Людовик XII правил Францией шестнадцать лет без трёх месяцев, что примерно соответствует средней продолжительности правления французских королей в течении четырёх столетий до 1789 года. Безусловно, он был лучшим королём, чем могли себе представить те, кто знавал его как герцога Орлеанского. Учитывая не слишком многообещающую молодость и серьёзные проблемы со здоровьем на протяжении большей части царствования, достижения и вклад Людовика были на удивление значительными, хотя и не ставят его в один ряд с самыми важными французскими королями.

Высказывание Людовика о том, что король не должен мстить за обиды герцога Орлеанского, подчёркивает один из его главных вкладов в развитие королевства. Если бы он попытался отомстить Анне Бурбонской, Луи де Ла Тремую и всем другим, кто ему противостоял, он, вероятно, спровоцировал бы гражданскую войну. И если бы это произошло, его враги, хотя, вероятно, и не были бы достаточно сильны, чтобы помешать ему взойти на трон, смогли бы вести затяжную борьбу и создать династический кризис, в котором обвинение в оскорблении величества и, возможно, его происхождение стали бы предметом споров. Первые дни после восшествия на престол задали тон царствования, в течении которого произошёл лишь один известный случай несправедливости короля по отношению к своему подданному, а именно уникальный процесс над маршалом Пьером де Жье[827].

С другой стороны, в Италии Людовик часто терпел и даже поощрял жестокость своих солдат, чего никогда не допускал во Франции. Если забвение им прошлого стало ключом к успешному правлению внутри страны, то он был неспособен сделать это в отношении Италии, где последовательно отстаивал все свои претензии. А эти претензии привели к принятию крайне сомнительных решений и вовлекли его в столь же сомнительные союзы с правителями как нельзя лучше подходящими под описание данными Макиавелли в его книге Государь. Помимо того, что его итальянская политика спровоцировала крупные военные конфликты, повлёкшие за собой большие людские и финансовые потери, она также привела к важным последствиям для всей страны — разрыву помолвки Клод с Карлом Габсбургом, расколу в Церкви и вторжению Генриха VIII в Пикардию. Однако ни одно из этих событий не привело к долгосрочным изменениям: Франция осталась "старшей дочерью Церкви"; Турне и Теруан в течение следующих двух царствований возвращены под власть короны; а Клод передала Франциску I своё право на герцогство Бретань, но и, к несчастью для Франции, также претензии на Милан и Неаполь.

В ту эпоху "объединения провинций" присоединение Бретани к владениям короны стало главным вкладом Людовика в этот процесс, даже если юридически он не был завершён до восшествия на престол его внука, Генриха II, в 1547 году. Правда, воцарение Людовика также вернуло короне земли Орлеанского дома, но трудно представить, что, находясь в центре королевства, эти владения могли долго оставаться автономными. Что касается таких провинций, как Бургундия и Прованс, присоединённых его предшественниками к королевству, то огромное влечение их населения к Франции помогло укрепить связи этих регионов с монархией.

Привязанность подданных к Людовику во многом основывались на сокращении им тальи. Однако ещё до конца его царствования неудачи в войне привели к тому, что попытки сохранить низкие налоги потерпели неудачу, и Франциск I быстро полностью от них отказался. Новый король также быстро восстановил практику продаж судебных и фискальных должностей, поэтому усилия Людовика по реформированию в этих сферах не увенчались долгосрочным успехом. Гораздо более долговечными оказались его кодификация кутюмов и создание новых парламентов.

Что касается Церкви, то Людовик XII был слишком привязан к религиозным понятиям своего времени, чтобы оказать существенное влияние на Реформацию. Его соучастие в злоупотреблениях церковников было менее значительным, чем у других королей той эпохи, но он всё же мирился с ними, почти не задумываясь об их исправлении. Долгосрочное влияние короля на дела Церкви проявилось в противостоянии с Юлием II, но в конце-концов приняв декреты Пятого Латеранского Собора, Людовик согласился с осуждением Буржской Прагматической санкции и галликанизма в целом. Таким образом, Людовик сделал первый шаг к отмене Прагматической санкции, осуществлённой через два года после его смерти Франциском I в рамках Болонского конкордата.

