Через год после своей блестящей победы при Аньяделло Людовик XII оказался втянутым в ожесточенную вражду с Папой Юлием II, оказавшейся катастрофической для его претензий в Италии и поставившей под угрозу его положение на французском престоле. Считается, что смерть Жоржа д'Амбуаза серьёзно повлияла на отношения Людовика с папством, но трудно ответить на вопрос, мог ли кардинал уберечь короля от конфронтации с Папой, когда даже королева не смогла этого сделать. Однако д'Амбуаз, вероятно, спас бы Людовика от некоторых ошибок в борьбе с Юлием II.

Причин для ожесточенной конфронтации между Папой и королем было несколько. Одной из них стал отказ Папы даровать кардинальскую красную шапку нескольким французским прелатам, которым, как считал Людовик, она была обещана. Когда в начале 1510 года Юлий II назначил двенадцать новых кардиналов, ни один из них не был французом. Очевидно, назначая кардиналов, враждебно настроенных к Франции, понтифик был полон решимости предотвратить избрание Папой француза после своей смерти. В свою очередь, Людовик разгневал Юлия II, назначая священников в Милане без папского одобрения. Папа опасался, что французский король может двинуться на Рим и свергнуть его с престола Святого Петра, несмотря на то, что Людовик дважды бывал в Италии с большой армией и не предпринимал подобных попыток. Однако важнейшей причиной было стремление Юлия II освободить Италию от варваров — под которыми он подразумевал всех неитальянцев — начиная с французов, поскольку они контролировали большую часть Италии. Папа считал, что знает, как поступить с французами и особенно с их королем, благодаря времени, проведенному во Франции до своего избрания.

Первым шагом Юлия II стало заключение мира с Венецией. Полное поражение Венеции едва ли отвечало интересам общеитальянского дела. В конце 1509 года Республика, в ответ на намеки на то, что Папа рассмотрит мирные условия, направила в Рим делегацию и в феврале 1510 года было заключено соглашение[688]. Венеция уступила Юлию II практически по всем пунктам, и таким образом согласие в Камбрейской лиге было подорвано. Юлий II силой своей воли смог заставить членов лиги взаимно друг другу не доверять, и без его руководства она быстро распалась. Людовик, после двенадцати лет переговоров с итальянцами мог бы отреагировать более сдержано, но похоже, что он был застигнут врасплох. Король сокрушался, что Папа своим миром с Венецией вонзил ему кинжал в сердце. Болезнь и смерть д'Амбуаза помешали Людовику быстро и эффективно предпринять ответные меры[689]. Тем временем Юлий II усердно трудился над тем, чтобы настроить Камбрейскую лигу против Франции. С этой целью он, не принимая во внимание французские претензии, предоставил Фердинанду Арагонскому инвеституру Неаполя и в тоже время оказал милость Максимилиану и Генриху VIII. Однако ни один из этих государей ещё не был готов порвать с Людовиком. Папе также не удалось, несмотря на все приложенные усилия, разжечь восстание в Генуе и Милане.

Но со швейцарцами Юлию II удалось добиться большего успеха. Отношения между кантонами и Францией оставались напряженными, даже несмотря на то, что французская монархия использовала тысячи швейцарских наемников. Дело с Беллинцоной в 1504 году было лишь одним из ряда инцидентов на границе Конфедерации с Миланом, к тому же существовали бесконечные споры по поводу оплаты швейцарцев служивших во французской армии. Многие во Франции считали швейцарцев слишком ненадежными, дорогостоящими и варварскими, чтобы быть хорошими союзниками, в то время как довольно многочисленная фракция в Швейцарии искала покровительства у императора Священной Римской империи. Главой этой фракции был епископ Сьона (Ситтена) Маттеус Шиннер, давний и ярый противник Франции. Ранее он поддерживал Лодовико Моро и принимал активное участие в деле с Беллинцоной. Юлий II признал ценность Шиннера в освобождении швейцарцев от французской службы и в 1508 году назначил его кардиналом и легатом в кантонах. Со своей стороны Шиннер убедил лидеров Конфедерации потребовать настолько высокую цену за возобновление соглашения 1499 года, предоставлявшего Франции право нанимать швейцарских солдат, что Людовик был вынужден прервать переговоры. Король считал, что воссозданная французская пехота, хорошо проявившая себя в сражении при Аньяделло, сделала швейцарцев ненужными. Такая позиция открыла Юлию II возможность заключить в марте 1510 года собственное соглашение с кантонами, что позволяло Папе набрать 6.000 человек, если швейцарцы не будут вовлечены в другую войну, и обязывало обе стороны не вступать в союзы друг против друга. Имея поддержку швейцарцев, Юлий II теперь мог сбросить дружелюбную личину и показать свои истинные чувства к Франции.

Убежденный в верности своих союзников по Камбрейской лиге, Людовик трудился над улучшением отношений с новым английским королем, который, по сообщениям, был ярым противником Франции. В сентябре 1509 года в Англию отправилась представительная французская делегация во главе с Раулем де Ланнуа  и в марте 1510 года был заключён договор о дружбе. Он предусматривал возобновление ежегодной выплаты Англии 50.000 экю и полное погашение задолженности по пенсии, сумма которой не была указана. По традиции сложившейся ещё во время Людовика XI французские короли предпочитали подкупать должностных лиц других государей, так случилось и на этот раз, а венецианский посол сообщил, что французы раздали в качестве взяток придворным Генриха VIII 50.000 экю. Незадолго до этого венецианец писал, что, по его мнению, французский король подкупил испанского посла в Англии, "как он практикует это со всем миром". Испанец, в свою очередь, поинтересовался у Генриха VIII, кому из своих советников он может полностью доверять, поскольку хорошо знал, что придворные императора Максимилиана регулярно получали от французов взятки и передавали им секретные сведения[690].

Весной 1510 года Людовик направился из Блуа в Лион, но его намерения не были ясны никому, кроме, возможно, его самого. Многие иностранные наблюдатели были убеждены, что он намеревался возглавить большую армию, чтобы завоевать остальную Италию и возвести на папский престо француза, хотя Сен-Желе писал, что Людовик отправился в Лион, чтобы поохотиться в горах Дофине[691]. Независимо от того, намеревался ли Людовик в том году пересечь Альпы или нет, его войска действовали в Северной Италии, взяв Леньяго, но потерпев неудачу в штурмах Тревизо и Падуи. В середине лета Людовик, все ещё находясь в окрестностях Лиона, получил известие о скором разрешении от бремени королевы Анны. По словам Сен-Желе, он через четыре-пять дней поспешил обратно в Блуа, оставив позади всех тех, кто не мог за ним угнаться. Хронист также отметил, что Людовик находился в покоях Анны, когда она родила дочь, названую Рене. Конечно, рождение дочери должно было стать глубоким разочарованием для отца и матери, но это дало надежду на то, что Анна сможет снова забеременеть и наконец-то родить долгожданного сына. Крёстными родителями новорожденной стали герцогиня Анна Бурбонская и Джан Джакомо Тривульцио[692]. Королева Анна в следующем году снова забеременела, но в январе 1512 года, ребёнок, мальчик, родился мертвым[693].

