Главной чертой царствования Людовика XII стала его одержимость правами на герцогство Миланское. За несколько дней до своей смерти король заявил венецианскому послу о своём намерении весной 1515 года отвоевать Милан. Неудивительно, что за два года до этого, весной 1513 года, когда здоровье Людовика было в лучшем состоянии, он был одержим планами по возвращению герцогства.

В апреле 1513 года король отправился в Париж на встречу со своими военачальниками и назначил Луи де Ла Тремуйя генерал-лейтенантом Милана. Людовик, разочарованный действиями Жака де Ла Палиса в предыдущем году, отправил его в Пикардию для организации обороны в случае английского вторжения, хотя король и не ожидал нападения Генриха VIII весной того года. В мае Ла Тремуй возглавил отряд из 1.200 жандармов и 11.000 пехотинцев. В число последних входили 500 французских аркебузиров, и это был первый случай, когда это название было прямо указано в списке личного состава[762]. Новый герцог Милана, Массимилиано Сфорца, быстро показал свою некомпетентность, а высокие налоги, необходимые для оплаты швейцарцев, приведших его к власти и удерживавших на троне, сделали его крайне непопулярным. Многие влиятельные миланцы связались с Людовиком, чтобы убедить его вернуться[763]. Около 4.000 швейцарцев оставались в Милане и гораздо больше было готово быстро двинуться к городу в случае нападения французов. Однако стремительный переход французов через Альпы застал Сфорца и швейцарцев врасплох, и Ла Тремуй без сопротивления захватил Асти и Алессандрию. В то же время французский флот появился в гавани Генуи, где французский гарнизон все ещё удерживал цитадель. Генуя быстро капитулировала. Тем временем в Миланское герцогство с востока вошла венецианская армия. В самом Милане вспыхнуло восстание, и Сфорца со швейцарцами бежали в Новару, считавшуюся более подходящей чтобы выдержать осаду, и где сам Людовик успешно оборонялся в 1495 году. Ла Тремуй расположил свою армию вокруг Новары, и через восемь дней осадные орудия пробили в стенах брешь. Однако он отложил штурм, поскольку сторонники французов в Новаре сообщили, что город находится на грани капитуляции. Тем временем швейцарские кантоны собрали 4.000 человек и немедленно отправили их в Италию.

Узнав о приближении швейцарцев Ла Тремуй вывел войска из осадных линий в поле[764] и дал им на отдых ночь, рассчитывая на следующее утро подготовиться к битве. Швейцарские подкрепления добрались до Новары около полуночи, и после совещания командующих они два часа спустя тремя колоннами пошли на французов в атаку. Поскольку ночь была тёмной и дождливой, швейцарцы, прежде чем их приближение было замечено, подобрались к французским позициям почти вплотную. Но когда их всё же заметили, французы открыли по колоннам врага артиллерийский огонь. Однако швейцарцы, набравшие ход, обошли орудия и обрушились на французскую пехоту. Французы отчаянно сражались, но не имея поддержки кавалерии, поскольку та только готовилась к бою, были разгромлены. Кавалерия же видя разгром своей пехоты и имея большой опыт сражений со швейцарским пикинерам, не стала вступать в бой без поддержки пехотинцев. За два часа сражения, возможно, половина французской пехоты была перебита или умирала на поле боя, в то время как все остальные, кроме сорока жандармов, бежали через Альпы обратно в Дофине. Швейцарцы также понесли тяжёлые потери, особенно от французской артиллерии, и поэтому не преследовали бегущих. Таким образом Новара стала последней битвой, в которой тактика атаки тремя колоннами позволила швейцарцам одержать победу.

По мере распространения вестей о поражении французов, оккупированные ими территории снова перешли в руки Сфорца, а генуэзцы вновь восстали и выбрали дожа из антифранцузской партии. У Людовика не было времени отреагировать на катастрофу под Новарой, поскольку подготовка Генриха VIII к вторжению в северную Францию к тому времени шла полным ходом. В апреле 1513 года Генрих VIII заключил договор с императором Максимилианом о совместном нападении на Францию, а Людовик, со своей стороны, подтвердил Старый союз с Шотландией[765]. Он предоставил "за великие заслуги, оказанные Шотландией" всем шотландцам право владеть и наследовать имущество и занимать бенефиции в его королевстве. В мае королева Анна отправила Якову IV письмо, провозгласив его своим рыцарем и призывав ради неё "сделать решительный шаг и нанести удар по английской земле". Королева также послала Якову IV кольцо, которое сняли с его трупа после битвы при Флоддене[766].

В начале апреля Людовик приказал своему атлантическому флоту выйти в море, чтобы встретить и уничтожить английский флот, и таким образом предотвратить высадку армии Генриха VIII на континент. В состав французского флота входила и эскадра галер Прежена де Биду, перешедшая в Атлантику предыдущей осенью. Однако англичане под командованием лорда-адмирала Эдварда Говарда первыми обнаружили французов всего в нескольких милях от Бреста. Галеры отступили в небольшую гавань, где стали заманчивой целью для Говарда. Английский адмирал понимая, что не сможет добраться до галер на своих парусных кораблях, пересадил по 80 солдат на две гребные баржи, сопровождавшие его флот, и 25 апреля лично повёл одну из них в гавань (второй командовал Уолтер Деверо, барон Феррерс). Приблизившись к галере Прежена де Биду, Говард приказал взять её на абордаж и повел своих людей в бой. Во время рукопашной схватки на палубе галеры, французы перерубили канаты абордажных кошек и оттолкнули английские баржи от борта. Оставшись на галере без поддержки, Говард с семнадцатью солдатами были припёрты к борту, заколоты пиками и сброшены в море. Когда Прежен узнал, что вражеский адмирал числится среди погибших, он распорядился найти его тело. С найденного через три дня тела Говарда Прежен приказал снять доспехи и серебряный адмиральский свисток и отправил их принцессе Клод и королеве Анне. Гибель лорда Говарда, наряду со сражением между Марией ла Кордельер и Регентом в предыдущем году, стала одним из самых известных эпизодов морских сражений XVI века[767].

