Происхождение: Иераполис

B. 55 ГОД НАШЕЙ ЭРЫ

D. 135 Г. Н.Э.

Здесь и стоики, которые говорили о том, что значит быть свободным, и Эпиктет.

На протяжении почти полутысячелетия, от Зенона до Тразеи, эти философы писали о свободе. Они сопротивлялись тираническим правительствам и сталкивались с перспективой изгнания. И все же нельзя не почувствовать привилегированность большинства их трудов.

Большинство этих людей были богаты. Они были знамениты. Они были могущественны.

Катон был. Зенон был. Посидонию и Панаэтию не пришлось работать ни дня в своей жизни.

Поэтому, когда каждый из них говорил о свободе, они подразумевали ее абстрактно. Они не были буквально в цепях. В то время как Сенека с удивительной легкостью рассказывал о рабовладельцах, которые сами стали собственниками благодаря ответственности и управлению своими рабами, или другие стоики поздравляли себя за гуманное отношение к своему человеческому имуществу, Эпиктет на самом деле был одним из них.

Свобода не была метафорой для этого стоического философа. Это была его ежедневная борьба.

Эпиктет родился в 55 году нашей эры в Иераполисе и с рождения знал, что такое рабство. Его имя в переводе с греческого означает буквально "приобретенный". Но, несмотря на это, его упорство, перспективность и самодостаточность сделали Эпиктета — не только в его жизни, не только для императоров, на которых он оказывал влияние, но и в истории и на все времена — высшим символом способности человека обрести истинную свободу в самых мрачных обстоятельствах.

И это были мрачные обстоятельства. Эпиктет родился в семье рабыни на территории современной Турции, в регионе, который, будучи частью Римской империи, подчинялся ее жестоким законам. Один из таких законов, Lex Aelia Sentia, запрещал освобождать рабов до их тридцатилетия. Тревожная ирония заключается в том, что Август, принявший этот закон и получивший совет не от одного, а от двух стоических философов, украл три десятилетия из жизни Эпиктета. В детстве Эпиктет был куплен человеком по имени Эпафродит — сам бывший раб, — который впоследствии стал секретарем Нерона и служил вместе с Сенекой. Два императора, три стоических философа, консультирующих их, и, очевидно, ни разу не возникло вопроса о том, правильно ли владеть человеком. *.

В нем нет ни одного яркого момента мужества, справедливости, сдержанности или мудрости…

У Эпиктета было мало времени, чтобы размышлять о справедливости своей судьбы. Он был слишком занят тем, что был рабом. То, что он мог делать и чего не мог, контролировалось открыто. Плоды его труда крали, а тело подвергали насилию — Рим не отличался мягким обращением с рабами. Он был сосудом, который использовали, а потом выбросили, как лошадь, которую загнали в землю, а потом спустили на землю.

То, что он вообще дожил до зрелого возраста, вызывает удивление.

Даже по римским меркам у Эпиктета был жестокий хозяин. Более поздние христианские авторы изображают хозяина Эпиктета жестоким и развратным, в какой-то момент он со всей силы выкрутил Эпиктету ногу. В наказание? В качестве больного удовольствия? Пытаясь заставить непослушного ребенка следовать указаниям? Мы не знаем. Мы слышим только, что Эпиктет спокойно предупредил его, чтобы он не заходил слишком далеко. Когда нога сломалась, Эпиктет не издал ни звука и не заплакал. Он лишь улыбнулся, посмотрел на своего хозяина и сказал: "Разве я не предупреждал тебя?"

Почему это заставляет нас вздрагивать? Сочувствие или боль? Ужас перед бессмысленностью? Или же это просто мастерство владения собой?

Эпиктет — это все это и даже больше.

Всю свою жизнь Эпиктет ходил прихрамывая. Мы не можем точно сказать, произошло ли это от этого болезненного инцидента или от другого, но, несомненно, он был скован рабством, но все равно каким-то образом не сломлен. "Хромота — это препятствие для ноги", — скажет он позже, — "но не для воли".