Провал Пизанского Собора также стал сокрушительным ударом по концепции концилиаризма, утверждавшей приоритет Вселенского Собора над Папой в вопросах церковного управления и веры, и право католических государей, или, по крайней мере, императора Священной Римской империи на созыв Собор без согласия понтифика. Когда Максимилиан отказался отправить своих прелатов в Пизу, но разрешил им приехать в Рим, он ясно дал понять, что отвергает эту концепцию. Но ещё больший вред ей нанесло то, что Пизанский собор не принёс никаких результатов, а осуждение его Людовиком за возможность примирения с папством стало последним ударом. Франция всегда была опорой концилиаризма, но когда он был там отвергнут, шансов на его распространение в других странах практически не осталось.

Вражда Людовика XII с папством никоим образом не уничтожила галликанизм, но существенно его изменила. Прагматическая санкция была в значительной степени продуктом церковного галликанизма, отвергнутого Болонским конкордатом. Правда, некоторое время после 1516 года конкордат встречал сильное сопротивление со стороны Парижского Университета, всегда являвшегося оплотом галликанизма, и Парижского Парламента, считавшего, что папству были сделаны слишком большие уступки. Оппозиционность с их стороны сохранялась на протяжении всего XVI века. Тем не менее, события 1510–1513 годов позволили уже королевскому галликанизму одержать победу и господствовать до 1789 года. Главным наследием Людовика в религиозной сфере стал образ типичного галликанского короля, несмотря на папское отлучение, защищавшего права и свободы французской Церкви.

Подход Людовика к назначению епископов и аббатов был весьма традиционным: статус и привилегии сохранялись в кругу тех, кто ими уже обладал. В значительной степени то же самое относилось и к назначениям на государственные должности. Должности военачальников и губернаторов провинций были зарезервированы за самыми высокопоставленными дворянами. Аристократия главенствовала и в Королевском Совете, хотя к концу царствования Людовика её влияние несколько ослабло. Однако те советники, которые были ближе всего к королю, за исключением маршала Жье до его опалы, происходили из менее привилегированных слоёв общества. Д'Амбуазы были представителями среднего слоя дворянства, в то время как Флоримон Роберте, Этьен де Понше и Тома Бойе принадлежали к высшей буржуазии. Последние двое были наиболее влиятельными из той большой группы богатых купцов/банкиров из Тура, регулярно поставлявшей Людовику финансовых и судебных чиновников. Хотя подобные им люди в значительном количестве присутствовали во власти и до 1498 года, расцвет управленцев из буржуазии пришёлся именно на царствование Людовика. К 1515 году в значительной степени было принято, что фискальные и судебные должности должны занимали выходцы из высшей буржуазии, а не дворяне.

Это подтверждается свидетельством ряда историков, включая таких видных, как Ролан Мунье и Роже Дусе, считавших, что "произошли большие перемены, перемены, которые можно рассматривать как трансформацию самой монархической системы". Возможно, наиболее лаконичное изложение этой идеи содержится в книге Нормана Кантора Новые монархии: к 1500 году, истерзанные потрясениями XIV и XV веков, монархии стали более отстранены от народа, которым они правили, чем в 1300 году. "Они стали скрытными, замкнутыми, авторитарными и не склонными советоваться с представительскими ассамблеями и парламентами, даже в церемониальных и информационных целях"[828]. Термин Новая монархия используется этими историками для обозначения точки зрения, относящей создание абсолютистского государства Старого режима к эпохе раннего Возрождения. Когда это произошло во Франции, довольно сложно точно определить, а различные исследователи считают, что это началось с Людовика XI, экспедиции Карла VIII в Италию или при Франциске I. К отличительным чертам этого нового стиля правления относят использование римского права, создание постоянной королевской армии, упадок влияния Генеральных Штатов и других консультативных собраний, а также переход власти от дворянства к королю в союзе с буржуазией. В более широком смысле, это подразумевало создание более рационального и эффективного правительства, частично основанного на модели имперского Рима.