Потеря лорда-адмирала не помешала английскому господству в Ла-Манше, что позволило армии Генриха VIII,  в начале июня, беспрепятственно переправиться в Кале. На континент было переброшено в общей сложности около 30.000 человек, к которым под Кале присоединились 20.000 наёмников разных национальностей. Сам Генрих VIII прибыл только 30 июня. В этой кампании было хорошо продемонстрировано значение Кале как надежной базы, с которой англичане могли свободно вторгаться в северную Францию. 21 июля 1513 года Генрих VIII во главе своей армии вышел из Кале и направился на юго-восток к Теруану, крупной французской крепости, построенной для того, чтобы блокировать любое английское вторжение из района Кале. Во время довольно медленного продвижения английских войск к Теруану большая французская армия под командованием Луи де Халлевина, сеньора де Пиенна, следовала за ними по пятам, но не атаковала, поскольку Людовик XII отдал четкий приказ не вступать в бой. Причиной этого решения, по-видимому, было то, что французы из-за кампании в Миланском герцогстве не  обладали достаточным количеством войск[768]. Английская армия достигла Теруана и начала строить осадные линии, но поскольку крепость была слишком большой, её южная часть осталась не блокированной и французы смогли доставить осаждённым продовольствие и подкрепления. 10 августа в английский лагерь со своими войсками прибыл император Максимилиан и на военном совете с Генрихом VIII настоял на том, чтобы блокировать всю крепость, поскольку людских ресурсов теперь было предостаточно. Три дня спустя английские части подступили к Теруану с юга.

Тем временем в двадцати милях к югу французы собирали свою армию. Людовик ждал прибытия кавалерии из Милана, но не стал задействовать у Теруана все имеющиеся людские ресурсы, поскольку командующий гарнизоном осаждённой крепости сообщил, что у него достаточно провизии, чтобы продержаться до ноября. Король оставил в Дофине 1.000 копий, с намерением отправить их обратно в Милан, как только минует угроза со стороны англичан. Людовик передал командование армией в Пикардии Франциску Ангулемскому, хотя тот, как и прежде, находился по опекой опытных капитанов. Обострение подагры задержало отъезд Людовика из Парижа, но 14 августа 1513 года он был уже в Амьене, где отдал приказ доставить в Теруан провизию, поскольку при более тщательной ревизии выяснилось, что припасов в крепости хватит лишь ещё на месяц. Утром 16 августа, когда французский обоз в сопровождении отряда их 6.000 кавалеристов направлялся с юга по дороге в Теруан, ему навстречу двигался Генрих VIII лично ведший около 10.000 человек, в основном пехотинцев. Две армии столкнулись недалеко от деревни Гинегат. Генрих VIII заблаговременно узнавший о приближении противника успел выстроить своих людей в боевой порядок, но французы были застигнуты врасплох, поскольку считали, что англичане всё ещё находятся севернее.

Получив строгий приказ не вступать с англичанами в бой, если те будут иметь численное превосходство[769], французские капитаны решили отступить, но их авангард уже настолько приблизился к врагу, что попал под обстрел артиллерии и лучников, превративший тактическое отступление в стремительное бегство. Сопровождавший Генриха VIII, небольшой отряд императорской кавалерии преследовал бегущих и взял в плен около 120 высокопоставленных лиц, включая Франциска де Дюнуа, адмирала Рене де Клермона и Пьера де Баярда, хотя число погибших французов составило всего сорок человек. Бегство французской кавалерии, бросившей копья, доспехи и боевые знамена, было настолько стремительным, что битва при Гинегате стала известна как Битва шпор, потому что, как говорили, шпоры стали единственным оружием, которое французы сумели использовать. Это настолько запятнало репутацию французских жандармов, что, когда они два года спустя продемонстрировали свою доблесть при Мариньяно, Франциск I заявил, что их больше нельзя назвать "зайцами в доспехах". По словам Гвиччардини, когда Людовику узнал о разгроме его войск, он, "жалуясь и сетуя, думал только о том, чтобы бежать в Бретань"[770]. Но англичане не стали развивать достигнутый успех и забрав ценных пленных вернулись в свой лагерь. Не получив продовольствия, Теруан неделю спустя капитулировал. Генрих VIII и Максимилиан решили полностью разрушить город, возможно, потому что не могли договориться о том, кто его займет. После разрушения, в городе уцелевшими остались только церкви. Теруан так и не был восстановлен, и в 1567 году его епископская кафедра была перенесена в Булонь.

Затем Генрих VIII и Максимилиан направили свои армии к Турне, французскому анклаву в Нидерландах. Турне на протяжении 300 лет был французским форпостом за пределами королевства, но он был плохо подготовлен к осаде столь крупными силами, а Людовик ничего не мог сделать, чтобы помочь городу. Тем не менее, король направил в Турне письмо с требованием сохранять лояльность, держаться и не капитулировать. Городские власти пытались вести с Генрихом VIII переговоры, но тот желал только военной победы, а не дипломатической, и отказался принять предложенные ими условия. Союзные войска подошли к стенам Турне и начали их бомбардировку. Через шесть дней Турне согласился сдаться императору, но Генрих VIII настоял на том, чтобы город признал его своим истинным сюзереном и законным королем Франции. 21 сентября городские власти сдали Турне Генриху VIII[771].