Стоики считали, что мы сами решаем, как нам реагировать на то, что с нами происходит. Эпиктет, как и каждый из нас, решил рассматривать свою инвалидность лишь как физическое расстройство, и, как мы увидим, именно идея выбора определила суть его философских убеждений.

По мнению Эпиктета, ни один человек не был полным автором того, что происходило в жизни. Напротив, говорил он, мы как будто играем в пьесе, и если драматургу "угодно, чтобы ты играл бедняка, калеку, правителя или частного человека, смотри, чтобы ты играл естественно. Ибо это ваше дело — хорошо сыграть назначенный вам персонаж; выбирать его — дело другого".

Так он и сделал.

Находясь при дворе Нерона в 60-х годах нашей эры, Эпиктет должен был видеть всю роскошь, безумие и противоречия Рима того времени. Позже он расскажет историю о том, как к Эпафродиту пришел человек, умолявший о помощи, потому что у него закончились последние полтора миллиона сестерций (не менее 3 миллионов долларов в сегодняшнем исчислении). С сарказмом или с искренним недоумением ответил богатый хозяин Эпиктету: "Дорогой человек, как ты молчал, как ты мог это вынести?"

Должно быть, Эпиктету также было интересно наблюдать, как Эпафродит — этот человек, имевший над ним невероятную власть, — изо всех сил старался оставаться на хорошем счету у Нерона, вплоть до того, что льстил даже сапожнику этого человека в надежде завоевать его расположение. Он видел, как претенденты на должность консула из кожи вон лезут, чтобы заслужить это место. Он видел подарки, которые ожидались, очки, которые нужно было надеть, цепочку должностей, которые нужно было занимать годами, чтобы добиться успеха. Это и есть свобода? Должно быть, подумал он. "Ради этих могущественных и достойных должностей и почестей вы целуете руки чужих рабов, — писал он, — и таким образом становитесь рабами людей, которые сами не свободны".

Богатые люди в Риме ничем не отличались от богатых людей сегодня: Несмотря на все свое богатство, честолюбие превращает даже могущественного человека в просителя в надежде получить больше.

"Свобода — вот награда, к которой мы стремимся: не быть рабом ничего — ни принуждения, ни случайных событий", — писал Сенека. Что подумал бы Эпиктет, увидев Сенеку во плоти — чьи труды должны были быть представлены в доме такого начитанного человека, как Эпафродит, — работающего на такого ненормального начальника? Как писатель, Сенека вполне мог быть тем человеком, который познакомил Эпиктета со стоицизмом, но своим примером он явно повлиял на Эпиктета еще больше: Свобода — это не просто юридический статус. Это состояние души, образ жизни.

Сенека, который не смог уйти со службы Нерону и в конце концов был вынужден покончить с собой, не попал в такое же рабство, как Эпиктет, но и свободным он тоже не был.

Мы знаем только, что Эпиктет пришел в ужас от того, что увидел во дворцах и императорских кабинетах Рима, и решил жить по-другому. "Лучше умереть с голоду в спокойном и уверенном состоянии духа", — говорил он, — "чем жить в тревоге среди изобилия". Встреча с таким человеком, как Агриппин, с которым Эпиктет, вероятно, тоже встречался, стала бы для него мощным контрпримером, напоминающим, что те, кто марширует в своем ритме, могут быть свободными, несмотря на окружающую их тиранию. "Ибо никто не раб, кто свободен в своей воле", — скажет позже Эпиктет, который на практике будет гораздо больше похож на Агриппина, чем Сенека на странице.

В какой-то момент Эпиктет официально пришел к философии, хотя мы точно не знаем, когда именно. Однако к 78 году н. э., когда Мусоний Руф вернулся из своей третьей ссылки, Эпиктет был там, чтобы учиться у него. Пробирался ли он тайком на его лекции? Позволял ли хозяин Эпиктета посещать его из чувства вины?

Мы не знаем, но очевидно, что Эпиктет нашел способ. Его не остановил даже Мусоний, который был трудным учителем. Мусоний говорил, что молчание — признак внимательных учеников, но Эпиктет, которому к моменту встречи с Руфом было уже за двадцать, позже рассказывал, что Руф также считал, что если ученик хвалит его, это значит, что он совершенно не понимает, какую задачу ставили перед ним его лекции.