Вторая, хотя и менее срочная причина возвращения Людовика в Блуа заключалась в его решении противостоять Юлию II на поместном Соборе французского духовенства[694]. Юлий II активно боролся с Людовиком сразу на нескольких фронтах. В середине июня он сказал венецианцам: "Эти французы пытаются сделать из меня всего лишь капеллана своего короля; но я намерен остаться Папой, и они скоро в этом убедятся". Месяц спустя он заявил французскому послу: "Я считаю вашего короля своим личным врагом и не желаю больше ничего слышать"[695]. Затем он приказал послу покинуть Рим и арестовал кардинала Клермонского за попытку уехать без его разрешения. В то же время он нанял 10.000 швейцарцев и разместил из на границе с Миланским герцогством. Папа предоставил деньги и поддержку своим родственникам из семьи Фрегозо для организации восстания в Генуе и в июле предпринял попытку атаки этого города с моря. Он послал своего нунция в Геную, чтобы убедить французского адмирала, Прежена де Биду, использовать свой флот против североафриканских корсаров. Посчитав, что адмирал покинул Геную, Юлий II отправил туда небольшой папский флот, усиленный примерно пятнадцатью венецианскими галерами. Однако Прежен, узнав о замысле Папы, остался на месте и отогнал папский флот. Но в конце августа тот вернулся, и в ожесточенном сражении Прежен захватил четыре галеры и вынудил противника к окончательному отступлению[696]. С точки зрения французского короля, худшим из поступков Юлия II было отлучение от Церкви герцога Феррары Альфонсо д'Эсте, самого верного союзника французов в Италии. Это стало серьёзным вызовом способности Людовика защитить своих друзей. Среди обвинений, выдвинутых против Альфонсо д'Эсте, было и то, что он якобы замышлял свергнуть Юлия II и сделать Папой д'Амбуаза[697].

Макиавелли, в третий раз посетивший Францию в конце июня 1510 года, привёл свидетельство одного очевидца о реакции Людовика на все эти провокации. Задачей Макиавелли было убедить короля прекратить давление на Флоренцию с целью выдвижения обвинений против Папы. Доклады флорентийца очень информативны относительно отношения Людовика к Папе и Италия вообще. Этот выдающийся государственный деятель считал, что после смерти д'Амбуаза Людовик был в значительной степени неспособен заниматься делами и принимать ответственные решения. В один день он был готов возглавить армию и отправиться в Рим, чтобы свергнуть Юлия II; на следующий же был полон решимости остаться во Франции и свергнуть Папу через церковные структуры. Роберте писал французскому послу в Риме, что поведение Папы причиняет королю "ужасную боль"[698].

30 июля 1510 года Людовик созвал Собор французского духовенства, который должен был состояться в Орлеане двумя месяцами позже. В качестве причины созыва он указал лишь желание пообщаться со своим духовенством, но две недели спустя издал манифест, объясняющий, что он надеется получить от Собора совет о том, как противостоять враждебной и провокационной политике Папы. Король запретил духовенству отправлять деньги в Рим или добиваться от Папы бенефиций. Право Папы на замещение ряда бенефиций во Франции было аннулировано, и когда Людовик отправил в Рим представление на кандидатуру на вакантную после смерти д'Амбуаза архиепископскую кафедру Руан, он заявил своему двору, что если Папа откажет, он все равно утвердит нового архиепископа. Позже король перенёс место проведения Собора в Тур, где 13 сентября и собрались представители духовенства. На Соборе присутствовало пять архиепископов, пятьдесят пять епископов, около пятидесяти богословов и представителей университетов, а также президенты четырёх парламентов[699].

15 сентября канцлер Жан де Ганей официально открыл Собор, зачитав документ, составленный комитетом богословов Парижского Университета[700]. Документ состоял из ряда вопросов о папской власти в Церкви и королевстве: мог ли Папа объявить войну христианскому государю, если папские владения или вера не подвергались нападению? Обладал ли государь в таком случае правом на защиту? В этой ситуации мог ли государь отказаться от повиновения Папе; и если мог, то как должно было осуществляться управление национальной Церковью? Явно намекая на герцога Феррары, прелатам был задан вопрос, мог ли христианский государь прийти на помощь своему союзнику, которого Папа несправедливо наказал? На следующий день в Тур прибыл Людовик и лично председательствовал на заседании Собора, а канцлер произнёс от его имени речь. Жан де Ганей объявил, что перед Собором стоят три вопроса: конфликт с папством, беспорядок в бенефициях французской Церкви и церковная реформа в целом, — но первый вопрос наиглавнейший. Далее канцлер заявил, что Папа Юлий II повинен в вероломстве в отношении Камбрейской лиги и в том, что он призывал короля Англии заявить о своих претензиях на Францию. Французы в июле перехватили письма Папы к Генриху VIII, что и побудило их действовать таким образом[701]. Другие обвинения касались количества иностранцев, назначенных Юлием II на французские бенефиции, его чрезмерных финансовых требованиях к французскому духовенству и несоблюдения данной им при избрании клятвы созвать через два года Вселенский Собор[702].

Французское духовенство быстро пришло к решению, что король в духе братской любви должен попросить Папу созвать Вселенский Собор и прекратить разжигание войны. И если Юлий II этого не сделает, то король имеет полное право применить против Папы силу и отказать ему в повиновении. В этом случае Людовик должен был назначить для Галликанской Церкви патриарха и обратиться с просьбой к императору созвать Вселенский Собор. Духовенство также проголосовало за выделение Людовику десятины в размере 300.000 ливров, 60.000 из которых должны были пойти на организацию Вселенского Собора. Интересной особенностью десятины 1510 года стало то, что она была предоставлена на общие расходы короля, а не как все предыдущие на войну или предполагаемый крестовый поход. Это стало важным шагом в утверждении десятины как ежегодного сбора с духовенства, что окончательно произошло при Франциске I.

30 сентября духовенство разъехалось, так не высказав никаких соображений по поводу церковной реформы и договорившись встретиться снова весной. На следующий день новый посол Максимилиана явился к Людовику во время его охоты на дикого кабана близ Тура[703]. В своём донесении посол описал гнев Людовика на Папу, отразившимся и в письме, написанном королём Юлию II с требованием созыва Вселенского Собора. Ответ Папы был кратким: он не намерен принимать никаких указаний от светских правителей относительно Церкви и созовет Собор, тогда, когда его совесть подскажет ему это сделать. На дипломатическом фронте положение Людовика было серьёзно подорвано, хотя он некоторое время этого не осознавал и оставался убежденным, что Фердинанд Арагонский по-прежнему является его верным союзником. Хитрый арагонец изо всех сил старался "вести себя так, как будто между ним и королем Франции царит величайшая дружба", но его послам в Англии, при папском и императорском дворах было поручено организовать антифранцузскую лигу. Посол Фердинанда в Англии получил инструкции действовать через королеву Екатерину, дочь Фердинанда, если Генрих VIII не будет восприимчив к предложениям, а если она не захочет сотрудничать, то использовать её духовника, чтобы убедить её повлиять на своего мужа[704].