Неудачи французской армии в Пикардии во многом объяснялись тем, что большая часть армии, бежавшей из Италии в июне, не могла быть использована на севере Франции, поскольку оставалась в Бургундии, на случай вторжения швейцарцев с востока. Отношения Людовика со швейцарцами после поражения под Новарой продолжали ухудшаться, поскольку король так и отказался от своих претензий на Милан, в то время как Максимилиан всячески пытался подбить их на вторжение во Францию. В августе 1513 года швейцарская армия численностью в 20.000 пикинёров, при поддержке артиллерии и 1.000-го отряда кавалерии, предоставленного императором, двинулась через Франш-Конте в Бургундию. Французскими войсками в Бургундии  командовал губернатор провинции (с 1506 года) Луи де Ла Тремуй, но, с имевшимися у него силами он не мог противостоять швейцарцам и поэтому отошёл в Дижон, который швейцарцы осадили в начале сентября. Гарнизон города не мог противостоять осаждающим и, казалось, ничто не помешает им двинуться на Париж, "чтобы изгнать короля французов"[772].

Некоторые из швейцарских командиров предлагали обойти Дижон и двинуться прямо на плохо укреплённый Париж, но большинство предпочло дождаться прибытия Максимилиана. Но император, как это часто бывало, так и не появился. Поэтому было решено осадить и взять Дижон. Биограф Ла Тремуя приводит речь, которую тот произнёс перед жителями, чтобы побудить их к упорной обороне города, поскольку лояльность бывшей столицы бургундских герцогов все ещё вызывала сомнения. В своей речи Ла Тремуй сосредоточился на беспрецедентных мире и процветании, которые, по его словам, даровал им Людовик, и на контрасте с варварством и дикостью которые принесут швейцарцев. Несмотря на все  усилия Ла Тремуя, 13 сентября осаждающим удалось пробили в стене брешь и он немедленно предложил переговоры, на которые швейцарские командиры, разгневанные на Максимилиана, весьма охотно согласились. Требования швейцарцев оказались очень жесткими: Людовик XII должен был отказаться от всех претензий на Милан и Асти; приказать гарнизонам, все ещё удерживаемых французами крепостей, сдаться; выплатить 400.000 экю и положить конец всей несанкционированной вербовке солдат в кантонах. У Ла Тремуя не оставалось иного выбора, кроме как принять эти условия, поскольку надежды на помощь не было. Он пообещал добиться от короля согласия, немедленно выплатил 20.000 экю и предоставил пятерых заложников (трёх членов городской администрации Дижона, своего племянника и Антуана де Басси, бальи Дижона) в качестве гарантии выполнения условий. Получив деньги и заложников швейцарцы сняли осаду и не дожидаясь решения короля вернулись домой. Как только швейцарцы отступили, Людовик отказался выполнять договор, отчасти из-за суммы, которую пообещал Ла Тремуй, но ещё больше потому, что не желал отказываться от Милана, "к которому он был чрезмерно привязан"[773].

Швейцарцы были в ярости и заявили, что казнят заложников, но возвращаться под Дижон было уже слишком поздно. Как бы ни был зол Людовик на Ла Тремуя за превышение полномочий, старый капитан, возможно, спас Францию. Если бы швейцарцы взяли Дижон, они могли бы легко двинуться на Париж, и король Англии, вероятно, к ним присоединился бы[774]. Людовик действительно послал 50.000 экю, чтобы швейцарцы не убили заложников, но это их полностью не удовлетворило. Однако, вместо того, чтобы следующей весной вернуться в Бургундию, они сосредоточились на обеспечении прочного контроля над Миланом. Что касается заложников, то бальи Дижона вскоре сбежал, а остальные пробыли в плену до августа 1514 года, когда за них был заплачен выкуп в размере 15.000 экю[775].

Как будто плохих новостей из Турне и Дижона было недостаточно, и в середине сентября пришло известие о том, что 9 сентября 1513 года союзник Людовика, Яков IV Шотландский, был убит, а его армия разгромлена. В предыдущем году Людовик и Яков IV заключили договор о союзе и взаимной помощи, по которому французы пообещали предоставить шотландцам 50.000 экю и артиллерию. Яков IV проигнорировал попытки Генриха VIII его подкупить и был полон решимости нанести англичанам удар. 11 августа шотландский герольд передал находившемуся по Теруаном Генриху VIII объявление войны[776]. Две недели спустя шотландская армия вторглась в северную Англию. Однако, лорд-маршал Томас Говард, граф Суррей (отец погибшего у Бреста Эдварда Говарда), сумел собрать войска и преградил шотландцам путь у Флоддена близ Бервика. В результате произошла одна из самых кровопролитных битв той эпохи, после окончания которой шотландский король и более 5.000 его солдат остались лежать на поле боя. Ужасное поражение шотландцев сломило надежду Людовика на то, что они заставят англичан отступить из Франции.

Новый 1514 год (по французскому календарю того времени новый год фактически начинался на Пасху) начался для Людовика с ещё одного удара — смерти, 9 января 1514 года в Блуа, 37-летней королевы Анны. Королева почти до последнего дня жизни активно участвовала в переговорах с Фердинандом Арагонским и императором Максимилианом. В частности, она и король Арагона, с которым, как ей всегда казалось, она могла договориться, пытались заключить брачный договор для её малолетней дочери Рене и его второго внука Фердинанда, при этом герцогство Миланское должно было стать приданым принцессы. Даже умирая, она обратилась к Роберту де Флёранжу и попросила его отправиться от её имени к императору. Как он позже написал в своих мемуарах: "Её сердце, на удивление, было привязано к Бургундскому дому"[777].