Это не было общей задачей. Как и лучшие учителя, Мусоний заставлял каждого из своих учеников чувствовать, что он действительно понимает их в корне. Мусоний говорил, что хороший учитель должен "стремиться проникнуть в самый интеллект своего слушателя", и именно это, несомненно, произошло с Эпиктетом.

Эпиктет описывал стиль преподавания, который был настолько острым и настолько личным, что казалось, будто другой ученик нашептывает учителю на ухо все ваши недостатки. Однажды, совершив ошибку, Эпиктет попытался оправдаться. "Это не так плохо, как если бы я поджег Капитолий", — сказал он. Мусоний покачал головой и назвал его глупцом. "В данном случае, — сказал он, — то, что ты упустил, — это Капитолий". Это был учитель, который требовал от своих учеников самого лучшего. Допустить ошибку, использовать слабую логику, не заметить собственную непоследовательность — значит полностью провалить философию. А пытаться свести ее к минимуму? Для Мусония это было так же плохо, как сжечь Рим и танцевать на пепелище.

Именно от такого учителя Эпиктет пришел к пониманию философии не как веселого развлечения, а как чего-то смертельно серьезного. "Лекционный зал философа — это больница", — скажет он позже своим ученикам. "Выходить из него следует не с чувством удовольствия, а с болью, ибо, войдя в него, вы уже нездоровы".

Хотя Мусоний Руф не был рабом, они с Эпиктетом вели долгие беседы о человеческой судьбе. Оба, несомненно, испытали на себе худшее из того, что люди могут сделать друг с другом: Мусоний — неоднократные изгнания, а Эпиктет — жизнь в рабстве. Но вместо того, чтобы испытать горечь от этого, вместо того, чтобы потерять чувство власти над своей жизнью, они оба были подтолкнуты этими болезненными событиями к осознанию того, что единственная власть, которой они действительно обладают, — это власть над своим разумом и своим характером. "Если бы человек отдал твое тело какому-нибудь прохожему, ты был бы в ярости", — говорил Эпиктет, но мы так легко отдаем свой разум в руки других людей, позволяя им влезать в наши головы или заставлять нас чувствовать себя определенным образом.

Какая из этих форм рабства более позорна? Какую из них мы можем остановить прямо сейчас?

В какой-то момент, в возрасте тридцати лет, Эпиктет стал свободным как от фактов и законов, так и от духа. Теперь жизнь поставила его перед новым выбором, тем самым, который встает перед каждым из нас, когда мы вступаем в мир взрослыми: Чем он будет зарабатывать на жизнь? Как он будет тратить свою свободу? Что он будет делать со своей жизнью?

Эпиктет решил полностью посвятить себя философии. В отличие от других стоиков, которые были сенаторами и полководцами, советниками и богатыми наследниками — профессиями, на которые повлияла их философия — Эпиктет одним из первых выбрал то, что сегодня мы можем назвать академическим путем.

Это была бы жизнь, более близкая к жизни Клеанфа или Зенона, чем к жизни Афинодора или Катона.

Почти сразу же Эпиктет завоевал большую аудиторию. Его школа и авторитет были настолько велики, что к 93 году н. э., когда Домициан запретил философам посещать Рим, Эпиктет был одним из тех, кого отправили в изгнание. В каком-то смысле было уместно, что он выбрал Грецию — город под названием Никополь, — потому что идея вернуться к преподаванию философии была возвращением к греческому стоицизму, который основали Зенон и Клеанф. Жизнь Эпиктета не была мягкой, и он не мог рассчитывать на должность, но, решив преподавать, он явно отвернулся от стоицизма императорского двора.

Он не станет соучастником планов безумного императора. Он не будет тщетно страдать, пытаясь обуздать их худшие порывы. Он не стал бы винтиком в огромном имперском гегемоне. Вместо этого он будет искать истину там, где ее можно найти.

