Происхождение: Вольсиний, Этрурия

B. 20–30 ГГ. Н.Э.

Д. ок. 101 г. н. э.

Он мог быть Железным человеком Рима, но в конце концов ему бросил вызов только один император. Тразея был абсолютно бесстрашен, но его друг Гай Мусоний Руф тоже не боялся и, как оказалось, прожил такую сложную жизнь, что испытания Тразеи при Нероне показались ему забавными.

Мусоний Руф, родившийся в конном сословии в Вольсинии, Этрурия, во времена правления Тиберия, быстро завоевал репутацию философа и учителя. Даже во времена и после долгой истории блестящих стоиков Мусоний считался выше остальных. Среди своих современников он был "римским Сократом", человеком мудрости, мужества, самообладания и до мозга костей преданной веры в добро. Слава Мусония вышла за пределы его времени, и мы находим восхищенные упоминания о нем у всех — от христиан, таких как Юстин Мученик и Климент Александрийский, до Марка Аврелия.

Но в отличие от Сенеки и Цицерона, которые наслаждались своими местами на вершине римского общества, Мусоний был гораздо более скромной фигурой. Он не был рожден в сенаторском звании или в большом богатстве. Он не жениться на представительнице влиятельной семьи. Он не стремился к славе или власти. Да и, похоже, не считал их особенно важными.

Он считал, что похвалы и аплодисменты — это пустая трата времени как для аудитории, так и для философа. "Когда философ, — говорил он, — увещевает, убеждает, обличает или обсуждает какой-то аспект философии, если аудитория в своем энтузиазме и несдержанности осыпает его банальными и банальными словами похвалы, если она даже кричит, если она жестикулирует, если она тронута и возбуждена, и поколеблены очарованием его слов, ритмом его фраз и некоторыми риторическими повторами, то знайте, что и оратор, и его аудитория тратят время впустую, и что они слышат не речь философа, а выступление флейтиста."

По мнению Мусония, признаком успешного философа были не громкие возгласы сторонников. Это была тишина. Ведь это означало, что аудитория действительно думает — значит, она размышляет над сложными идеями, которые доносит до нее оратор.

И мы можем представить себе, как римский Сократ собирал огромные толпы людей — не благодаря своей демонстративности, а благодаря репутации его учения, — которые сидели в почтительном молчании, даже когда он бросал вызов их самым глубоким предположениям.

Его самое провокационное убеждение в Риме первого века? Что женщины заслуживают образования так же, как и мужчины. Две из двадцати одной сохранившейся лекции Мусония ("Что женщины тоже должны изучать философию" и "Должны ли дочери получать такое же образование, как и сыновья?") решительно высказываются в пользу хорошего отношения к женщинам и их способностей к философской деятельности.

Это не было общепринятым мнением, но правильные вещи редко бывают правильными.

Нас не должно удивлять, что Мусоний придерживался этой точки зрения или что у него хватило мужества отстаивать ее в то время, когда большинство считало, что женщина — не более чем собственность. Основной заповедью стоического обучения является независимое мышление, и здесь Мусоний демонстрировал способность видеть справедливое вне контекста своего времени. "Не только мужчины обладают стремлением и природной склонностью к добродетели, — писал он, — но и женщины. Женщин не меньше, чем мужчин, радуют благородные и справедливые поступки, и они отвергают противоположные им действия. Раз это так, почему мужчинам подобает искать и изучать, как им жить хорошо, то есть заниматься философией, а женщинам — нет?" *.

Даже его взгляд на брак был современным: он призывал к "совершенному общению и взаимной любви мужа и жены, как в здоровье, так и в болезни и при любых условиях". Он считал, что хороший брак — это тот, в котором пара стремится превзойти друг друга в преданности. Он говорил о таком "прекрасном союзе", какой был у Брута и Порции, когда две души держатся друг за друга, преодолевая жизненные невзгоды, и вдохновляют друг друга на еще большие добродетели. Каким был брак Мусония? Мы не знаем, но было бы невероятно думать, что человек, так трогательно писавший о преимуществах такого брака, не говорит об этом на собственном опыте, и еще более невероятно, что Мусоний смог бы выдержать испытания, с которыми ему вскоре пришлось столкнуться, не имея мужественного и добродетельного спутника жизни.

В основе учения Мусония лежала вера в важность упорного труда и выносливости. Он был человеком из той же ткани, что и Клеанф, который за много веков до него поддерживал свои философские занятия ручным трудом. В лекции под названием "Какие средства к существованию подходят для философа" Мусоний высоко оценивал этот вид тяжелой работы, считая, что мало что может быть ниже нашего достоинства, если это сделано хорошо и с правильной трудовой этикой.