Другие историки, в частности Дж. Рассел Мейджор, оспаривают тезис о том, что французская монархия эпохи Возрождения совершила резкий переход от феодализма к абсолютизму. Они задаются вопросом, как король мог обладать абсолютной властью, имея административный аппарат численность всего от 8.000 до 12.000 человек на 15.000.000 жителей, и оспаривают утверждение о том, что дворянство потеряло значительную часть власти в пользу монархии, а традиция позднего Средневековья консультироваться с представителями подданных полностью исчезла. Хотя они готовы признать, а некоторые утверждают, что стиль правления, существовавший в XVI веке, не был ни феодальным, ни абсолютистским и скорее, это была уникальная для того времени "монархия эпохи Возрождения"[829].

Какова же, по мнению дискутирующих сторон, во всём этом была роль Людовика XII? Р. Дусе невысоко оценивал значение Людовика или, если уж на то пошло, и Карла VIII, но он считал, что немногочисленные реформы и перемены, произошедшие во время их царствований, "возвестили о появлении новой системы правления". С другой стороны, по мнению Мейджора, Людовик, уважая традиции своего королевства и привилегии своих подданных, передал своему преемнику традицию консультирования с народом в неизменном виде[830]. Вряд ли кто-то будет спорить с тем, что Людовик в значительной степени практиковал консультативную форму правления. Правда, единственная крупная сословная ассамблея, созванная королём в 1506 году, является предметом дискуссии, следует ли её считать Генеральными Штатами. Но как бы эти ассамблеи ни называли, главной их целью было утверждение повышения налогов, а поскольку налоги сокращались, необходимость в таких собраниях была невелика. Тем не менее, на протяжении всего царствования Людовика проводилось множество собраний того или иного рода. В их число входили Собор духовенства в 1511 году, собрания групп знатных людей при дворе, многочисленные провинциальные и местные собрания, а также заседания муниципалитетов коммун. Мало кто в ту эпоху действительно хотел созыва Генеральных Штатов, поскольку это было дело дорогостоящее, отнимавшее много времени и не приносившее ощутимо полезных результатов. Большее значение Людовиком придавалось созыву провинциальных ассамблей, использовавшихся им для утверждения регулярных налогов, и мы знаем, что Штаты Лангедока, как и парижский муниципалитет, смогли добиться для себя снижения налогового бремени. Кроме того, местные сословные ассамблеи дали согласие как на создание нескольких провинциальных парламентов, так и на кодификацию кутюмов, что является одним из главных достижений царствования Людовика.

Отражением заботы Людовика о том, чтобы его подданные хорошо к нему относились, стало широкое использование рекламы и пропаганды. Ни одно другое государство до Людовика XIV не прилагало столько усилий для того, чтобы представить короля в столь благоприятном свете[831]. Похоже, это принесло Людовику успех в виде присуждения звания Отец народа и отсутствия каких-либо значительных восстаний в мрачные 1511–1513 годы. У Людовика было много возможностей поучаствовать в грандиозных церемониях — королевских похоронах, свадьбах и коронации, — использовавшихся для создания положительного образа монархии посредством возвеличивания самого короля путём распространения его изображений. В недавнем исследовании говорится, что "распространение изображений короля получило исключительное значение именно во время царствования Людовика XII", что привело как к нивелированию слухов о его сомнительном рождении, так и к возведению королевской власти в ранг божественной[832]. На уровне народных "средств массовой информации" корпорация Базош и другие популярные писатели и памфлетисты, благодаря решению Людовика не подвергать их цензуре, превратились из его критиков в яростных сторонников. Наконец, королю очень повезло с многочисленными историографами. Они не только публиковали весьма благоприятные исторические труды о его царствовании, но и побудили выдающегося интеллектуала Клода де Сейсселя заложить теоретическую основу для их восхваления царствования Людовика.

Почти всё творчество этих публицистов, будь то литераторы или художники, имело одну общую черту — смешение, в большей или меньшей степени, традиционных тем и символов с нововведениями эпохи итальянского Возрождения, особенно с темами, заимствованными из имперского Рима. Таким образом, рекламная деятельность и, в некоторых случаях, очевидная пропаганда сочетали в себе преимущество лёгкости понимания для простого народа с воодушевлением новыми идеями. Конечно, сейчас невозможно точно оценить влияние всей этой деятельности на простых людей, но общий результат, по-видимому, был для короля весьма благоприятен.