Анна, по-видимому, так и не восстановилась после последней беременности, закончившейся в январе 1512 года рождением мертворожденного мальчика, но непосредственной причиной смерти, вероятно, стала инфекция, вызванная желчнокаменной болезнью[778]. В свои последние дни королева испытывала сильную боль, но готовилась к смерти со спокойствием и покаянием, хотя её вряд ли не беспокоили насущные проблемы, поскольку будущее её герцогства было неопределенным, а дочь должна была выйти замуж за человека, которому Анна не доверяла, и вот-вот должна была обрести ненавистную ей свекровь. Тем не менее, в своём завещании она передала опеку над своим имуществом, состоянием и дочерьми Луизе Савойской[779].

Людовик, страдавший от подагры, глубоко скорбел о потере своей Анны, и несколько дней после её смерти не хотел никого видеть. Ходили слухи, что он заявил своим придворным: "Сделайте склеп… достаточно большим для нас обоих. До конца года я буду с ней"[780]. Он носил чёрные траурные одеяния, что противоречило традициям французских королей, и настаивал на том, чтобы любой, кто к нему обращался, тоже был одет в чёрное. Король также продлил период траура сверх обычных сорока дней. Тело королевы Анны было доставлено в Париж, а затем захоронено в Сен-Дени с "величайшим почётом и уважением, которые когда-либо были оказаны королеве Франции". Только стоимость свечей для траурных служб в соборе Нотр-Дам и базилике Сен-Дени составила 2.050 ливров[781].

Перед смертью Анна испытала удовлетворение от того, что её муж и Папа заключили мир. Она всегда резко выступала против раскола с папством и, будучи герцогиней Бретани, отказывалась втягивать герцогство в конфликт вместе с остальной Францией. Её поддержка Папы в разгар борьбы с ним Людовика, сильно раздражала короля. Говорили, что он однажды сказал своей жене: "Мадам, разве ваши духовники не говорили вам, что женщины не имеют права голоса в Церкви?". Анна же перед смертью вышивала литургическое облачение для Льва X. Папа со своей стороны написал Людовику письмо с соболезнованиями, восхваляя Анну как женщину, "истинной добродетели и мудрости"[782].

Лев X стремился к примирению с Людовиком, но политическая ситуация на момент его восшествия на престол требовала от него участия в Священной лиге, хотя и в усечённой форме. Он не радовался поражению французов при Новаре и поспешил в июне 1513 года принять капитуляцию двух кардиналов, участвовавших в Пизанском Соборе. К июлю Папа и король обменялись посольствами. Представителем Франции при папском дворе стал Клод де Сейссель, но успешное преодоление раскола зависело от отречения Людовика от Пизанского Собора. Нежелание короля пойти на унизительную уступку, и признать, что его Собор был раскольническим, задерживало окончательное примирение до тех пор, пока Джироламо Алеандро, один из самых ярых сторонников созыва Пизанского Собора, не объявил его незаконным. В конце октября король принял составленный в Риме меморандум опровергающий Пизанский Собор и признающий Латеранский. При этом Людовик согласился с осуждением этим Собором Прагматической санкции. На четвертом заседании Латеранского Собора его участники одобрили заявление Юлия II о том, что Прагматическая санкция оскорбительна для Бога, вредна для Церкви и является незаконной. Два заседания спустя Собор вновь осудил Прагматическую санкцию в частности и галликанизм в целом[783].

Таким образом, Людовик сделал первый шаг к отмене Прагматической санкции. Но утверждение Льва Х о том, что Папа имеет право заполнять все основные французские бенефиции, помешало решению этой проблемы до смерти короля. Папа стал гораздо более склонен к компромиссу после громкой победы Франциска I при Мариньяно в 1515 году, что привело к заключению в следующем году Болонского конкордата[784]. Лев Х принял пункт соглашения, согласно которому Людовик никогда не был включен в отлучение от Церкви, вынесенное Юлием II против сторонников раскольничьего Собора. 19 декабря 1513 года Сейссель представил Папе подписанное королём соглашение, в то время как десять французских прелатов участвовавших в Пизанском Соборе, попросили отпущения грехов для себя и своих отсутствующих коллег[785].

Влияние королевы Анны на мужа стало ключевым фактором в его примирении с Папой, и именно её смерть предоставила возможность договориться с Англией. Всего через две недели после смерти королевы венецианский посол Дандоло, сообщил, что ведётся обсуждение нового брака Людовика, и назвал трёх возможных невест: 25-летнюю королеву Маргариту Шотландскую, вдову Якова IV и сестру Генриха VIII; 18-летнюю принцессу Марию, вторую сестру английского короля; и 34-летнюю Маргариту Габсбург, несмотря на то, что она уже побывала невестой Карла VIII. Дандоло также отметил, что "если король Франции возьмёт в жёны любую из этих дам, то можно рассчитывать на заключение мира"[786].

Хотя Генрих VIII рассчитывал в 1514 году продолжить войну с Францией, он в общем-то не был против заключения выгодного для себя мира. К тому же Фердинанд Арагонский оказался не самым верным союзником и под предлогом того, что раскол, ставший причиной войны с Францией, практически завершён, заключил с Людовиком второе перемирие и призывал Максимилиана сделать то же самое. Император, как это обычно бывало, не смог жёстко проводить свою политику и  к большому неудовольствию своей дочери, всегда бывшей ярой противницей Франции,  был готов к переговорам с Людовиком. В феврале 1514 года Маргарита написала своему отцу:

Вы, лучше кого‑либо другого, способны оценить истинную верность и преданность французов. Другие государи отделены от них горами и морями и куда богаче нашего Бургундского дома. Так что даже если [Людовик] сейчас вернёт нам то, что нам принадлежит, то через два‑три года, улучив удобный момент, он может отобрать всё назад. Приобрести сегодня, чтобы завтра снова потерять, — это большой позор. Французы всегда найдут для этого предлог, сославшись на Салический закон или иные положения, касающиеся суверенитета, на который они претендуют. Неудивительно, что [Фердинанд] наиболее склонен к этому миру и советует его заключить, ведь он уже получил то, чего добивался, а Вы и Англия — нет[787].