После того, как Фердинанд ясно дал понять о своём намерении порвать с Францией, Юлий II стал действовать гораздо агрессивнее. Он приказал своей армии вступить в против Феррары и в начале сентября 1510 года занял несколько городов в герцогстве. К папской армии, готовившейся осадить Феррару присоединился и небольшой испанский отряд, хотя Фердинанд утверждал, что просто исполняет свой долг вассала за Неаполь перед своим сюзереном Папой. Людовик, в свою очередь, послал на помощь Ферраре армию в 3.500 человек во главе с Пьером де Баярдом. Чтобы быть ближе к своей армии Юлий II перебрался в Болонью, а Шарль д'Амбуаз, видя, что швейцарцы на зиму отступили с границ Миланского герцогства, двинулся к Болонье с крупным отрядом. Когда же д'Амбуаз появился перед стенами города, Юлий II отлучил его и всех пришедших с ним людей от Церкви. Главным преимуществом Юлия II в этот момент стало использование своего духовного оружия. Д'Амбуаз потерял самообладание, отвел свои войска и вступил переговоры. Переговоры ни к чему не привели, но французы потеряли драгоценное время[705].

Уважение к Папе как главе Церкви и страх перед его духовной властью стали серьёзными препятствиями для Людовика в его борьбе с Юлием II. Фердинанд писал своему послу в Англии: "Если король Франции действительно свергнет Папу, такое оскорбление всех христианских народов и всех государей христианского мира стане бóльшим преступлением, чем нападение на их владения, и они будут вынуждены всеми силами противостоять Франции"[706]. Ощущение Юлием II своей неуязвимости и его импульсивный характер, помогает объяснить, почему он лично отправился командовать своими войсками при осаде Мирандолы, считавшейся ключом к Ферраре. Папа прибыл под Мирандолу в начале января 1511 года, в одну из самых суровых зим за всю историю, и принял активное участие в организации осады. Он поселился в доме так близко расположенным к стенам, что вражеские пули несколько раз залетали в его комнаты, однажды убив двух слуг. В конце января Мирандола согласилась сдаться, но Юлий II отказался ждать открытия ворот и в доспехах с оружием в руках вошёл со своими войсками в город через брешь пробитую в стене артиллерией. Папа был готов отдать Мирандолу на разграбление, но его от этого отговорили советники, опасавшиеся международного скандала. В это время Гвиччардини заметил: "С одной стороны мы видим короля Франции, светского государя, ещё не утратившего своей силы и находящегося в добром здравии [сомнительное утверждение], с юности обученного обращению с оружием, сейчас вынужденного бездействовать… а с другой верховного первосвященника, наместника Христа на Земле, старого и немощного, лично вовлеченного в войну, развязанную им против христиан… как военачальник он подвергал себя трудностям и опасностям, не сохранив в себе от понтифика ничего, кроме имени и одеяния"[707].

Большие затраты на осаду Мирандолы и плохая погода вынудили Папу приостановить кампанию на несколько месяцев. К тому времени, когда она возобновилась, Шарль д'Амбуаз уже умер, и его место командующего французскими войсками в Северной Италии занял Джан Джакомо Тривульцио. Тривульцио был гораздо энергичнее своего предшественника, которого обвиняли в том, что он не смог снять осаду с Мирандолы и вернулся в Милан, чтобы навестить свою любовницу[708]. В марте 1511 года Тривульцио привёл свою армию под стены Болоньи, где теперь находился Юлий II. Папа, не уверенный в лояльности к нему горожан, отступил в Равенну, и тогда болонцы, восстав против папских чиновников, 23 мая открыли ворота французам[709].

Тем временем Людовик в апреле созвал в Лионе Собор Галликанской Церкви. Он также пригласил  на заседание епископов и аббатов Фландрии, но Маргарита Габсбург отказала им в разрешении на поездку в Лион. Лионский Собор принял несколько эдиктов о реформе Церкви, подтвердил постановления Базельского Собора о выборах епископата и объявил о обязательности для французской Церкви всех принятых постановлений, направленных против Юлию II[710]. План Людовика по созыву Вселенского Собора для смещения Юлия получил значительную поддержку в декабре 1510 года, когда пять кардиналов — два француза, два испанца и один итальянец — сбежали от Папы в Милан. Эти пятеро, с присоединившимися к ним ещё четырьмя кардиналами, 16 мая 1511 года, от имени императора и короля Франции направили европейским государям приглашение прислать их духовенство на Вселенский Собор, открытие которого было намечено на 1 сентября 1511 года в Пизе, находившейся под контролем Флоренции с 1507 года. Людовик настойчиво добивался от Флоренции согласия на проведение собора именно там.

Приглашение на Собор включало резкую критику Юлия II, обвинявшегося в разжигании войны и втягивание в неё Церкви. Тем не менее, Папу также пригласили присутствовать на заседаниях[711]. Плакаты с призывом к созыву Собора были размещены по всей Европе и Юлий II увидел один из них на дверях собора в Равенне. В ответ он объявил, что намерен следующей весной созвать свой собственный Собор в Риме. Тем, кто присутствовал на Лионском Соборе, Папа угрожал отлучением от Церкви, а городу, где он проходил, — интердиктом. В октябре 1511 года Юлий II тяжело заболел, и многие считали, что он умирает. Болезнь Папы стала сигналом для партии возглавляемой семьёй Колонна к восстанию в Риме против "священнической тирании". Однако Юлий II всё же выздоровел и политическая ситуация в Риме резко изменилась. К началу 1512 года Папа снова прочно контролировал город[712].

Со своей стороны Людовик стремился к тому, чтобы подданные твёрдо поддерживали его противостояние с Папой. Для всех христиан Западной Европы нападение на Папу любым способом вызывало ужас, поскольку представляло собой реальную угрозу для спасения души. Так, сообщалось, что Шарль д'Амбуаз, умирая, просил у Папы прощения. Юлий II его даровал, но д'Амбуаз умер до того как получил об этом известие. Королева Анна была настолько против любого разрыва с Папой, что отказалась разрешить кардиналу Роберту Гуибе, епископу Нанта, отправиться в Пизу. Людовик ответил тем, что конфисковал доходы кардинала от епископства, но Юлий II компенсировал ему потерю доходами с Авиньона[713]. Людовик также опасался вызвать недовольство подданных увеличением налогов, необходимым в случае войны с союзниками Юлия II.