Трудности, по его мнению, — это просто часть жизни. "Чтобы легче и радостнее переносить те трудности, которые нам предстоит претерпеть во имя добродетели и блага, — говорил он, — полезно вспомнить, какие лишения люди терпят ради недостойных целей. Так, например, подумайте, на что идут пылкие влюбленные ради злых желаний, и сколько сил тратят другие ради наживы, и сколько страданий переносят те, кто стремится к славе, и имейте в виду, что все эти люди добровольно подвергают себя всем видам труда и лишений".

Так что если мы собираемся страдать, то не должны ли мы страдать так, чтобы нам было куда стремиться?

Страдать и терпеть ради добродетели — вот суть учения Мусония. Как он говорил: "И все же разве никто не признает, насколько лучше, вместо того чтобы напрягаться, чтобы завоевать чужую жену, напрягаться, чтобы дисциплинировать свои желания; вместо того чтобы терпеть лишения ради денег, приучить себя мало желать; вместо того чтобы беспокоиться о том, как добиться известности, беспокоиться о том, как не жаждать известности; вместо того чтобы искать способ уязвить завистника, интересоваться, как никому не завидовать; и вместо того чтобы рабски, как это делают подхалимы, завоевывать ложных друзей, претерпевать страдания, чтобы обладать истинными друзьями?"

Вполне уместно, что он так много писал и говорил на эту тему, ведь он, как и многие стоики, обнаружил, что жизнь таит в себе трудности и испытания.

Первая неприятность Мусония связана с его связями со стоической оппозицией, в том числе с Гаем Рубеллием Плавтом, для которого параноидальные бредни Нерона сделали его заметным человеком. Именно Мусоний сопровождал Плавта в изгнание в Сирию в 60 году нашей эры. Это была первая встреча Мусония с капризами судьбы, но отнюдь не последняя.

Мусоний советовал своему дорогому другу "мужаться и ждать смерти" и, вероятно, был там, когда Плавт пал от разъяренного меча Нерона. Мусонию было разрешено ненадолго вернуться в Рим, но в 65 году, когда в результате заговора Пизона был убит Сенека, Мусоний был сослан Нероном на пустынный остров Гиару.

Именно там, в семистах милях от дома, сидел Мусоний и размышлял, стоит ли ему последовать собственному совету и мужественно дождаться смерти.

Почему он не покончил с собой? Как он предлагал Тразее? Он напомнил Тразее, что нет смысла выбирать более тяжелое несчастье, если можно обойтись тем, что перед нами. Мы можем приучить себя довольствоваться теми трудностями, которые преподнесла нам судьба. Кроме того, Мусоний считал, что ему еще предстоит жить. "Тот, кто, живя, приносит пользу многим, — говорил он, — не имеет права выбирать смерть, если, умирая, он не может быть полезен еще большему числу людей".

Поэтому он жил и учился — как мы и должны — до тех пор, пока это было в его власти, чтобы продолжать делать это хорошо и во благо.

Гьяра — очень сухой и суровый остров, который сегодня не заселен, но Мусоний использовал любую возможность, чтобы жить в соответствии со своим учением и быть полезным окружающим. * Согласно одному источнику, он открыл на острове подземный источник, чем заслужил вечную благодарность своих сограждан, большинство из которых также были политическими изгнанниками. Очевидно, он считал, что изгнание — это не зло и не тяготы, а всего лишь своего рода испытание — шанс приблизиться к добродетели, если человек захочет. Так он и поступил, вновь посвятив себя преподаванию и писательству, выступая советником философов и высокопоставленных лиц, приезжавших к нему со всего Средиземноморья.

Свидетельством растущей славы Мусония и вдохновляющего примера, который он подавал в те мрачные времена, служат вымышленные письма человека по имени Аполлоний Тианский. В одном из писем Аполлоний говорит, что мечтает смело спасти Мусония из Гиары. Мусоний пишет в ответ, что ему это не понадобится, потому что настоящий мужчина берется доказать собственную невиновность и, следовательно, сам контролирует свое освобождение. Аполлоний отвечает, что беспокоится о том, что Мусоний умрет, как Сократ. Мусоний не намерен уходить так тихо. "Сократ умер, потому что не был готов защищаться, — якобы говорит он, — а я буду".