Когда Генрих VIII узнал о дипломатических манёврах Фердинанда, он пришёл в ярость от того, что после его успехов в предыдущем году, "теперь, когда враг у моих ног, арагонец заговорил о перемирии". Арагонский король хотел мира, потому что не желал давать Людовику никакого предлога для отвоевания Милана или Неаполя и нарушения сложившейся ситуации в Италии, где теперь господствовали испанцы. Фердинанд надеялся укрепить существующее положение дел, ведя переговоры о браке принцессы Рене и эрцгерцога Фердинанда, и даже добавив свою старшую внучку Элеонору в список потенциальных невест для Людовика[788].

Вскоре Лев X осознал, что испанцы установившие контроль над Италией представляют для папства серьёзную угрозу, и обратился за помощью Людовику. Флорентиец Пандольфини, вернувшись во Францию, поведал Людовику, что Лев X готов сделать все возможное, чтобы помочь французам заключить мир со швейцарцами и англичанами, даже если придётся прибегнуть к отлучению их от Церкви. К маю стало ясно, что Людовику со стороны швейцарцев ничего не грозит[789]. Что касается англичан, то настроение Генриха VIII позволило Франциску де Дюнуа, попавшему в плен в битве при Гинегате и доставленному в Англию, обратиться к нему с предложениями о мире и браке. В мае венецианец проживавший в Лондоне написал домой, что ожидаемое возобновление войны с Францией задерживается из-за продолжающихся переговоров. В конце мая Тома Бойе был отправлен в Англию для продолжения переговоров на более высоком уровне. Современники описывали его как человека, "привыкшего решать более сложные вопросы, чем размер выкупа за герцога"[790].

Пока шли переговоры о невесте для Людовика, его внимание также занимал предстоящий брак Клод и Франциска. В конце предыдущего года принцессе исполнилось четырнадцать лет, но противодействие её матери, возможно, отложило свадьбу до смерти королевы. Бретонцы отказывались признать Франциска своим герцогом, до тех пор, пока он не женится на Клод, и опасность того, что это даст англичанам предлог для вмешательства, возможно, убедила Людовика ускорить бракосочетание. Опасаясь, что Франциск поступит с ним так же, как он когда-то поступил с Карлом VIII, Людовик отказался предоставить ему инвеституру Бретани до свадьбы. Поговаривали, что Роберте настаивает на скорейшем проведении бракосочетания. Согласно одному из пунктов брачного договора Людовика и Анны, Бретань должна была достаться их второму ребёнку, а именно принцессе Рене, но король это проигнорировал. В более зрелом возрасте Рене неоднократно безуспешно пыталась претендовать на герцогство[791].

Всего за четыре дня до свадьбы Франциску сообщили, что она состоится 14 мая в Сен-Жермен-ан-Ле. Хотя его близкий друг Роберт де Флёранж, назвал эту свадьбу самой пышной из тех что он когда-либо видел, бракосочетание вряд ли было очень праздничным, поскольку присутствовавшие всё ещё были одеты в траур по королеве Анне. Луиза Савойская на свадьбе своего сына не присутствовала; не было ни балов, ни турниров; а король сразу после свадьбы покинул двор и поехал на охоту[792]. Хотя Клод вряд ли была подходящей женой для такого лихого и галантного молодого человека, как Франциск, поскольку она была довольно полной девушкой и, как и её мать, прихрамывала, тем не менее, в качестве приданого она принесла мужу герцогство Бретань, права на Милан и Асти, более миллиона экю по завещанию от своей матери и более тесные связи со своим отцом.

Отношения Людовика с Франциском были довольно сносными, но вражда между Анной и Луизой, а также очевидный факт, что амбиции принца смогли осуществиться, только потому, что у короля не было сына, значительно их обострили. Точное время, когда Людовик произнёс знаменитую и часто цитируемую фразу: "Этот большой мальчик все испортит!", неизвестно, но предполагается, что король говорил это д'Амбуазу каждый раз, когда до него доходили какие-либо слухи о расточительности или неподобающем поведении Франциска. Нетерпение первого принца крови стать королем, по-видимому, было настолько очевидным, что однажды Людовик рассказал ему притчу, чтобы побудить к терпению: «Когда я был подростком, мне пришлось отправиться со своим отцом в длительную поездку (что маловероятно, поскольку Карл Орлеанский умер, когда Людовик был ещё младенцем). Пробыв долгое время в дороге, мы наконец увидели колокольни и башни города, куда направлялись, и я сказал отцу: "Наше путешествие окончено! Мы на месте!". На что отец ответил: "Только потому, что ты видишь башни и шпили, не думай, что ты уже достиг цели"». Предполагается, что Людовик сказал это Франциску, когда королева Анна была беременна Рене[793].

В июне 1514 года венецианский дипломат сообщил, что Людовик сказал Дофину (титул, которым Франциск пользовался с 1513 года), что есть четыре дамы, одну из которых он намеревается взять в жены, и надеется, что у него родится сын, а Франциск "останется герцогом Бретани"[794]. Тем не менее, король предпринял попытку подготовить молодого человека к его будущей роли, поэтому Франциску в течение последних двух лет доверяли номинальное командование большими армиями и ввели в Королевский Совет. Однажды он сказал Дандоло, что теперь "откровенно поговорит с королем, чего до сих пор не осмеливался сделать". С тех пор Франциск стал активно участвовать в делах правительства, надеясь показать Людовику, что из него получится хороший король[795].