Если использование королём консультативных собраний, с одной стороны, и масштабная рекламная кампания, предвосхитившая царствование Людовика XIV, с другой, не дают однозначного ответа на вопрос о том, было ли его правление феодальным или абсолютистским, то же самое можно сказать и о его отношениях с дворянством. Людовик XII не проводил активной политики по ограничению власти и автономии дворянства. Лишь один влиятельный дворянин, Пьер де Жье, попал в опалу, но со стороны аристократии это решение не вызвало враждебной реакции. Дворянство не видело в этом угрозы своему классу. Людовик предоставил дворянам возможность участвовать в войне, где они могли завоевать славу и честь, а наступившее в стране экономическое процветание позволяло им жить достаточно хорошо. Людовик был уверен в своём дворянстве, и поэтому перестроил замок Блуа в стиле абсолютистской эпохи, лишив его почти всех укреплений. Однако в этом образе покладистого дворянства есть один диссонанс — вопрос королевских пенсий. Историки, считающие Людовика в значительной степени традиционным королем, рассматривают огромные суммы, выплачиваемые в виде пенсий, как цену, которую монархия эпохи Возрождения должна была заплатить за лояльность знати. Однако при Людовике эти выплаты сократились с 600.000 ливров в 1498 году до 105.000 ливров в 1511 году. По-видимому, это сокращение было в основном результатом исключения значительного числа дворян из списков получателей пенсий, а не уменьшения пенсий для всех. Тем не менее, дворяне не затевали мятежей, хотя и роптали, называя Людовика "королем-простолюдином" (roi roturier), что было грубейшим оскорблением, поскольку щедрость была одним из главных признаков дворянина. Людовик, как рассказывали, однажды на эти насмешки ответил: "Я предпочитаю, чтобы щёголи смеялись над моей скупостью, чем чтобы народ плакал от моей щедрости", что едва ли можно назвать позицией абсолютистского монарха[833]. Франциск I быстро восстановил пенсии до уровня 1498 года.

Другой способ взглянуть на природу французской монархии в эпоху Возрождения — это вопрос централизации. Бернар Гене утверждал, что централизация в ту эпоху имела три разных значения: личная централизация, когда фьефы переходили под прямой контроль монарха; институциональная, когда монарх создавал новы институты для более эффективного осуществления королевской власти; и географическая, когда королевская власть и институты концентрировались в столице (Париже)[834]. Что касается первого значения, то царствование Людовика не было одним из основных периодов такой централизации, но ряд фьефов в это время действительно перешли под контроль короны. Что касается двух других значений, то Гене рассматривает эпоху Возрождения как время институциональной централизации, но географической децентрализации. И деятельность Людовика как короля в значительной степени подтверждает этот тезис. Он мало времени проводил в Париже, и ни один из его главных советников, и лишь немногие из чиновников были выходцами из этого города. Гене считает, что создание парламентов Нормандии и Прованса и использование местных ассамблей вместо созыва Генеральных Штатов способствовало географической децентрализации королевской власти, но это также являлось централизацией институциональной.

Сам Людовик мало помог современному историку в понимании природы королевской власти, поскольку по этому поводу почти не высказывался, а если и высказывался, то делал это в основном о обязанности короля вершить правосудие. Возможно, лучшее из таких высказываний содержится в преамбуле к ордонансам 1499 года: "Поскольку правосудие является первой и наиболее достойной из кардинальных добродетелей, она также является первой и наиболее необходимой обязанностью всех монархов и королей!"[835] Историки склонны рассматривать королевскую власть как силу, Людовик же, как кажется, поначалу рассматривал власть как обязанность вершить правосудие, что согласуется со средневековым представлением о предназначении короля. И во время его царствования число королевских чиновников, отвечающих за правосудие, по-видимому, значительно превышало число чиновников, занимавшихся сбором налогов.

