрем, мы не можем контролировать это, но мы влияем на то, как мы встретим эту смерть, на то, с каким мужеством, самообладанием и состраданием мы ее встретим.

Нам рассказывают, что под конец Маркус совсем разболелся, находясь вдали от дома на полях германских сражений, недалеко от современной Вены. Беспокоясь о том, чтобы передать все, что у него было, своему сыну, а также во избежание осложнений с престолонаследием, Марк со слезами на глазах попрощался с ним и отправил его готовиться к правлению. Даже когда до его собственного конца оставались считанные мгновения, он все еще учил, все еще пытался быть философом, особенно для своих друзей, которые были убиты горем. "Почему вы плачете обо мне, — спрашивал их Маркус, — вместо того чтобы подумать о моровой язве и о смерти, которые являются общим уделом всех нас?" Затем, с достоинством человека, который много раз готовился к этому моменту, он сказал: "Если вы теперь разрешите мне уйти, я прощаюсь с вами и ухожу раньше".

Он проживет еще день или около того. Возможно, именно в эти последние мгновения, слабый телом, но сильный волей, он записал последние слова, которые появились в его Медитациях — напоминание самому себе о том, что нужно оставаться верным своей философии:

Так что уходите с милостью — с той же милостью, которую проявили к вам.

Наконец, 17 марта 180 года, в возрасте пятидесяти восьми лет, он повернулся к своему стражу и сказал: "Иди к восходящему солнцу, я уже сажусь". Затем он накрылся с головой и уснул, так и не проснувшись.

Рим и мы, его потомки, никогда больше не увидим такого величия.