Тем временем переговоры между Людовиком и Генрихом VIII продолжались. К июню стали известны требования английского короля за заключение мира и руку одной из его сестёр: уступка под английский суверенитет Теруана, Турне и Сен-Кантена и репарация в 1.500.000 дукатов, а также ежегодная пенсия самому Генриху в размере 50.000 экю. Людовик был крайне возмущен этими условиями, заявив, что ни за что не будет платить какую-либо дань и не уступит ни пяди своего королевства[796]. Тем не менее, переговоры при посредничестве представителя Папы были продолжены. К тому моменту Людовик стремился отвоевать Милан и это стало бы возможно, если бы он заключил мир с Генрихом VIII.

Любое соглашение об уступке Теруан и Турне представляло для Людовика особую проблему, поскольку подразумевало отчуждение части королевства, что было строго запрещено основным законом. Когда король всё же решил пойти на уступку по этому вопросу, то чтобы обеспечить законность своего решения и заручиться поддержкой дворянства, он созвал специальную ассамблею, состоявшуюся 16 июля и быстро удовлетворившую просьбу короля[797]. 29 июля Людовик поручил Дюнуа и Бойе подписать договор и брачный контракт с Марией Тюдор. Договор предусматривал выплату Людовиком Генриху VII 1.000.000 крон по 26.315 крон дважды в год. Эта сумма была представлена как то, что причиталось английской монархии по старым договорам о выкупе отца Людовика в 1444 году и между Карлом VIII и Генрихом VII[798]. Людовик также согласился выслать из своего королевства лидера партии йоркистов Ричарда де ла Поля, но поскольку в недавних войнах он оказал королю хорошую услугу, то ему назначили ему пенсию в 10.000 ливров и отправили на жительство в город Мец.

7 августа представители французского и английского королей встретились, чтобы подписать договор и брачный контракт. Генрих VIII согласился выделить сестре приданое в размере 400.000 крон, но половина этой суммы составляла стоимость драгоценностей и нарядов принцессы, а также расходы на её переезд во Францию, другая же половина пошла в зачёт того, что французский король должен был выплатить по договору. Людовик также согласился, что Мария получит от него имущество на сумму 700.000 дукатов  и ей будет разрешено пользоваться им до конца своей жизни независимо от того, где она будет проживать[799]. Одновременно была расторгнута помолвка Мария с Карлом Габсбургом, заключенная двумя месяцами ранее. Это стало вторым отказом Карлу в невесте, и поскольку с его тётей и опекуншей, Маргаритой, французы поступили аналогичным образом, неудивительно, что он ненавидел их до конца своей жизни[800]. 13 августа Мария и доверенное лицо Людовика, Франциск де Дюнуа, обменялись клятвами и подписали брачный контракт. После этого Мария надев ночную сорочку легла в постель, а Дюнуа, обнажив до колена одну ногу, положил её под одеяло и коснулся принцессы своей босой ступней. Таким образом брак был объявлен консумированным. На последовавший вслед за этим пир новая королева надела подаренный ей Людовиком бриллиант размером с голубиное яйцо, носивший имя Зеркало Неаполя. В последствии Генрих VIII оценил его стоимость в 60.000 крон. Мария написала Людовику, что с удовольствием прочла его письма и пообещала, что будет "любить его так сердечно, как только сможет"[801]. Ходили слухи, что после смерти Анны Людовик якобы заявил, что больше никогда не женится, но похоже, что политические и династические интересы заставили его изменить своё мнение. Мария считалась одной из самых красивых женщин своего времени и в свои восемнадцать лет была в расцвете сил, имела пышную грудью, стройную фигуру, рыжевато-светлые волосы и румяный цвет лица. Её описывали как хорошо образованную, превосходную танцевавшую, очаровательную и приветливую девушку[802]. В конце августа в Англию прибыл художник Жан Перреаль , чтобы написать для Людовика портрет невесты. Увидев портрет, Людовик сказал, что он "не пожалеет отдать за такую красивую жену половину своего королевства"[803].

Что касается реакции принцессы на перспективу замужества с 52-летним мужчиной, которого почти в каждом докладе посла за предыдущий год отмечали как человека страдающего подагрой, то свидетельства противоречивы. В одном из сообщений из Рима говорилось, что Мария "горько плакала из-за своего несчастья, перехода из одной крайности в другую". Предположительно, речь шла о переходе от молодого Карла к пожилому Людовику[804]. Портрет короля, написанный Перреалем, изображает довольно красивого мужчину средних лет, несколько сдержанного в выражении лица, но без признаков какой-либо болезни. Невозможно узнать, насколько сильно художник приукрасил внешность монарха. Во время своего отъезда из Англии и прибытия во Францию Мария не подавала никаких признаков горя. Став королевой, она, вероятно, получила адекватную компенсацию за возраст своего супруга.

Мир с Англией и новый брак Людовика резко изменили дипломатические стратегии правителей Западной Европы и теперь Людовик мог с энтузиазмом планировать отвоевание Милана. Французские гарнизоны все ещё удерживали несколько крепостей в регионе, и их нужно было вскоре поддержать. Цитадель Генуи фактически капитулировала 26 августа. Тривульцио и Ла-Тремуй с довольно крупными силами оставались на востоке Франции ожидая приказа о переходе через Альпы, но к тому моменту, когда стало ясно, что со стороны Англия больше нет угрозы нового вторжения, стало уже слишком поздно планировать кампанию. Людовик официально сообщил о своём намерении отправиться в Милан в марте следующего года. С этой целью, король в письме к фавориту Генриха VIII, Чарльзу Брэндону, герцогу Саффолку, просил его о помощи в получении от английского короля займа в размере 200.000 экю[805]. С такой же просьбой Людовик обратился и к Максимилиану, и император, нисколько не расстроенный обращением со своим внуком Карлом, выделил королю на отвоевание Милана 100.000 экю в качестве займа[806].