Еще один случай свидетельствует о боевом духе Мусония. Нам рассказывают, что киник Деметрий, который был с Фрасеем в последние минуты его жизни, столкнулся с Мусонием, закованным в цепи и копающим киркой в цепной бригаде один из каналов Нерона. "Больно ли тебе, Деметрий, — ответил Мусоний, — если я буду копать перешеек ради Греции? Что бы ты почувствовал, если бы увидел, что я играю на лире, как Нерон?" Даты этой встречи не позволяют доверять ей, поскольку канал строился во время его заключения в Гиаре, но, тем не менее, эти истории дают нам представление о репутации Мусония.

Неважно, снабжал ли он жаждущих островитян или рыл канал на благо Греции, — тяготы изгнания не могли сломить волю истинного философа. Но что делать со всеми удобствами, которых он был лишен? Мусоний предпочитал думать о том, что ему по-прежнему было доступно — солнце, вода, воздух. Когда он скучал по Риму, друзьям или свободе путешествий, он напоминал себе и своим товарищам по изгнанию, что "когда мы были дома, мы не наслаждались всей землей и не общались со всеми людьми". А потом он вернулся к тому, чтобы проводить время в Гьяре, делая то, что у него получалось лучше всего, — находя возможности творить добро.

Потому что для стоика этот шанс есть всегда. Даже в самых худших обстоятельствах. Как бы ни было плохо изгнание — или любое другое испытание — оно может сделать вас лучше, если вы захотите.

"Изгнание превратило Диогена из обычного человека в философа", — говорил он позже, говоря не о стоике, а о знаменитом кинике до эпохи Зенона. "Вместо того чтобы сидеть без дела в Синопе, он проводил время в Греции, и в практике добродетели он превзошел других философов". Изгнание укрепляло и тех, кто был нездоров из-за мягкой жизни и роскоши: оно заставляло их вести более мужественный образ жизни. Мы знаем, что некоторые из них излечились от хронических болезней в изгнании. . Говорят, что те, кто предавался мягкой жизни, излечились от подагры, хотя до этого страдали от нее. Изгнание, приучив их к более аскетичному образу жизни, восстановило их здоровье. Таким образом, улучшая людей, изгнание больше помогает им, чем вредит, как в отношении тела, так и в отношении души".

Мусоний никогда бы не стал настолько тщеславным, чтобы утверждать, что его улучшило собственное изгнание, но факт остается фактом.

Откуда взялась эта невероятная сила и мастерство? Мусоний Руфус считал, что мы подобны врачам, лечащим себя с помощью разума. Способность ясно мыслить, докопаться до истины — вот что питало ту твердую, несокрушимую цитадель души, которая была у него. Его не интересовали короткие пути, говорил он, или пахучие соли, которые "оживляют… но не лечат болезнь".

И он был серьезным сторонником "мужественной" жизни, которую требовало изгнание. Когда он был в Риме, даже в расцвете сил Мусоний стремился к холоду, жаре, жажде, голоду и жестким кроватям. Он знакомился с неприятными ощущениями, которые вызывали эти условия, и учился терпеливо, даже с радостью, переживать их. По его словам, благодаря такой тренировке "тело укрепляется и становится способным переносить тяготы, выносливым и готовым к любой задаче". Изгнание действительно пришло, и он был готов к нему душой и телом. Вернулись и хорошие времена, и к этому он тоже был готов.

Когда Гальба сменил Нерона в 68 году н. э., Мусонию разрешили вернуться в Рим и возобновить преподавание. Его авторитет рос в течение следующего десятилетия, и в конце концов в число его учеников вошел Эпиктет, многострадальный бывший раб одного из секретарей Нерона. Мог ли учитель, переживший меньше испытаний, менее решительный и самодостаточный, достичь такого ученика, у которого была такая сложная жизнь?

Когда ученик готов, появляется учитель… и иногда идеальный ученик — это именно то, что нужно для раскрытия лучших качеств учителя.

У Мусония была привычка отказывать ученикам, чтобы проверить их решимость. Мы можем представить, как он испробовал эту тактику на Эпиктете, который после трех десятилетий, когда ему говорили, что он может и чего не может делать, принял бы вызов. "Камень, в силу своей структуры, вернется на землю, если его подбросить в воздух", — вспоминает Эпиктет слова Мусония. "Точно так же, чем больше человек отталкивает разумного человека от жизни, для которой он был рожден, тем больше он к ней склоняется".

Как и Эпиктет, он питал явное отвращение к богачам и разврату их денег. Поэтому он любил насмехаться над ними. Один из очевидцев рассказывает, что однажды Мусоний присудил тысячу сестерций шарлатану, выдававшему себя за философа. Когда кто-то вмешался и сказал, что этот человек — лжец и недостоин такого подарка, Мусоний развеселился. "Деньги, — ответил он, — это именно то, чего он заслуживает".