Это не означало, что он бежал от ответственности или реальности мира — просто его не интересовали политические махинации или приобретение богатства. Его интересовала мудрость: как ее получить, как применить, как передать другим. "Если мы, философы, — говорил он, — будем заниматься своим делом с таким же усердием, с каким старики в Риме занимались делами, к которым устремили свои сердца, возможно, мы тоже сможем чего-то добиться".

Самые сильные прозрения Эпиктета как учителя проистекают непосредственно из его опыта рабства. Хотя все люди в какой-то момент знакомятся с законами Вселенной, почти с самого рождения Эпиктету ежедневно напоминали о том, как мало он контролирует даже свою собственную личность. Изучая и постигая стоицизм, он превратил этот урок в то, что назвал нашей "главной задачей в жизни". По его словам, просто "определить и разделить вопросы, чтобы я мог четко сказать себе, какие из них являются внешними, не подконтрольными мне, а какие имеют отношение к выбору, который я действительно контролирую". Или, говоря его языком, что зависит от нас, а что не зависит от нас (ta eph'hemin, ta ouk eph'hemin).

После того как мы упорядочили наше понимание мира в этой строгой классификации, остается — что было столь важно для выживания Эпиктета в качестве раба — сосредоточиться на том, что зависит от нас. Наше отношение. Наши эмоции. Наши желания. Наши желания. Наши мнения о том, что с нами произошло. Эпиктет считал, что, как бы ни были люди бессильны перед внешними условиями, они всегда сохраняют способность выбирать, как им реагировать. "Ты можешь связать мне ногу", — говорил он — ведь его нога действительно была связана и сломана, — "но даже Зевс не в силах нарушить мою свободу выбора".

"У каждой ситуации есть две ручки", — учил Эпиктет. Одна из этих ручек слабая, а другая — сильная. В каком бы состоянии мы ни находились, какой бы нежелательной ни была ситуация, мы сохраняем способность выбирать, за какую из них нам хвататься. Выберем ли мы видеть, что наш брат — эгоистичный придурок? Или вспомним, что у нас одна мать, что он не специально такой, что мы его любим, что у нас тоже есть свои плохие побуждения? *

Это решение — за какую ручку мы хватаемся изо дня в день, с каждым, с кем имеем дело, — определяет, какой будет наша жизнь. И каким человеком мы станем.

Хотя нас не должно удивлять, что в такие суровые и жестокие времена, как Рим в I веке нашей эры, ученики стекались, чтобы услышать прозрения человека, который преодолел столько испытаний, интересно, насколько богатой и влиятельной становилась аудитория Эпиктета, даже когда он преподавал более чем в пятистах милях от Рима. Со всех концов империи родители посылали своих детей, чтобы их научил жизни человек, которого в суете и сутолоке двора они бы проигнорировали как простого раба.

Даже сами сильные мира сего приходили посидеть у его ног. В какой-то момент молодой Адриан, будущий император, проезжал через Никополь и встретился с Эпиктетом. Сколько лекций он прослушал, какие вопросы задавал, мы не знаем, но исторические записи говорят о том, что он восхищался этим стоиком, а когда стал всесильным, то молчаливо поддержал его (в Historia Augusta рассказывается, что Адриан был известен тем, что полностью отстранял от профессии негодных философов). Вскоре лекции Эпиктета попадают к молодому Марку Аврелию, приемному внуку Адриана и будущему царю.

То, что Эпиктет сосредоточился на бессилии, было не только размышлением о властных структурах его времени. Он обращал внимание на то, что делает нас по сути людьми. Так много от нас не зависит. И в то же время так много остается в наших руках, если только мы не откажемся от них.

Если человек хочет быть счастливым, хочет чувствовать справедливое отношение к себе, хочет быть богатым, то, по словам Эпиктета, ему не нужно, чтобы жизнь была легкой, люди — хорошими, а деньги текли свободно. Им нужно правильно смотреть на мир. "Нас расстраивают не вещи, — говорил он, — а наше мнение о них". Наши мнения определяют реальность, которую мы переживаем. Эпиктет не считал возможным обижаться или расстраиваться, причем без чьего-либо согласия. "Помните, чтобы причинить вред, недостаточно просто ударить или оскорбить, нужно верить, что вам причиняют вред", — говорил он. "Если кому-то удастся спровоцировать вас, осознайте, что ваш разум соучаствует в провокации. Именно поэтому важно не реагировать импульсивно на впечатления; потратьте мгновение, прежде чем реагировать, и вам будет легче сохранять контроль".