Поэтому было необходимо, чтобы французский народ был убежден в правоте доводов Людовика против Папы. Королевская пропаганда для воздействия на общественное мнение осуществлялась с помощью распространения плакатов, брошюр, стихов и пьес. На одном из плакатов была изображена карикатура на Папу, окруженного горами трупов и поверженным на землю знаменем Святого Петра, с подписью: "Папский престол, охраняемый Францией, пуст"[714]. Группа поэтов, в которую входили находившиеся на королевской службе Жан Лемер де Бельж, Жан д'Отон, Гийом Кретен и Жан Буше, написали стихи, обличающие Юлия II и восхваляющие Людовика как защитника Церкви[715]. Но наиболее популярными стали уличные постановки сатирических пьес. Активное участие в этом приняли и сатирики из корпорации Базош, что показало мудрость Людовика отказавшегося в начале своего царствования подвергать их цензуре. Лучший из базошей, Пьер Гренгуар, вероятно, сочинял свои сатиры по просьбе самого короля, но нет никаких свидетельств того, что поэт находился у него на содержании[716].

Наиболее важной из сатир Гренгуара на Юлия II стала соти Игра о принце дураков (Jeu du Prince des sotz, 1512)[717]. Во вторник на Масленичной неделе 1512 года эта пьеса была поставлена на главной парижской рыночной площади Ле-Аль. Высоко оцененная за свою драматичность и красноречие, она содержала не только резкую критику Юлия II, но и сатиру на все элементы жизни общества. Единственным кто не подвергся осмеянию стал Людовик XII, зато его доброта и благородство по отношению к своему народу были показаны очень ярко. Гренгуар считал, что война против Папы полностью оправдана, но также прекрасно понимал страх народ перед насильственными действиями в отношении понтифика. Поэтому поэт разрешил парадокс противостояния жестокому Папе и любви к главе Церкви, представив Юлия II волком в овечьей шкуре. Для оправдания политики Людовика был также опубликован ряд серьёзных работ. Среди них наиболее влиятельным был труд Лемера де Бельжа Трактат о разнице между расколами и Соборами в Церкви (Traicté de la difference des schismes et des conciles de l'église), напечатанный в мае 1511 года[718]. После подробного изложения истории как церковных Соборов, так и расколов, Лемер приходит к выводу, что Пизанский Собор является полноправным, и что папство само создало большинство расколов. Автор резко высказался в пользу Буржской Прагматической санкции как жизненно важной для "великой чести и пользы нашей христианской религии"[719], а Юлия II обвинил в том, что посредством созванного им Собора он сам планировал раскол.

Перед лицом этих галликанских выпадов Рим, конечно, не молчал. Томмазо ди Вио, известный как кардинал Фома Каэтан и участник более поздних полемических дискуссий эпохи Реформации, в конце 1511 года написал труд с осуждением Соборов созванным не Папой. Книга Томмазо была доставлена в Сорбонну для изучения и опровержения. Но парижские теологи не стремились к конфликту с папством, поэтому Людовику пришлось 19 февраля 1512 года направить на теологический факультет письменное послание с требованием представить опровержение. В конце концов эта задача была возложена на  Жак Альмена, только что получившего докторскую степень по теологии, но уже имевшего высокую репутацию. Он быстро написал трактат О власти Церкви и Вселенского Собора (De auctoritate Ecclesiae et Conciliorum generalium, 1512)[720], в котором утверждалось, что власть, данная Папе, не является абсолютной и если понтифик совершал грех или ошибался, светские власти были обязаны контролировать Церковь до тех пор, пока он не раскается. Альмен также утверждал, что папская власть не распространяется на государство как таковое, за исключением случаев применения силы морального убеждения. Эффективность развёрнутой правительством пропаганды трудно оценить, за исключением того, что французский народ практически без сопротивления принял повышение налогов. По-видимому по этой же причине во Франции было мало случаев диссидентства, несмотря на готовность Папы использовать самое мощное духовное оружие из своего арсенала — интердикт и отлучение от Церкви.

Однако Пизанский Собор оказался для Людовика горьким разочарованием. Флорентийское правительство решительно возражало созыву Собора в Пизе, а жители самого города, выбранного в основном потому, что он находился достаточно близко к Риму, чтобы раздражать Юлия II, отказались оказывать Собору гостеприимство. Максимилиан не одобрял выбор Пизы, поскольку хотел чтобы Собор прошёл на имперских землях Северной Италии. Людовик надеялся, что в Пизу приедут и прелаты из Империи, но Маргарита Габсбург отказалась разрешить кому-либо из Нидерландов отправиться на Собор, поскольку считала, что Собор может созывать только Папа[721]. Французский король не питал иллюзий относительно появления на Соборе испанского и английского духовенства, но многие французские прелаты также уклонились от поездки в Пизу.

После долгой задержки, связанной с формированием сильного военного эскорта для духовенства, отправляющегося в Пизу, Собор официально открылся 1 ноября, и оказалось, что на нём присутствуют только четыре кардинала, шестнадцать епископов и небольшая группа аббатов и теологов[722]. Пизанцы, которым грозил интердикт за решение, на которое не могли повлиять, к собравшимся в их городе прелатам были явно недружелюбны. Участникам Собора не разрешили использовать Пизанский собор или заимствовать облачения местного духовенства для своей вступительной мессы. Председателем собора был избран испанский кардинал Карахаль. Собор объявил себя единственно правомочным и осудили планируемый Юлием II Собор в Риме как раскольнический. Прежде чем Собор смог продвинуться по намеченной повестке, ожесточенное столкновение между французскими солдатами эскорта и пизанцами выявило неприкрытую враждебность горожан. 12 ноября, после нескольких попыток сохранить лицо и остаться в Пизе, руководители Собора приняли решение перебраться в Милан, но в городе, хоть и находившимся под французским контролем, их приняли немногим лучше. Собор, пополнившийся небольшим числом участников, возобновил свою работу в январе и в основном был занят изданием прокламаций против Юлия II и организуемого им Собора.

Успех или провал Пизанского собора во многом зависели от действий французских войск в Северной Италии. В эпоху, когда тиару носил откровенно политизированный Папа, а Вселенский Собор использовался как политическое оружие против него, было вполне уместно, что война, "политика другими средствами", стала для судьбы Пизанского собора определяющим фактором. Это также была эпоха, когда качество командующего на поле боя определяло победу или поражение и таким образом, исход Пизанского собора в значительной степени зависел от человека, выбранного Людовиком для руководства французскими войсками в войне против Юлия II и его союзников. После смерти Шарля д'Амбуаза в феврале 1511 года его место занял старый кондотьер Тривульцио, несколько ожививший военные действия, но настоящий поворот произошел полгода спустя, когда Гастон де Фуа был назначен губернатором Милана и командующим французскими войсками в Италии[723]. Но поскольку Гастону было всего двадцать два года, и у него не было опыта для отправления таких важных должностей, Людовик отправил в Милан, в качестве его помощника, Тома Бойе, казначея Нормандии и одного из главных членов Королевского Совета. Предположительно, главной задачей Бойе было обеспечение надлежащего управления Миланом, но, по-видимому, Людовик также намеревался контролировать военные расходы молодого генерала.