Можно подумать, что после двух мучительных изгнаний Мусоний будет некоторое время лежать на дне. Сенека или Цицерон наверняка так бы и поступили. Рим находился в состоянии колебаний и страха — за Гальбой в течение нескольких месяцев должны были последовать еще три императора, — но Мусоний не пытался скрыть то, что считал правильным образом жизни и действий.

Фактически, весь его подход заключался в том, чтобы быть безразличным к тому, кто находится у власти.

В последние дни правления Вителлия, когда нависла угроза похода армий Веспасиана на Рим, Мусоний согласился выступить в качестве эмиссара, чтобы предотвратить конфликт. Его партнер по миссии, Арулен Рустикус, которому Тразея в своих последних словах посоветовал подумать, каким политиком он будет, был тяжело ранен в потасовке. Тацит рассказывает, что Мусоний бросил собственное тело в драку и был едва не затоптан насмерть войсками, которых он пытался предостеречь от участия в гражданских беспорядках.

Призывы Мусония остались неуслышанными — более того, его освистали, — и вскоре на улицах полилась кровь. Вителлий был разорван на части разъяренной толпой неподалеку от того места, где погиб его предшественник Гальба. Теперь императором стал Веспасиан, и Рим снова оказался под властью сильного человека.

Будет ли Веспасиан обвинять Мусония в том, что он служил Вителлию? Будет ли он изгнан еще раз? Или, наконец, убьют за связь со стоической угрозой? Ни одно из этих соображений не остановило Мусония от попытки. Ничто из этого не могло сломить его приверженность правоте.

Приверженность справедливости, как и у Катона, не терпела фаворитов. Вскоре после того, как ему удалось спасти свою жизнь во время гражданского конфликта между Вителлием и Веспасианом, Мусоний вступил в собственный гражданский конфликт, в данном случае против своего коллеги-стоика. Около 70 г. н. э. он взял на себя обвинение Публия Эгнатия Целера, который был осведомителем Нерона о других стоиках и способствовал казни одного из них по имени Барей Соранус. Это было эпическое дело, в котором Мусоний столкнулся не только со стоиком-предателем, но и с киником Деметрием, который решил представлять интересы Целера.

Это была с трудом добытая победа правосудия в те времена, когда такое случалось редко. В сохранившемся фрагменте Мусония говорится о том, почему он взялся бы за такое дело. "Если человек совершает какое-то добро, хотя и с трудом, то труд проходит, а добро остается", — говорил он. "Если с удовольствием совершает нечто бесчестное, то удовольствие проходит, а бесчестье остается".

Мы должны поступать правильно, как бы трудно это ни было, говорил Мусоний. Стоик должен избегать неправильных поступков, даже если награда за них велика.

Мусоний должен был знать, что за правосудие в отношении Целера придется заплатить. Независимо от вердикта, нападать на осведомителя императора — пусть даже такого ненавистного, как Нерон, — было рискованным шагом. Возможно, желая полностью избавиться от стоиков, через год или около того Веспасиан объявит о полном изгнании всех философов. Хотя Мусоний изначально был освобожден от наказания, вскоре Веспасиан сослал его лично на три года.

Добро, которое сделал Мусоний, осталось, а сам он был отослан.

Для чего? Мы не знаем, но это вполне уместно, потому что Мусоний в любом случае отмахнулся бы от причин. Был ли он зол? Безусловно, он заслуживал этого. Теперь, в третий раз, его изгоняют из дома, возвращая к жизни в качестве беженца, и почему? Потому что так распорядился деспот?

Но даже к этому Мусоний нашел способ отнестись философски. Другой сохранившийся фрагмент дает нам представление о его взглядах: "Какое обвинение мы можем выдвинуть против тиранов, если сами мы гораздо хуже их? Ведь у нас те же порывы, что и у них, но нет такой же возможности им потакать".

А может быть, он вспоминал, как проходило его изгнание и что хорошего из него вышло. "Не раздражайтесь из-за сложных обстоятельств, — сказал он однажды, — а подумайте, сколько всего уже случилось с вами в жизни, чего вы не желали, и все же это обернулось к лучшему".

Снова в Сирии, вдали от дома, Мусоний держал двор и преподавал. И снова он делал то, к чему всегда стремится стоик: извлекал лучшее из плохой ситуации.