К сентябрю внимание Людовика переключилось с Милана на свою новую жену и он "с огромным нетерпением ждал её приезда во Францию". Но её отъезд затянулся дольше, чем ожидалось[807]. Когда свита новой королевы Франции представлявшая собой настоящую армию английской знати (в которую входила и 13-летняя Анна Болейн), достигла Дувра, чтобы сесть на приготовленные для переправы через Ла-Манш тринадцать кораблей, плохая погода задержала отъезд Марии ещё дольше. Наконец, 2 октября, получив от брата обещание в следующий раз позволить ей самой выбрать себе мужа, Мария поднялась на борт. Но когда флотилия преодолевала Ла-Манш поднялась буря и корабль на котором находилась Мария сел на мель в гавани Булони, так что одному английскому лорду пришлось сквозь волны вынести её на берег на руках[808].

На следующий день Мария отправилась в Абвиль на встречу с Людовиком. Франциск Ангулемский и множество французских дворян встретили новую королеву в нескольких милях от Абвиля и сформировали эскорт для её торжественного въезда в город. Ближе к городу на встречу Марии выехал и Людовик. Считалось дурным тоном видеть её до официального приёма, но король так жаждал встречи, что притворился, будто это произошло случайно, а он лишь выезжал на охоту. Один ставший свидетелем этой сцены итальянец решил, что Людовик сделал это, чтобы доказать своей молодой жене, что он всё ещё может ездить верхом и охотиться. Снова нарушив этикет, запрещавший поцелуи в губы на публике, Людовик сделал это "так нежно, как будто ему было двадцать пять". Затем король быстро вернулся в Абвиль, чтобы дождаться официального въезда. Людей наблюдавших торжественный въезд королевы поразила знатность сопровождавших её английских и французских дворян и роскошь их нарядов, но сама Мария явно выделялась сред всех своей красотой и одеянием. Въехав в Абвиль, она сначала посетила главную церковь города, а затем отправилась в резиденцию Людовика, где её встретила и сопровождал на протяжении всех празднеств принцесса Клод. Вечером, во время пышных торжеств в королевской резиденции, в одном бедном районе города вспыхнул пожар. Поскольку был отдан приказ в тот вечер не звонить в колокола, чтобы не беспокоить короля и его гостей, пожар охватил большую часть города.

9 октября королевская чета поужинав в королевской резиденции присутствовала на балу, продолжавшемся до восьми часов вечера. Затем Клод проводила Марию в свадебную опочивальню, чтобы "переночевать с королём". На следующее утро Людовик "казался очень весёлым, жизнерадостным и влюблённым, поскольку прошлой ночью трижды переправлялся через реку и сделал бы это ещё больше, если бы захотел"[809]. Однако, Флёранж считает рассказ короля о чудесах своей половой активности неправдой, потому что он был "не в том состоянии"[810]. Мнение Флёранжа подтверждается тем фактом, что отъезд Людовика в Париж, запланированный на ту же неделю, был отложен из-за сильного приступа подагры. Тем временем большая часть многочисленной английской делегации получив от Людовика подарки на сумму 30.000 франков отправилась домой. Когда 23 октября Чарльз Брэндон получил королевскую аудиенцию в Бове — где Людовик вновь задержался из‑за подагры — он застал "короля лежащим в постели, а королеву — сидящей рядом"[811].

Королевская свита прибыла в окрестности Парижа 3 ноября, два дня спустя Мария была коронована в Сен-Дени, а на следующий день официально въехала в Париж. Муниципалитет столицы подарил ей серебряный ковчег стоимостью 6.000 ливров. Город и генеральный казначей Франции поручили планирование празднества Пьеру Гренгуару, что, по-видимому, стало первым случаем, когда весь королевский въезд организовал один человек. Из его рассказа и свидетельств нескольких других современников следует, что въезд Марии был более пышным, чем въезд Анны десятью годами ранее. Помимо обязательных сравнений с Богородицей, Мария была представлена как царица мира. Её также сравнивали с новой царицей Савской, принёсшей мир в дар новому царю Давиду, мудрому и добродетельному королю Людовику XII[812]. Неделю спустя начался один из величайших рыцарских турниров той эпохи. В нём участвовало 305 человек, в том числе 50 англичан. За организацию турнира отвечал Франциск Ангулемский, и англичане заподозрили, что он устроил поединки так, чтобы поставить их в невыгодное положение. Тем не менее, они выступили очень достойно и Людовик признал, что их чемпионы, Чарльз Брэндон, герцог Саффолк и Томас Грей, маркиз Дорсет, превзошли французов. По меньшей мере один французский участник турнира был убит, а Франциск Ангулемский сломал палец. 26 ноября празднества завершились пиром организованным в честь Марии Парижским Университетом[813].

Расходы на все эти мероприятия были огромными, в то время как Генрих VIII был довольно скуп на финансирование свиты своей сестры и французы чувствовали, что он несколько раз нарушил данные им обещания. Людовик подарил своей невесте большое количество драгоценностей, и по словам Чарльза Сомерсета, графа Вустера, самую большую жемчужину, которую он когда-либо видел. Показывая графу 60 драгоценных украшений, которые он намеревался подарить невесте, Людовик пошутил, что будет дарить их Марии по одной, "за один… из множества и разнообразных поцелуев"[814]. Эти драгоценности после смерти Людовика стали предметом ожесточённых споров: французы утверждали, что это фамильные драгоценности короны и большая их часть Англии не принадлежит. Людовик также предоставил крупные пенсии самым важным английским государственным деятелям, таким как архиепископ Йоркский Томас Уолси и Чарльз Брэндон, на общую сумму почти 12.000 ливров[815].