Когда Гастон принял командование в октябре 1511 года, французские войска были рассредоточены по большей части Северной Италии. Французским гарнизонам в таких городах, как Болонья, угрожала большая армия собираемая Юлием II для нового наступления. И в Милане, и в Генуе ситуация была неспокойной, в основном из-за того, что Людовик стремясь минимизировать финансовое бремя для французского народа, не спешил тратить деньги на свои итальянские владения. Как говорил Гвиччардини, Людовик инстинктивно не желал тратить деньги, а находившийся в Милане флорентийский дипломат Пандольфини считал, что большинство французских проблем можно было решить с помощью дополнительных средств, но "король тратит их очень неохотно" и пытается руководить войной, не покидая Францию, что, по его мнению, было очень плохой идеей[724].

Обе проблемы в конце 1511 года присутствовали и в отношениях Людовика со швейцарцами. Годом ранее кантоны отозвали своих людей с французской службы и в ответ на требования Папы, перебросили на границу с Миланским герцогством около 16.000 человек. Тем не менее, они были готовы принять французское золото, при условии, что сумма составит 40.000 экю вместо обычных 30.000. Людовик не хотел тратить столько денег на войска, которые, по его мнению, из-за использования артиллерии стали неэффективными. Его удаленность от места событий затруднила взаимодействие со швейцарцами, когда в Миланском герцогстве были убиты два их посланника. Король не оценил важность скорейшего примирения со швейцарцами, и проигнорировал поступающие от них жалобы. К 1 декабря швейцарцы вторглись на миланскую территорию и заняли город Варезе к северу от Милана. Пандольфини сообщил, что швейцарцы находятся всего в тридцати милях от города и могут оказаться в нём в любой момент, поскольку между ними и Миланом нет крепостей. Гастон де Фуа мог надеяться лишь на то, что зима заставит швейцарцев вернуться домой. К счастью для него, сильные дожди задержали поход швейцарцев на Милан до 14 декабря 1511 года. Миланцы не подняли восстания, как рассчитывали швейцарцы, и через несколько дней серьёзные логистические проблемы вынудили их отступить[725].

Крупное событие на дипломатическом фронте, произошедшее двумя месяцами ранее, помешало Людовику решить проблему нехватки денег и людских ресурсов, которая так сильно препятствовала Гастону де Фуа противостоять швейцарцам. К концу 1510 года Юлий II и Фердинанд Арагонский достигли между собой соглашения и в течение 1511 года вовлекали других европейских государей в свою антифранцузскую лигу. 1 октября был подписан договор о союзе, охватывающим Папу, Испанию и Венецию, и обязавшим членов созданной лиги защищать Папское государство и вернуть под власть понтифика Болонью.

Особой целью усилий Фердинанда по созданию антифранцузской лиги стал его зять, Генрих VIII. 17 ноября испанский и английский послы подписали договор, направленный против Франции. В тоже время оба короля заявили, что планировали крестовый поход против мусульман, когда получили известие о оккупации Болоньи французами. Фердинанд часто использовал предлог подготовки к крестовому походу, чтобы оправдать свои военные приготовления, что однажды заставило Людовика заметить: "Я тот турок, против которого направлен этот крестовый поход"[726]. Фердинанд и Генрих VIII заявили, что теперь они обязаны защищать Церковь. Поскольку английскому королю было трудно отправить армию в Италию, англичане должны были послужить делу лиги, вторгшись в Гасконь в апреле следующего года с помощью испанских войск такой же численности. Подписавшие договор стороны согласились противостоять "раскольническому" собору в Пизе и поддержать тот, который созывал Папа. Эти два договора стали основой для создания Священной лиги. Швейцарцы формально не были её членами, но ожидалось, что они будут действовать согласованно с лигёрами. К Священной лиге, несмотря на очень сильное дипломатическое давление со стороны её членов, не присоединился только император Максимилиан, потому что все ещё был слишком зол на Венецию[727].

Нет оснований полагать, что Людовик созданием Священной лиги был застигнут врасплох. Его агенты перехватили письма из Рима в Англию, раскрывающие дипломатическое давление на Генриха VIII[728]. Но появление новой антифранцузской коалиции заставило короля существенно изменить стратегию. По-видимому, он планировал следующим летом собрать и лично возглавить большую армию для вторжения в Италию, чтобы окончательно решить вопрос о том, кто будет господствовать на полуострове. Теперь же ему необходимо было оставаться во Франции и держать там войска на случай вторжения врага. Предполагалось, что враги Людовика перейдут  к активным военным действия и в Италии. Королю нужно было нанести упреждающий удар, прежде чем лигёры смогут собрать свои силы для действий на полуострове или вторжения во Францию. Людовику пришлось осознать, что возможно, следующим летом ему придётся отозвать войска из Италии. Поэтому он приказал Гастону де Фуа довести дело до решающего сражения и, в случае победы, двинуться на Рим. Там он должен был свергнуть Юлия II и передать управление Церковью, до избрания нового Папы, кардиналу Сан-Северино, самому видному участнику Пизанского Собора. Наконец, он должен был занять Неаполь, а для легитимации завоеваний в каждый захваченный город должен был быть назначен легат Пизанского Собора[729].

В начале 1512 года папско-испанская армия численностью около 20.000 человек приблизилась к Болонье, где Ив д'Алегр и небольшой французский гарнизон, едва справлялись с задачей по обороне города. В феврале Гастон де Фуа, предпринял ложный маневр в направлении венецианской армии, собиравшейся у Брешии и внезапно изменив курс в ускоренном темпе, преодолевая снег и лёд, направился к Болонье. Командиры противника не ожидал нападения, и Гастон со своими людьми смогли войти в Болонью без сопротивления. Тем временем венецианцы сумели захватить Брешию, а защищавший её небольшой французский гарнизон отступил в цитадель и ожидал подкрепления. Как только Болонья оказалась обезопасена, Гастон стремительно переправился через реку По и двинулся к Брешии. Его армия преодолела за девять дней 120 миль. Когда Гастон прибыл к стенам Брешии, он использовал "все возможные средства, чтобы побудить город сдаться", пообещав жителям, что избавит их от ужасов осады и разграбления[730]. Но венецианский командующий перехватил письмо с предложением капитуляции и отказался передать его брешианцам. Таким образом, на рассвете 18 февраля 12.000 французских солдат начали под проливным дождем штурм стен города. Гастон приказал своим людям снять обувь, чтобы улучшить сцепление с землей, и сам подал в этом пример. К середине дня город пал. Потери французов были велики, и они ворвавшись в Брешию жаждали отмщения. Разграбление Брешии стало одним из самых ужасных в длинной череде злодеяний, произошедших во время итальянских кампаний Людовика. Две группы, составлявшие французскую пехоту в ту эпоху, гасконцы и немецкие ландскнехты, имели вне поля боя репутацию ужасных людей. Хотя, как считается, Гастон де Фуа не предполагал, что разграбление Брешии будет таким ужасным, однако, он мало что мог сделать, чтобы его остановить. Число убитых в Брешии оценивается в более чем 8.000 человек[731].