Это послание, которое каждый должен усвоить еще в детстве… или до того, как станет королем.

А как быть с ситуациями, которые не зависят от нас? Как с этим справиться?

Именно так, как это делал Эпиктет, будучи рабом, — с выдержкой и хладнокровием. Именно от Аулуса Геллия сохранилось одно из самых известных изречений Эпиктета:

[Эпиктет] говорил, что есть два недостатка, которые, безусловно, являются худшими и самыми отвратительными из всех: отсутствие выдержки и отсутствие самоограничения, когда мы не можем терпеть или сносить обиды, которые должны терпеть, или не можем удержать себя от действий или удовольствий, от которых должны воздерживаться. "Поэтому, — сказал он, — если кто-либо примет эти два слова близко к сердцу и будет использовать их для своего руководства и регулирования, он будет почти без греха и будет вести очень мирную жизнь". Эти два слова, — сказал он, — ἀνέχου (упорствовать) и ἀπέχου (сопротивляться)".

Упорствуйте и сопротивляйтесь.

Составляющие свободы, в каком бы состоянии человек ни находился.

На каждого богатого ученика, которого учил Эпиктет, приходились другие, такие же бедные и обездоленные, как и он сам. Он видел мужчин — и, если он слушал Мусония, как мы полагаем, он учил и женщин — которых судьба пинала по кругу. Его послание к ним было таким же, как и к императорам и будущим сенаторам: Придумайте, как извлечь максимум пользы из выпавшей вам руки, играйте отведенную вам роль с блеском характерного актера.

Способность принимать жизнь на ее условиях, не требовать, чтобы все было по-другому, — вот что было силой для Эпиктета. "Помните, — говорил он, — что не только стремление к богатству и положению унижает и порабощает нас, но и стремление к миру, отдыху, путешествиям и обучению. Неважно, что это за внешняя вещь, но ценность, которую мы придаем ей, подчиняет нас другой. . Где наше сердце, там и наше препятствие".

По мнению Эпиктета, амбиции должны быть направлены не на внешнее, а на внутреннее. Величайший, самый впечатляющий триумф стоика, по его словам, не над другими людьми или вражескими армиями, а над самим собой — над нашими ограничениями, нашими вспышками, нашим эго, нашими мелкими желаниями. Нам всем присущи эти импульсы; нас отличает то, что мы поднимаемся над ними. Что делает нас впечатляющими, так это то, что мы можем сделать из этого кривого материала, с которым мы родились.

Как редок, но славен тот мужчина или женщина, которым удается это сделать. Насколько лучше жизнь тех, кто пытается подняться выше, чем жизнь масс, которые жалуются и ноют, опускаясь до уровня своих низменных инстинктов. "Отныне, — говорил Эпиктет, — решите жить как взрослый человек, который делает успехи, и сделайте то, что вы считаете лучшим, законом, который вы никогда не отменяете. И всякий раз, когда вы сталкиваетесь с чем-то трудным или приятным, высоко или низко оцененным, помните, что соревнование происходит сейчас: вы находитесь на Олимпийских играх, вы не можете больше ждать, и что ваш прогресс разрушается или сохраняется одним днем и одним событием".

Именно опыт лишения столь многого сформировал у Эпиктета отрешенность от мирских благ. Он как будто сказал себе: "Никто и никогда больше не отнимет у меня ничего".

Мы знаем, что однажды вечером в дом Эпиктета проник вор и украл железную лампу, которую он держал горящей в святилище в прихожей. Хотя он почувствовал вспышку разочарования и гнева, он знал, что стоик не должен доверять этим сильным эмоциям. Остановившись и проверив себя, он нашел другой способ пережить опыт ограбления. "Завтра, друг мой, — сказал он себе, — ты найдешь фаянсовую лампу; ведь человек может потерять только то, что у него есть".