Несмотря на разницу в возрасте, отношения между Марией и Людовиком становились всё более тёплыми. Она писала брату, "как любяще король к ней относится", а Людовик со своей стороны писал шурину, что тот "может быть уверен, что он будет относиться к ней так, как ей нравится, и к нему тоже". Мария просила у Дюнуа и других приближенных Людовика советов о том, как лучше всего поступить, чтобы угодить королю, "чего она больше всего желала", и обещала следовать их рекомендациям, потому что "это были люди, которых король любил и которым доверял... ибо она хорошо знала, что те, кого любил король, должны любить и её, а она — их"[816]. Нет никаких намёков на то, что Мария была недовольна старостью и подагрой своего мужа, в то время как Людовик был совершенно очарован красотой, обаянием и стремлением молодой жены ему угодить. Однако основной целью брака Людовика было рождение сына-наследника и похоже, королевская чета усердно пыталась зачать ребёнка. Был ли Людовик импотентом, как утверждали некоторые современники, определить невозможно, но всего через два дня после брачной ночи в Абвиле, где Людовик хвастался своей мужской силой, Франциск Ангулемский с радостью сказал Флёранжу: "Если меня не сильно обманули, то королю и королеве невозможно иметь детей"[817].

Если это правда, то разочарование вполне может объяснить, почему здоровье Людовика значительно улучшившееся за недели, предшествовавшие свадьбе, с декабря 1514 года неуклонно ухудшалось. Современники объясняли это ухудшение резкой сменой образа жизни и питания. Очень размеренный образ жизни с диетой, состоящей в основном из вареной говядины, Людовик " полностью изменил ради своей жены". Ранее он ложился спать в шесть вечера, а теперь в полночь, а его рацион теперь включал всевозможные жирные блюда. Врачи предупреждали короля о последствиях этих перемен и если он продолжит в том же духе, то вскоре умрет. Сатирики из корпорации Базош шутили, что английский король прислал Людовику hacquenée (кастрированную кобылу), которая должна была быстро и самым сладким образом увести его в ад или рай[818].

Людовик и Мария остались в Париже, а не отправились в Блуа, потому что королева хотела пожить в столице на Рождество. 24 декабря, сообщая о том, что Карл Бурбонский и другие капитаны прибыли в Париж для планирования весенней кампании в Италии, Дандоло добавил, что Людовик сильно страдает от подагры, которая его ослабляет. Два дня спустя Людовик совершил свой последний официальный акт, подписав письмо Генриху VIII, в котором хвалил Марию и Брэндона[819]. К концу декабря Дандоло убедился, что смерть Людовика неизбежна, поэтому он отправил гонца в Отель де Турнель, чтобы тот немедленно сообщил ему об этом. Рано утром 1 января гонец сообщил Дандоло, что король находится в критическом состоянии и уже принял последние таинства. Примерно в это же время Людовик приказал позвать к себе Франциска, чтобы сообщить ему, что он умирает. Поздно вечером 1 января, между десятью и одиннадцатью часами, король Франции Людовик XII покинул этот мир[820].

Марию, теперь уже Белую королеву, немедленно отправили в парижский Отель де Клюни на сорок дней для определения, беременна ли она. Сын, родившийся через год после смерти Людовика, по закону оставался бы его сыном и, следовательно, наследником престола вместо Франциска. Хотя ходили слухи о её беременности не от короля, а от кого-то другого, в том числе  от Франциска[821], но вскоре оказалось, что это не так, и наследник престола приступил к подготовке к коронации, состоявшейся 25 января[822]. Месяц спустя Мария вернулась в Англию и к большому неудовольствию Франциска прихватила с собой бóльшую часть драгоценностей, подаренных ей Людовиком. Вернувшись домой она убедила брата выполнить своё обещание и позволить ей выйти замуж за кого она пожелает, а именно за Чарльза Брэндона[823].

Умерев в Париже, а не в любимом им Блуа, Людовик облегчил своему преемнику организацию и ускорение похорон, но Франциск поторопил их с неуместной поспешностью[824]. По обычаю Франциск не мог быть коронован, пока не был похоронен его предшественник, но он не желал ждать сорок дней, установленных традицией для похорон короля[825]. 2 января внутренности и сердце Людовика были извлечены и захоронены в отдельных в урнах в парижской церкви Целестинцев, особо почитаемой Орлеанским домом, в то время как остальная часть тела была забальзамирована и доставлена для прощания в течении десяти дней в Отель де Турнель. 11 января усопшего короля перевезли в собор Нотр-Дам для торжественной заупокойной мессы. Похоронную процессию по улицам Парижа возглавили, двадцать четыре городских глашатая выкрикивавших: "Добрый король Людовик, Отец народа, умер! Молитесь Иисусу за его душу!". На следующий день тело было доставлено в Сен-Дени. Торжественная процессия была омрачена поломкой катафалка и спором между слугами покойного короля и монахами Сен-Дени о том, кому достанется золотая ткань, покрывавшая гроб. Монахи вышли победителями.

Гроб с телом короля оставался в базилике Сен-Дени всю ночь, а на следующее утро 25 шотландских стрелков установили его в тёмный склеп, служивший последним пристанищем для членов французской королевской семьи. По традиции, ни новый король, ни белая королева при этом не присутствовали, а распорядителем церемонии погребения был Великий магистр двора Жак де Ла Палис. Он бросил свой жезл магистра в склеп и велел другим присутствующим королевским чиновникам сделать то же самое. Затем он опустил Королевское Знамя Франции на гробницу и провозгласил: "Король умер!", и тут же "Да здравствует король!". Этот символический жест говорил о том, что король Франции никогда не умирал[826].

Франциск поручил Жану Жюсту спроектировать и изготовить гробницу Людовика и Анны, и тот завершил работу в 1531 году. Гробница считается превосходным образцом итальянской скульптуры, на её вершине находятся статуи коленопреклонённых в молитве короля и королевы (priants), а внутри находятся две почти обнаженные лежащие статуи венценосной пары (gésants). Безмятежные и спокойные выражения лиц королевской четы являются подходящим отражением царствования "Отца народа".