После разграбления Брешии де Фуа не дал своим людям времени на отдых, поскольку Максимилиан все меньше и меньше проявлял себя как союзник. Гастон понимал, что должен спешить, и закончить кампанию прежде чем император присоединится к Священной лиге. Покинув Брешию, он, несмотря на ужасные дороги, быстро направился в Романью. Папско-испанская армия отступила к Равенне, поскольку лиге явно было выгодно отложить генеральное сражение до прибытия дополнительных сил. Убежденный, что его враги обязательно должны сразиться с ним за Равенну, де Фуа, когда добрался до города, быстро выстроил осадные линии. Четыре дня спустя папско-испанская армия под командованием вице-короля Неаполя Рамона де Кардоны разбила лагерь неподалёку и начала рыть окопы на заболоченной местности.

Рано утром на следующий день (в пасхальное воскресенье!) Гастон вывел свою армию из лагеря, чтобы дать бой[732]. Несколько капитанов ранее воевавших в Неаполитанском королевстве, вероятно, рассказали ему об испанской тактике находясь за полевыми укреплениями успешно отбивать лобовые атаки французов. Поэтому вместо того чтобы сразу атаковать, он сдерживал своих людей, пока французская артиллерия обстреливала вражеские позиции. В течение трёх часов орудия обеих сторон вели интенсивный огонь. Когда Гастон переместил несколько пушек на фланг и стал обстреливать вражескую кавалерию, та не выдержала и пошла в атаку на французские позиции. Таким образом, завязался рукопашный бой, оказавшийся привычным для французов, и они удерживали свои позиции на протяжении всего сражения, несмотря на ожесточенный натиск со стороны противника. Когда битва закончилась, на поле боя лежало по меньшей мере 10.000 убитых, из которых от четверти до трети были французами. Среди погибших французов были несколько видных капитанов, таких как Ив д'Алегр, но самой ужасной потерей стала гибель самого блестящего молодого генерала. Гастон был убит в конце битвы, либо когда он повёл свою роту жандармов в тыл врага, либо когда участвовал в преследовании отступающей испанской пехоты.

Независимо от того, как это произошло, по словам Пандольфини: "Для французов победа оказалась напрасной из-за смерти монсеньора де Фуа, который за свои добродетели и надежду на большие свершения был любим всеми своими солдатами"[733]. Трудно ответить на вопрос, решился бы Гастон двинуться на Рим, если бы остался жив. Французская армия в этой битве понесла большие потери, в частности, в кавалерии. Возможно, у ней не хватило бы сил, чтобы продвинуться к Риму, хотя и удалось пополнить припасы, когда Равенна и несколько других городов региона капитулировали вскоре после битвы.

Конечно, Юлий II был в ужасе от мысли, что война доберётся до Рима, поэтому он и кардиналы колебались между заключением мира с Людовиком и бегством из города. Когда известие о победе под  Равенной достигло Милана, заседавший там Собор быстро проголосовал за смещение Юлия II, призвав духовенство, правителей, университеты и весь христианский народ больше не подчиняться этому Папе, "потому что он является нарушителем мира и упрямым и дерзким виновником раскола"[734]. Но эти резкие слова мало что изменили, потому что вскоре Юлий II начал получать из Равенны обнадёживающие новости. Потрепанная французская армия не собиралась двигаться на Рим, а Жак де Ла Палис, избранный французскими капитанами командующим и утвержденный на этой должности Людовиком, не был тем человеком, который мог бы пойти на смелый шаг, подобные тем, что совершил Гастон в предыдущие три месяца. Ла Палис действовал медленно и осторожно, а воодушевленный Папа удвоил усилия по вовлечению в войну швейцарцев и набору новой армии[735].

Вернувшись из Дофине во Францию, Людовик провел начало весны 1512 года, занимаясь соколиной охотой в окрестностях Блуа, "беря как обычно с собой мадемуазель Клод". Весть о победе под Равенной пришла 19 апреля, но радость быстро омрачилась известием о смерти Гастона и других капитанов[736]. Смерть племянника стала для Людовика тяжелым ударом. Он погрузился в глубокий траур, так что его не могли утешить. "Дай Бог, — сказал он, — чтобы у меня никогда не было ни пяди земли в Италии, а мой племянник и другие сеньоры остались живы"[737]. По словам Роберта де Ламарка, маршала де Флёранж, Людовик приказал Жаку де Ла Палису, неспешно готовившемуся к походу на Рим, расформировать армию и разместить солдат по гарнизонам в захваченных городах. Ла Палис решительно возражал, тщетно пытаясь доказать, что если он сможет усилить свою армию, то сделает Людовика государем всей Италии[738].

Поскольку и Англия, и Испания спешно готовились к вторжению во Францию, а французская армия на тот момент доминировала в Италии, Людовик решил попытаться договориться с Юлием II. Несмотря на все заверения своих прелатов и богословов, король испытывал глубокую озабоченность тем, как конфликт с раздражительным старым Папой повлияет на спасение его души и души его народа. Королева Анна продолжала настаивать на том, чтобы муж заключил с папством мир и предотвратил дальнейший ущерб для Церкви. Людовик предложил Папе вернуть ему Болонью, Равенну и другие города, удерживаемые французскими войска, в обмен на выход из Священной лиги. Под давлением кардиналов Юлий II согласился принять и выслушать посланника Людовика, но сказал венецианскому послу, что намерен лишь отвлечь внимание французов[739]. Воодушевленный известием о том, что положение французов оказалось намного слабее, чем можно было себе представить сразу после 12 апреля, Юлий II удвоил усилия по вовлечению швейцарцев и императора в войну против Людовика. К концу апреля уверенность Папы поднялось до такой степени, что он заявил, что вскоре ожидает отправиться в Париж и возложить французскую корону на голову короля Англии. Он уже подготовил секретную буллу, передающую Генриху VIII французский трон перед его вторжением в королевство[740].

Безудержный оптимизм у Юлия II возник благодаря известию о том, что кардинал Шиннер убедил швейцарские кантоны вторгнуться в Милан, а Ла Палис распускает французскую армию. В начале мая 1512 года Максимилиан и Венеция договорились о десятимесячном перемирии. Император также согласился разрешить швейцарцам пройти через свою территорию для вторжение в Миланское герцогство с северо-востока, где не было серьёзных крепостей и приказал немецким ландскнехтам покинуть французскую службу. Когда швейцарцы стали продвигаться к Милану, Ла Палис решил, что благоразумие диктует скорейшее отступление в город. Оставив небольшие гарнизоны в Болонье и нескольких других городах, он направился к Милану. По мере продвижения французов вдоль реки По на запад, швейцарцы и венецианцы объединили свои силы и стали их преследовать. Вести из Милана показали, что город находится на грани восстания, и Ла Палис решил идти к Асти, который, по его мнению, был более безопасным местом, поскольку являлся наследственным владением Людовика и был хорошо укреплен. Но прежде чем он добрался до Асти, враги настигли его армию при переправе через реку. Когда охваченные паникой французы хлынули на мост, он под их тяжестью рухнул, а бóльшая часть армии, оставшаяся на другом берегу реки, была вынуждена капитулировать. Обойдя Асти, Ла Палис и остатки его войск, в конце июня 1512 года, всего через два месяца после своей славной победы при Равенне, с трудом перебрались через альпийские перевалы в Дофине.

