Художественная литература не должна оправдывать себя с политической точки зрения. Напротив, часть её ценности может заключаться в том, чтобы расширять или корректировать политический кругозор читателей. Общеизвестное предпочтение Маркса в пользу роялиста Бальзака, а не социалиста Золя, вполне убедительно подтверждает этот тезис, однако каждый социалист на своём опыте убеждается (или должен убедиться) в том, что именно совместно прожитый опыт, а не общие убеждения, делает хорошую литературу гуманизирующей и вдохновляющей силой.

Перечитывая «Скотный двор» спустя десятилетия после того, как я впервые столкнулся с ним в школьной программе — как, вероятно, и вы, мой читатель, — я поражаюсь тому, насколько он далёк от всех этих соображений. В нём намеренно отсутствует любая попытка вовлечь читателя в убедительный вымысел или склонить его к «временному отказу от недоверия»[144]. Вместо этого книга требует согласия со своей главной посылкой: люди могут быть приравнены в своей политической жизни к домашним животным; и с посылкой второстепенной: гражданское общество, подобно ферме, будет управляться — во благо или во вред — теми, кто унаследовал власть по праву рождения или захватил её силой. Из этих посылок вытекают и сюжет, и мораль; без них нет ни того, ни другого.

Эту книгу по-прежнему включают в обязательную программу большинства школ... но мне было любопытно заметить, что моя старшая дочь, начитанная девочка, в свои тринадцать лет смертельно над ней скучала. Причина, как выяснилось, заключалась в том, что она была ещё слишком далека от политических идей, чтобы иметь какую-то систему координат для восприятия этого сюжета: она в буквальном смысле не понимала, о чём речь. В книге не было ни приглашения в мир вымысла, ни общей отправной точки для читателя и автора.

Всё это отнюдь не является обязательным условием для политической аллегории или сатиры — достаточно взглянуть на следующую крупную работу Оруэлла, «1984», чтобы убедиться в этом. Не является это и обязательным условием для аллегорических басен: наша литература богата подобными примерами. Перед нами — отказ от творческого воображения как искусства, именно этот отказ превращает критический и педагогический успех «Скотного двора» в отрезвляющий пример того, как политическое одобрение подменяет собой критическую оценку (порок, которым грешат отнюдь не только правые силы).

Оруэлла часто называют наследником Свифта. В социальном происхождении и складе личности действительно есть сходство, как и в некоторых произведениях, но только не в «Скотном дворе». Дело не только в том, что Свифту, в отличие от Оруэлла, присущи и страсть, и юмор. Сатирический метод Свифта практически противоположен методу Оруэлла. Посредством плутовской фантазии в «Путешествиях Гулливера» или строгой логики в «Скромном предложении» Свифт заманивает читателя в искусно выстроенную мистификацию. Его вымысел, как сказали бы его современники, стоит на собственных ногах. И лишь миновав точку невозврата, читатели осознают, что читают о себе самих. Однако погрузиться в вымысел «Скотного двора» совершенно невозможно, если не принять в качестве отправной точки именно то, что Оруэлл только должен доказать: в политике люди ничем не лучше животных; их привычные правители могут быть бездарны, но стоит их свергнуть — и место старой тирании займёт новая. Естественно, если вы готовы принять этот вывод как исходную посылку, сюжет выстраивается сам собой. Подобным образом можно доказать и то, что Земля плоская.

(...)

Политическая аллегория свиней

Именно в образах свиней политическая аллегория обретает свою наиболее законченную форму. Сон о революции видит старый боров Майор, который умирает до её начала. Его программная речь, обращённая к животным, облечена в форму очевидного абсурда:

«Человек — вот наш единственный враг. Устраните Человека, и вы навсегда устраните главную причину голода и невыносимого труда... Пусть не собьют вас с правильного пути чьи-либо лживые речи. Не слушайте тех, кто скажет вам, что у Человека и животных общие интересы, что процветание одного — это и процветание других. Всё это ложь!»

Так обстоит дело, как нам следует понимать, и с гражданским обществом: только глупец мог бы так рассуждать. (Интересно, как этот отрывок попутно раскрывает особенности социализма Оруэлла.)

По аналогии с Майором-Марксом Наполеон является воплощением Сталина, а Снежок — Троцкого: аллегория превращается в простой набор личных масок. Самых способных среди прочих животных — собак — в конечном итоге подкупают и превращают в личную армию на службе у свиней. Все остальные, от готовых к труду ломовых лошадей до плодовитых кур, подвергаются бесконечной эксплуатации, чтобы обеспечить свиньям праздную и комфортную жизнь.

Ни один честный социалист или коммунист не игнорирует и не преуменьшает те структурные и политические проблемы и искажения, которые были характерны для Советского Союза и других государств, вставших на подобный путь. Фраза «равнее других» стала острой занозой в сознании левых, поскольку существование привилегированной элиты в любом социалистическом государстве является фундаментальным противоречием в политическом смысле. Для одних левых это служит доказательством того, что марксизм не является путем к социализму; для других — что марксизм был предан; для третьих — что марксизм оправдал себя выживанием государства. Ни одна из этих точек зрения, ни любая их вариация не находит в «Скотном дворе» ни развития, ни обогащения. Аргументация Оруэлла выстроена на ином уровне: она заключается в том, что социализм в любой форме не даёт простому народу больше надежды, чем капитализм; что он будет сначала предан, а затем взят в заложники теми силами, которые являются общими для людей и зверей; и что неэффективное и временами безобидное правление капитализма, которое хотя бы держит этих зверей под контролем, является меньшим злом. Это утверждение — альфа и омега Оруэлла.

Таким образом, аллегории советской истории в «Скотном дворе» — это всего лишь проекция событий: падение Троцкого, провал плана по электрификации, принудительная коллективизация, поиск правящей элитой «козлов отпущения» за собственные ошибки или иные бедствия. Использование животного мира в качестве инструмента аллегории само по себе не проясняет и не усиливает ни суть событий, ни те идеи, которые автор пытается донести. Оно определённо не делает аргументацию против советского социализма более убедительной. Напротив, это скорее подтверждает скрытую враждебность его противников самой мысли о том, что рабочий класс способен освободиться собственными силами. Эта книга никак не проливает свет на ключевой для любого социалиста вопрос: что пошло не так и почему? В конечном счёте она лишь утвердила левых в их заблуждениях, вызвав у них обратную реакцию.

Является ли тогда это эссе критикой «Скотного двора» за то, чем он не является, — за отсутствие позиции, которой у Оруэлла в любом случае никогда не было? Было бы не совсем честно отрицать, что как само допущение о сходстве людей и животных в их социальном или политическом существовании, так и использование этого допущения для высмеивания веры в то, что простые люди способны положить конец нужде и привилегиям, делают «Скотный двор» — по крайней мере, для автора этих строк — книгой довольно непривлекательной. Но не это делает её плохим литературным произведением.