Вы можете потерять только то, что у вас есть. Вы не контролируете свое имущество, поэтому не стоит приписывать ему большую ценность, чем оно заслуживает. И всякий раз, когда мы забываем об этом, жизнь находит способ болезненно обратить на это наше внимание.

О славе этого экономного учителя говорит тот факт, что после его смерти один из его почитателей, который явно не возражал против того, чтобы у него что-то отняли, приобрел глиняную лампу Эпиктета за три тысячи драхм.

Однако даже при таком неприятии материализма Эпиктет был осторожен, чтобы самодисциплина не превратилась в порок, не стала своего рода соревнованием с другими людьми. "Приучив свое тело к экономному режиму, — говорил он, — не нагнетайте обстановку, и если вы пьете только воду, не сообщайте об этом постоянно. И если вы когда-нибудь захотите заняться тренировками на выносливость, делайте это для себя, а не для того, чтобы это видел весь мир". Прогресс — это прекрасно. Самосовершенствование — достойное занятие. Но заниматься им нужно ради него самого, а не ради поздравлений или признания.

У Эпиктета не было детей, но мы знаем, что он усыновил юного сироту и воспитал его до совершеннолетия. Так и тянет представить, как он тренировался, стараясь не потерять даже ту радость, которую приносило ему отцовство. Как мы узнаем от Марка Аврелия, который сам потерял семерых детей за свою жизнь:

Эпиктет говорит: "Когда вы целуете сына на ночь, шепните себе: "Утром он может быть мертв". Не искушайте судьбу, говорите вы. Говоря о природном событии? Разве можно искушать судьбу, когда мы говорим о жатве зерна?

Эпиктету нелегко было думать так о любимом мальчике, но он знал по опыту, что жизнь жестока. Он хотел напомнить себе, что его драгоценный сын не принадлежит ему, как и его друзья, ученики или здоровье. Судьба этих вещей по большей части оставалась вне его контроля. Что для стоика означает только одно: дорожи ими, пока они у нас есть, но смирись с тем, что они принадлежат нам только на доверии, что они могут покинуть нас в любой момент. Потому что они могут. И мы тоже можем.

Именно для этого Эпиктет занимался философией. У человека, который видел жизнь в реальных и жестких условиях, не было места и времени для диалектики или софистики. Ему нужны были стратегии, как стать лучше, как справиться с тем, что может случиться с человеком в течение дня или в империи, которой слишком часто управляют тираны.

Если из-за этой практической склонности он расходился с другими стоиками, то так тому и быть. "В чем состоит работа добродетели?" — спрашивал он. "Благополучная жизнь. Кто же тогда добивается прогресса? Тот, кто прочитал множество трудов Хрисиппа? Что, разве добродетель — это не более чем это? Достичь больших знаний о Хрисиппе?"

Действие — вот что было важно. Не чтение. Не заучивание. Даже не публикация впечатляющих собственных работ. Только работа над тем, чтобы стать лучшим человеком, лучшим мыслителем, лучшим гражданином. "Я не могу назвать человека тружеником только потому, что слышу, что он читает и пишет, — говорил Эпиктет, — даже если он трудится над этим всю ночь. Пока я не знаю, ради чего человек трудится, я не могу считать его трудолюбивым". . Могу, если цель, ради которой они трудятся, — это их собственный правящий принцип, который должен быть и оставаться в постоянной гармонии с природой".

Как мыслитель и учитель, Эпиктет проповедовал смирение. "Невозможно начать учиться тому, что, как человек думает, он уже знает", — говорил он. В дзен есть притча о мастере и ученике, которые садятся пить чай. Мастер наполняет чашку, пока она не переполнится. Эта чашка — как ваш ум, — говорит он. Если она переполнена, она не может принять больше ничего. "Именно это представление о том, что мы знаем что-то полезное, мы должны отбросить, прежде чем приступать к философии", — сказал бы Эпиктет, — "иначе мы никогда не достигнем прогресса, даже если пролистаем все учебники и трактаты Хрисиппа с добавлением трудов Антипатра и Архедема".