Из-за вспыхнувшего в Милане восстания участники церковного Собора были вынуждены бежать в Асти, а затем в Лион. 20 июля 1512 года прелаты всё ещё находившиеся в Лионе согласились предоставить Людовику ещё одну десятину в размере 300.000 ливров и на этом злосчастный Собор прекратил своё существование[741]. К концу 1512 года Юлий II одержал полную победу на духовном фронте. Созванный им  Пятый Латеранский Собор, привлек представителей со всей Европы, за исключением Франции, хотя его достижения были весьма ограниченными.

Юлий II также одержал победу и на политическом фронте. Летом 1512 года французское господство в Северной Италии рухнуло, как карточный домик. Папская армия вошла в Романью и очистила Болонью и другие города от французских гарнизонов. В Генуе тоже произошло восстание в результате чего к власти пришла антифранцузская партия. Швейцарцы вошли в Милан и возвели на престол Массимилиано Сфорца, сына Лодовико Моро, хотя французский гарнизон продолжал удерживать цитадель, что также имело место в Генуе и ряде других городов. Юлий II и Рамон де Кардона договорились свергнуть профранцузское правительство во Флоренции и вернуть власть Медичи, когда в конце августа 1512 года испанская армия проходила мимо города. К тому времени Юлий II был достаточно уверен в своём положении, чтобы объявить о лишении Людовика титула короля Франции. В июле Папа провозгласил это решение на собрании кардиналов, хотя Генриху VIII ещё предстояло завоевать Францию[742].

Реакция Людовика на эти события точно не известна. Сохранилось лишь несколько его писем этого периода. К тому времени два близких к королю хрониста, Жан д'Отон и Жан де Сен-Желе, перестали писать, и, поскольку практически все европейские правители от французского короля отвернулись, при его дворе не было иностранных послов, которые могли бы передавать его слова, и не было французских послов за границей, которые могли бы получать от него депеши. Но во Франции действовали иностранцы, шпионившие в пользу его врагов. Так, один итальянец писал, что некий французский дворянин жаловался: "Это вы, итальянцы, удерживаете короля в Италии. Разве вы не видите, что всё королевство жалуется на налоги, необходимые для войн в Италии? Это делает короля непопулярным среди всего населения, и вся французская знать теряет к нему доверие"[743]. Тем не менее, как кажется, никто во Франции от Людовика не отвернулся. В стихотворении Жана Буше конца 1512 года, когда угроза английского вторжения стала очевидной, говорится, что ни один другой король никогда не получал такой всенародной поддержки[744].

В 1512 году внимание Людовика было сосредоточено на войне как никогда прежде, поскольку само королевство подверглось опасности вторжения врагов. 17 ноября 1511 года, через две недели после того, как Людовик выплатил полугодовой взнос в размере 25.000 экю в качестве пенсии английскому королю, Генрих VIII принял решение о экспедиции в Гасконь[745]. Прошло двадцать лет с тех пор, как англичане участвовали в каких-либо крупномасштабных военных действиях, но все современники сходились во мнении, что никто из врагов не пугал французов так сильно, как англичане. Обещание Генриха VIII присоединиться к испанцам во вторжении в Гасконь в апреле 1512 года так и не было выполнено, но 24 апреля в Блуа прибыл английский герольд, чтобы предъявить Людовику ультиматум: заключить мир с Папой или столкнуться с войной с Англией. Роберте сказал герольду, что его король ничего дурного Папе не сделал и не имеет никаких разногласий с Арагоном, поэтому Англии нет необходимости за них воевать. Не видя прекращения приготовлений англичан к войне, Людовик предпринял шаги по укреплению Старого союза с Шотландией, как это всегда делали французские короли, сталкиваясь с войной против Англии. 22 мая Людовик обнародовал договор, в котором заявлялось, что в случае войны с Англией одного королевства, другое также будет вести войну против английского короля. Людовик также заявил, что признает права на английский престол Ричарда де ла Поля, герцога Саффолка, племянника Эдуарда IV и Ричарда III. Наконец, король приказал вскрывать и прочитывать всю дипломатическую почту, направляющуюся в Англию через Булонь[746].

 В начале июня английский флот с 6.000 солдат на борту наконец отплыл в Испанию[747]. Испанский флот встретил англичан, чтобы сопроводить транспорты с войсками в Испанию, в то время как вооружённые пушками корабли лорда Эдварда Говарда получили возможность атаковать бретонское побережье. Людовик ранее мало что сделал для подготовки французского флота к войне, но быстро предпринял целенаправленные шаги. Рене де Клермон был назначен генерал-лейтенантом флота, а Прежену де Биду приказано перевести свой галерный флот из Средиземного моря в Атлантику, в надежде, что галеры, особенно в безветренную погоду, будут эффективны против английских парусных кораблей, "которые можно было бы легко окружить быстроходными гребными судами и потопить артиллерийским огнём"[748].

Но прежде чем флот Прежена прибыл в Атлантику, у берегов Бреста произошло ставшее знаменитым столкновение английского и французского парусных флотов. Англичане обнаружили французский флот стоящим на якоре за пределами гавани. Французы не были готовы к бою, а на их флагмане, бретонской каракке Мария ла Кордельер (Marie la Cordelière) капитан Эрве де Портсмогер принимал около 300 гостей, включая женщин. Когда английский флот стал приближаться, меньшие по размеру французские суда перерубив якорные канаты и подняв паруса стали уходить в гавань, а два самых больших корабля  Мария ла Кордельер и Маленькая Луиза (Petite Louise) прикрывая их отход вступили в перестрелку с английской эскадрой. Несмотря на начавшийся на Мария ла Кордельер пожар Эрве де Портсмогер подвёл свой флагман к одному из крупнейших английских кораблей Регент и взял его на абордаж. Во время боя на палубе, на Мария ла Кордельер взорвался пороховой погреб и два сцепленных корабля "в тот же миг были поглощены огнём". Около 180 из 800 человек экипажа Регента были подобраны другими английскими судами, но из 400 человек находившихся на борту французского флагмана выжили только шесть[749]. В течение следующих двух дней, когда французский флот находился в гавани Бресте, англичане захватили или потопили тридцать два французских корабля и высадили в окрестностях города десант. Разграбив всё вокруг и устроив пожары, в сентябре они вернулись домой.