Из трудов историографов Людовика мы в основном узнаём упрощенное представление о том, что король является сакральной фигурой, обладающей властью исходящей непосредственно от Бога. Единственным исключением стал Клод де Сейссель, подробно разобравший этот вопрос в своей работе Великая монархия Франции (La grant monarchie de France), написанной в 1515 году. По его мнению, хотя французский монарх получал абсолютную власть над своим королевством от Бога, его власть всё же должна регулироваться и направляться в своём правильном использовании "уздами" религии, правильными законами и ордонансами, а также наличием добросовестных чиновников и институтов, особенно Парламента. Эти узды не позволяют королю действовать вопреки благополучию своего королевства и подданных. Для Сейсселя Людовик XII был ближе всего к образу идеального короля, потому что он правил в наибольшей степени в соответствии с этой теорией королевской власти. Тем не менее остаётся неясным, действительно ли Сейссель полагал, что Людовик придерживался описанного им ограничения королевской власти, или же он излагал Франциску I своего рода наставление о том, как быть хорошим королём[836].

Таким образом, Сейссель не дает чёткого ответа на вопрос о природе монархии при Людовике XII, хотя его труды используются обеими сторонами дискуссии. Большие трудности в определении стиля правления в ту эпоху приводят не только к предложенному Мейджором определению монархии эпохи Возрождения как не средневековой и не абсолютистской, а уникальной, но и к попыткам выйти за эти рамки и подчеркнуть огромные различия в способах правления череды королей 2-й половины XV — начала XVII веков. Каждый из взрослых королей — Людовик XI, Людовик XII, Франциск I, Генрих II, Генрих III и Генрих IV (остальные три короля большую часть своего царствования провели под опекой и не имели четко выраженного собственного стиля правления) — отличался по стилю правления больше, чем это было характерно для королей Средневековья или Старого режима. В период перемен, таких как эпоха Возрождения, когда традиции правления подрывались, но не были окончательно заменены, каждый из этих королей обладал большой свободой распоряжаться своей властью по своему усмотрению. Королевская власть во многом определялась тем, что король считал таковой и на что был способен. Таким образом, "монархия эпохи Возрождения" — это особый период французской истории, трудно поддающийся определению, потому что каждое царствование было по сути уникальным[837]. Такой взгляд на проблему помогает объяснить, почему Франция смогла перейти от консультативной, ограниченной монархии Людовика XII к более абсолютистскому правлению Франциска I без перерыва и восстаний. Ведь обе формы правления основывались на французском праве и традициях.

Однако явное различие между правлением Людовика и Франциска в основном ограничивалось внутренней политикой, а в отношении Италии это гораздо менее справедливо. Франциск немедленно приступил к отвоеванию Милана, планировавшееся Людовиком до последних дней своей жизни. Сейссель считал итальянскую политику Людовика самым негативным аспектом его правления из-за огромных людских и финансовых потерь, а также из-за её полного провала. С другой стороны, несколько сражений в итальянских войнах, при Аньяделло, Генуе и Равенне, продемонстрировали возможности французской армии и позволили нескольким великим полководцам — Пьеру де Баярду, Гастону де Фуа — обрести непреходящую славу. Но в целом, очевидное несоответствие между успехами Людовика внутри страны и неудачами за рубежом является важной темой современных исторических исследований его царствования, хотя никогда не следует недооценивать, насколько внутреннее спокойствие во Франции зависело от занятости многих дворян войной в Италии.

С потомством Людовику также не слишком повезло. Франциск и Клод (до смерти королевы в 1524 году) имели семерых детей, включая Генриха II, царствовавшего с 1547 по 1559 год, но династия Валуа трагически оборвалась, когда третий из правнуков Людовика, Генрих III, был убит в 1589 году, не оставив наследника. Правнуки Людовика по линии Рене, чья дочь, Анна Феррарская, вышла замуж за Франсуа де Гиза, сыграли важную, хотя и косвенную роль в событиях, приведших к убийству Генриха III. Незадолго до смерти Генриха III современный ему автор призвал его позаботиться о том, чтобы его народ "насладился счастьем правления доброго короля Людовика XII"[838]. Таким образом Людовик оставил после себя личную репутацию "Отца народа", а не процветающей династии.