Поэтому каждое утро Эпиктет вел диалог с самим собой, проверяя свой прогресс, оценивая, правильно ли он подготовился к тому, что может произойти. Именно тогда он вел дневник или читал философию самому себе. "Каждый день и ночь держите под рукой подобные мысли, — советовал он, — пишите их, читайте вслух, говорите о них с собой и другими".

В то время как другие римляне вставали рано, чтобы поклониться какому-нибудь покровителю или сделать карьеру, Эпиктет хотел посмотреть в зеркало, призвать себя к ответу, сосредоточиться на том, где он не справляется. "Чего мне не хватает для достижения спокойствия? Чего мне не хватает, чтобы достичь спокойствия?" — спрашивал он. "Где я ошибся?" в вопросах, способствующих безмятежности? Что я сделал недружелюбного, необщительного или бесчувственного? Что было сделано, а что осталось не сделанным?"

Эпиктет умер около 135 года нашей эры. Хотя он родился в безымянности и рабстве и умрет по неизвестным нам причинам и при неизвестных нам обстоятельствах, никогда не было сомнений в том, что его наследие сохранится.

Подобно Сократу и Катону, Эпиктет при жизни не опубликовал ни одного слова. Однако его учение широко распространилось даже в его собственное время. Марк Аврелий получил копию лекций Эпиктета от своего наставника Юния Рустика. Адриан изучал Эпиктета, и теперь его избранный протеже должен был глубоко испить из того же источника мудрости.

Если Эпиктет отказался писать, то как же сохранилось так много его учений? Потому что один из учеников, Арриан — биограф, который достиг консульства при Адриане, — опубликовал восемь томов записей лекций Эпиктета. Но именно выбранное Аррианом название сокращенной формы этих томов лучше всего отражает то, для чего предназначались стоицизм и учение Эпиктета. Он назвал его Encheiridion, что буквально означает "иметь под рукой".

A. А. Лонг, более поздний переводчик Эпиктета, объясняет этот выбор слов:

В самом раннем употреблении encheiridion означает ручной нож или кинжал. Возможно, Арриан хотел предложить именно такую коннотацию оборонительной или защитной функции этого произведения. Оно соответствует его наставлениям в начале и конце текста о необходимости держать послание Эпиктета "под рукой" (procheiron). Очевидно подражая ему, Эразм в 1501 году опубликовал на латыни работу под названием Enchiridion militis Christiani ("Руководство христианского солдата").

У Шекспира в "Юлии Цезаре" Каска говорит, что каждый раб держит источник своей свободы в руке, и именно с помощью этого оружия Брут освободится от правления Цезаря в 44 году до нашей эры. Эпиктет, примерно четыре поколения спустя, был настоящим рабом и находился под гораздо более серьезной тиранией. Ему не пришлось бы прибегать к убийству. Ему не понадобилось бы буквальное оружие.

Вместо этого он создал другой вид свободы, более глубокий, который Арриан любезно воспроизвел, — свободу, которой можно было бы обладать в руках.

Так и Туссен Лувертюр, восставший и поведший своих гаитянских рабов за свободу против наполеоновской Франции, отчасти вдохновился яростным стремлением Эпиктета к свободе — как в прямом, так и в обратном смысле. Точно так же в 1965 году, когда полковник Джеймс Стокдейл был сбит над Вьетнамом, зная, что почти наверняка попадет в плен, он вооружился учениями Эпиктета, которые изучал, будучи студентом Стэнфорда, и сказал себе, приземляясь на парашюте: "Я покидаю мир технологий и вхожу в мир Эпиктета".

Таким образом, две тысячи лет разницы одни и те же учения помогали человеку обрести свободу в неволе и делали его несгибаемым, несмотря на самые неблагоприятные обстоятельства.

Только так будущие поколения смогут отблагодарить или воздать должное такому человеку, как Эпиктет.

Забудьте обо всем, кроме действий. Не говорите об этом, а действуйте.

"Не объясняйте свою философию, — говорил Эпиктет, — а воплощайте ее".