Тем временем английская армия, высадившаяся в конце июня 1512 года на северо-западе Испании, испытывала большие трудности. Испанцы не предоставили продовольствие, как было обещано по договору, а их армия не была готова двинуться на Байонну, как рассчитывали англичане. В отношении английской армии у Фердинанда были другие планы, а именно завоевание Верхней Наварры (территории к югу от Пиренеев). Контроль над этим регионом был важен для Фердинанда, поскольку по нему проходили дороги между северным Арагоном и северной Кастилией, а также пути через несколько ключевых перевалов между Францией и Испанией. Нахождение на троне Наварры Иоанна д'Альбре означало, что эти пути контролирует француз , хотя соперничество между домами д'Альбре и де Фуа вынудило Иоанна и его предшественника искать союза с Испанией. Гибель Гастона де Фуа резко изменила ситуацию, поскольку права на Наварру перешли к его сестре Жермене, теперь жене Фердинанда, и поэтому Иоанн д'Альбре немедленно разорвал союз с Испанией и стал союзником Франции. В июле 1512 года он и Людовик подписали договор о союзе против всех врагов друг друга. В договоре конкретно указывалось, что никаким вражеским войскам не будет разрешено пересекать  территорию их королевств для нападения на другое[750].

Шпионы быстро сообщил Фердинанду о заключённом договоре, и тот вторгся в Наварру через плохо укреплённую границу[751]. Но англичане отказались участвовать в этом походе, поскольку имели приказ о войне только с Францией. Иоанн д'Альбре бежал за Пиренеи, где присоединился к большой французской армии, собранной для защиты Гаскони. В отсутствии Жака де Ла Палиса титулярным командующим этой армии был назначен 17-летний Франциск Ангулемский. Это была его первая военная кампания в качестве наследника престола, и поэтому все решения принимал его заместитель Франциск де Дюнуа, ставший в 1505 году герцогом де Лонгвиль[752]. А Ла Палис с несколькими тысячами ветеранов итальянских войн добрался до Гаскони только в августе.

К концу сентября 1512 года англичане, бездействовавшие с момента их прибытия, стремились вернуться домой. Фердинанд согласился отпустить их, хотя и сказал: "С английской армией победа была бы так легка"[753]. После того, как угроза английского вторжения в Гасконь миновала, французская двумя колоннами под командование Жака де Ла Палиса и Дофина Франциска двинулась в Верхнюю Наварру. Французы имели прекрасную возможность окружить испанскую армию в Пиренеях, но они двигались слишком медленно и испанцам удалось отступить в Памплону. Месячная осада города поздней осенью 1512 года не привела к желаемым результатам, и в начале декабря французским командующим пришлось завершить кампанию. Переход через Пиренеи зимой стоил французам потели части живой силы и артиллерии. Эта неудачная кампания привела к аннексии Кастилией Верхней Наварры и несмотря на несколько попыток французов в течение следующих полувека вернуть её семье д'Альбре, эта территория так и осталась под властью испанцев.

Примерно в то же время, когда французы отступали из под Памплоны, Людовик получил ещё более ужасную новость: император Максимилиан наконец-то официально присоединился к антифранцузской коалиции. 19 ноября 1512 года в Риме был обнародован договор между императором и членами Священной лиги. Согласно этого договора, Франция должна была подвергнуться расчленению: Англия получала Гасконь, Гиень и Нормандию; Максимилиан Пикардию и Бургундию; Папа получал право распоряжаться Провансом по своему усмотрению; а Дофине и Лион должны были быть поделены между им и императором. Войска союзников должны были бы существовать за счёт грабежа французской территории и "причинить раскольникам-французам как можно больше вреда". Подписавшие договор имели право выйти за рамки перечисленных территориальных приобретений, и уничтожить или завоевать Францию полностью, "независимо от того, как долго продлится война". Юлий II был настолько оптимистичен в отношении успеха войны против Франции, что включил в договор пункт, предусматривающий завоевание Османской империи после её окончания[754].

Однако сложившаяся ситуация для Людовика была не столь безрадостной, как предполагали условия этого договора. Получив ощутимую выгоду от завоеваний, Фердинанд был готов оставить своих союзников и заключить с Людовиком мир[755]. Арагонский король никогда не перегибал палку и если он добивался успеха, то всегда стремился обеспечить контроль над тем что приобрёл, прежде чем искать что-либо ещё. Его также раздражало то, что Папа согласился исключить Венецию из Священной лиги только из-за враждебности Максимилиана к Республике. Таким образом, Фердинанд положительно отреагировал на намеки Людовика на заключение мира. 6 февраля 1513 года Людовик поручил Оде де Фуа, виконту де Лотрек, изучить условия перемирия или мира с Фердинандом[756].

Прежде чем переговоры с арагонцем существенно продвинулись, Людовик достиг соглашения с Венецией. Несколько венецианских дворян, находившихся в плену во Франции после битвы при Аньяделло, послужили дипломатическим каналом, посредством которого Людовик смог использовать гнев венецианцев как на Максимилиана, так и на Юлия II. 26 марта 1513 года Венеция и Франция договорились о заключении союза, а старая проблема пограничных территорий между Миланским герцогством и Венецией была урегулирована[757]. Всего пять дней спустя Лотрек, действуя от имени Людовика, Якова IV Шотландского и Карла Гельндерского, а также испанский епископ, имевший полномочия вести дела от имени Фердинанда и Максимилиана, заключили перемирие сроком на год и действовавшее только "по эту сторону итальянских гор"[758]. И хотя Генрих VIII отказался его признать, перемирие дало Людовику некоторую передышку.

Третьим важным событием, снизившим давление на короля Франции, стала смерть Юлия II 21 февраля 1513 года. В последние месяцы своего понтификата Папа отказывался принимать послов Людовика, если король не передаст ему участников Пизанского Собора для наказания, хотя и дал аудиенцию специальному посланнику королевы Анны[759]. На состоявшемся конклаве из  двадцати пяти участников только бретонский кардинал Роберт Гибе представлял Францию, тем не менее результат выборов был хорошо принят французским двором. 11 марта, после продлившегося неделю голосования, новым Папой был избран кардинал Джованни де Медичи, принявший имя Льва X. 37-летний сын Лоренцо Великолепного, стал одним из самых молодых Пап в истории[760]. Когда новость о избрании нового Папы через три дня и шестнадцать часов достигла Блуа французский двор погрузился в эйфорию. Известие доставил курьер флорентийского посла и поэтому ему первому выпала честь сообщить об этом королю и королеве. Они приняли её «с таким явным удовольствием, что было ясно, что никакой другой выбор не мог бы быть им приятнее… Король неоднократно говорил: "Он мне по вкусу, потому что он хороший человек, а от хорошего человека можно ожидать только хорошего"»[761]. Тем не менее, Льва X автоматически  нельзя было считать другом Франции. Новый Папа принадлежал к семье, с помощью французов отстранённой от власти во Флоренции, и после битвы при Равенне несколько месяцев находился у них в плену. Однако Лев X быстро показал, что настроен на примирение с Людовиком. К апрелю 1513 года у короля были все основания полагать, что крайне опасное положение сложившееся в предыдущем году улучшается, а его изоляция от других держав скоро закончится. Всё это означало, что его взор снова обратится к Милану.