Возможно, ему не удалось достучаться до обезумевших государей, контролировавших Рим, и помочь им, но он нашел желающих королевских студентов за границей. В лекции "Что цари также должны изучать философию" Мусоний вскользь упоминает сирийского царя, которого он консультировал. * Мусоний, который был внуком Ирода Великого и читал лекции свободным рабам, оставался неизменным независимо от того, насколько могущественны или бессильны его ученики. Как он узнал из собственной борьбы, нет такого высокого или низкого положения, которое не улучшалось бы благодаря четырем добродетелям: справедливости, воздержанности, мудрости и мужеству.

"Губит и правителя, и гражданина, — сказал ему Мусоний, — распутство". И он долго говорил с этим царем о силе самоконтроля, опасности излишеств и необходимости справедливости. Это были вещи, которые он испытал на собственном опыте. На самом деле именно эти недостатки в параде некомпетентных императоров привели его в Сирию, так что его уроки должны были быть убедительными и глубоко личными. Несомненно, король слушал с восторженным молчанием, которое Мусоний давно определил как признак ученика, которому пытаются взорвать мозг. "Может ли кто-то быть хорошим королем, если он не хороший человек?" — спросил Мусоний. спросил Мусоний. "Нет, это невозможно. Но если человек хороший, разве он не имеет права называться философом? Конечно, ведь философия — это стремление к идеальному добру".

Когда Мусоний закончил свои лекции, молодой царь был заворожен и, в отличие от римских императоров, которые были так жестоки с Мусонием, был ему благодарен. В качестве благодарности он предложил ему все — богатство, власть, удовольствия, какие только были в его силах. "Единственное, о чем я прошу тебя, — ответил Мусоний, — это оставаться верным этому учению, раз ты находишь его достойным похвалы, ибо только так и никак иначе ты доставишь мне удовольствие и принесешь пользу себе".

В конце концов, Мусоний был отозван из изгнания сыном Веспасиана Титом в 78 году нашей эры. Через год Тит стал императором, а через три — умер. Его преемник, Домициан, был еще одним царем, который мог бы прислушаться к урокам, которые Мусоний преподал сирийскому царю. Вместо этого Домициан предпочел быть жестоким, безжалостным и параноидальным. Мусоний продолжал упорствовать — теперь он взял Эпиктета в ученики и обучил его, чтобы тот стал столь же грозным учителем стоиков.

И все же император снова взял стоиков на прицел. В конце концов, в 93 году нашей эры Домициан вынес смертный приговор Арулену Рустику за его поддержку Фрасеи много лет назад. Он убил сына Гельвидия Приска. Затем он убил Эпафродита, бывшего раба, который владел Эпиктетом и помог Нерону убить себя двадцатью пятью годами ранее. Домициан даже изгнал из Рима всех философов, включая Эпиктета.

Если бы к этому моменту Мусоний был еще жив, это стало бы его четвертым изгнанием. Дожил ли он до этого последнего испытания судьбы или умер незадолго до него, мы не знаем. Учитывая, при каких тиранах-убийцах он жил, невероятно, что он прожил так долго — до семидесяти или восьмидесяти лет. Бесчисленное множество людей и ситуаций пытались сломить его, но все они терпели неудачу. По его словам, его неоднократно лишали родины, но никто не мог отнять у него "способность переносить изгнание".

Никто не может отнять у нас способность оставаться неустрашимыми. Именно поэтому Мусоний был верен своим убеждениям до последнего вздоха, где бы он ни был — в Риме или на скале, куда бы его ни отправили.

"Философия — это не что иное, как поиск разумом правильного и должного и воплощение его в жизнь". Руфус говорил это, но что еще важнее — он жил этим. Как изгнанник. Как учитель. Как муж и отец, и, наконец, как умирающий человек. Сколько бы лет он ни прожил, простое долголетие никогда не было целью Мусониуса. "Поскольку судьба распорядилась так, что смерть досталась всем одинаково, — говорится в одном из его фрагментов, — блажен тот, кто умирает не поздно, а хорошо".

Несомненно, когда бы ни наступил конец для Мусония, он был готов, и готов был умереть достойно. Человек, который был свидетелем конца стольких других стоиков, который в одних случаях советовал им уйти, когда пришло их время, а в других — держаться, потому что у них еще есть работа, должен был знать, что в конце концов придет и его число. Он старался жить именно так, говоря: "Невозможно жить хорошо сегодня, если не думать о том, что оно последнее".

Теперь его число истекло, и Мусониус покинул этот мир, вдохновляя всех нас, с тем же достоинством и самообладанием, с которым он преодолевал все невзгоды в своей жизни.