В течение трёх столетий после 1515 года именно эта репутация короля, обеспечившего спокойствие, процветание и справедливость, привлекала к себе внимание. В 1583 году Жан Боден писал о Людовике: "Это был, превосходный государь, достойный править всем миром, полагавшийся на честность и непорочность своей жизни и не боялся проклятий нечестивых"[839]. Антуан Морнак, менее известный современник Бодена, охарактеризовал Людовика эпитетом le roi de bonté, выходящим за рамки буквального перевода "король доброты" и намекающим на благожелательность, доброту и заботу короля к бедным и слабым[840]. Брантом, чья бабушка и двоюродная бабушка были фрейлинами королевы Анны, сказал о Людовике следующее: «Когда народ Франции отягощён налогами, сборами и пошлинами, он всегда причитает: "Ах, если бы мы могли вернуться во времена царствования доброго короля Людовика XII, Отца народа!"»[841]. К 1600 году по всему королевству ходили истории повествующие о том, что Людовик плакал, когда ему приходилось вводить новые налоги.

В Трактате о финансах Франции (Traicté des finances de France) 1561 года утверждалось, что за семнадцать лет своего царствования Людовик XII не ввел новых налогов, жил за счет доходов со своих личных владений и оставил своё королевство богатым и процветающим, с огромными сокровищами в казне[842]. Аналогичную точку зрения высказал Рене Ла Барр, в своей работе Формула о финансах (Formulaire des esleuz) опубликованной в 1622 году: "Он был государем, любившим свой народ и довольствовавшимся немногим больше, чем доходом от собственных владений"[843]. Ла Барр, чьи рассуждения о королевских финансах в целом очень умны, должен был лучше понимать способность Людовика жить за счёт доходов "от собственных владений", но тот факт, что король был ближе к достижению этого идеала, чем любой другой его коллега со времен начала Столетней войны, часто отмечался на протяжении всей эпохи религиозных войн. Это стало почти доктриной народного мнения, когда делегаты от третьего сословия на сессии Генеральных Штатов в 1560 году потребовали сократить талью до размера установленного Людовиком XII, и обязать короля жить за свой счёт. Делегаты предложили создать комиссию для изучения текущих счетов короны и сравнения их со счетами времён царствования Людовика, а также требовали исполнения эдикта Людовика от 1499 года о запрете продажи судебных должностей[844]. После 1561 года призывы к возвращению к размерам налогов взимавшихся при Людовике XII звучали во всех представительских ассамблеях, включая протестантский Синод 1575 года, Генеральные Штаты 1576 и 1588 годов и Штаты Католической лиги в 1593 году. Короче говоря, царствование Людовика XII стало "эталоном для большинства требований во время религиозных войн"[845].

Когда при Генрихе IV после его обращения в католицизм во Франции восстановились внутренний мир и стабильность, упоминания о Людовике XII стали встречаться реже. Одна из причин этого достаточно очевидна: Людовик не был прямым предком воссевших на престол Бурбонов. Кроме того, его добродетели и стиль правления перестали цениться (что не означает, что они полностью обесценились) при монархии, быстро двигавшейся к абсолютизму. Хотя Генрих IV утверждал, что также стремиться стать "Отцом народа", а делегаты от третьего сословия во время сессии Генеральных Штатов 1614 года повторили призыв к возврату уровня налогов времен Людовика XII, как и на собраниях провинциальных Штатов в 1671 году, но Людовика все реже и реже называли идеальным монархом[846]. Память об "Отце народа" сильно померкла к тому времени, когда Пьер де Бейль издал Исторический и критический словарь (Dictionnaire historique et critique), в котором посвятил королю лишь одно замечание, с упрёком за аннулирование брака с Жанной Французской.

Французы вновь вспомнили об "Отце народа" в десятилетие, предшествовавшее Великой Французской революции, на ранних этапах самой революции и во время реставрации Бурбонов, когда многие стремились найти для существования монархии новые способы или, возможно, вернуться к старым[847]. Людовик XII мог послужить французским прототипом конституционного монарха, "предтечей тех, кто пытался внедрить принципы свободы, равенства и братства во французскую политику"[848]. Вряд ли это плохое наследие для человека, который никогда не рассчитывал править Францией до того момента, как стал королём.