Оруэллу, по-видимому, суждено остаться в истории главным образом благодаря двум своим сатирам. Понятно, почему именно сатирик завоевал всемирную аудиторию. Антитоталитаризм ближе, чем любая другая тема, к тому, чтобы считаться общей проблемой свободного мира. И его трактовка этой темы была блестящей — одновременно сенсационной и, согласно всем канонам эффективной сатиры, абсолютно верной. Из его эссе «Почему я пишу» (1947) мы знаем, что с 1936 года всё им написанное было «прямо или косвенно против тоталитаризма и за демократический социализм»; и что, более того, подобная литературная деятельность не была спонтанной или необдуманной. Напротив: «Чего я больше всего желал... так это превратить политическую литературу в искусство»[142]. Для критики творчества Оруэлла это в некотором роде обманчиво простое утверждение является подходящей отправной точкой и необходимым итогом.

В нашем столетии сатира имеет тенденцию отходить от своих традиционных форм и сливаться с разновидностью комического. В роли классифицирующего понятия выступит «экзистенциальная комедия». Гротескное, отталкивающее и откровенно ужасное здесь порождают всепоглощающую атмосферу горечи и поражения. Человеческая личность обречена на ироническую ничтожность. Была ли это та самая сатира, к которой Оруэлл пришёл на своем последнем этапе? Судя по «1984», некоторые сказали бы «да». Однако это означало бы игнорировать «Скотный двор» и, собственно, саму природу сатиры в том виде, в каком её, судя по всему, понимал Оруэлл. Он признавался в глубоком восхищении сатирическим искусством Свифта, в то же время отвергая всё — или почти всё, — что, по его мнению, составляло мировоззрение Свифта. Свифт, какими бы ошибочными ни были его принципы, обладал в степени, практически не имеющей равных среди прозаиков, тем неопределимым чувством стиля. Здесь само слово превращалось в искусство. Сатирик, стремящийся к чему-то большему, чем кратковременный успех среди своего поколения, должен, независимо от своих принципов, найти стиль, он должен довести искусство до совершенства. Как романист Оруэлл выбрал направление, явно ведущее к экзистенциальному эффекту. Его ранний натурализм был навязчивым и мрачным. Все изложенные события завершались состоянием дисфории[143]. Центральные персонажи неизменно осознавали себя, — в чём, безусловно, последовательно убеждали читателя, — антигероями. Следует, однако, заметить, что Оруэлл никогда не делал последнего шага к абсолютному отчаянию. Это не совсем иллюстративные романы (в то время у него не было чёткой социальной программы), но его чувство несправедливости обладает аргументированной последовательностью, которая превращает это сознание в устойчивую точку отсчёта. Жизнь жестока, да, но в ней есть внутренняя логика. Это не бессмысленный хаос.

Это случилось позже: как я уже упоминал, именно тогда Оруэлл пришёл к своей новой вере. Пришёл, однако, не имея в себе ни капли наивности. Он пережил дисфорию в острой форме, и она навсегда запечатлелась в его сознании. Теперь он жаждал чего-то абсолютного — того, что не было бы лишь тенью или искажением чего-то другого, — и верил, что это нашёл. Но он был неисправимым, въедливым аналитиком, изучая, ставя под сомнение и отвергая многое, что казалось ему фальшью. Он страстно верил в социализм, при этом презирал большинство социалистов и всех марксистов. Он был гуманистом, но гуманистом абсолютно современным в своей приверженности бесконечному критическому анализу. Он знал, что Шекспир нашёл способ создавать трагические ситуации, в которых люди страдают и ломаются, но одерживают победу над неведомыми силами, которые их сокрушают. Невозможно представить, чтобы Оруэлл воплотил своё гуманистическое видение в какую-либо форму трагедии, в стихах или в прозе. Он верил в жизнь, но с не меньшей убеждённостью он верил в абсолютное зло — силу, которую невозможно нейтрализовать чувствами.

Именно сатира дала ему возможность удерживать в равновесии позитивное и негативное. Для такого человека, как Оруэлл, это, по-видимому, было единственно возможным решением задачи, которую он поставил перед собой как писатель. Всегда ли в сатире достигается подобный баланс? Возможно. Если так, то сатира стоит особняком и от трагедии, и от того, что я назвал «экзистенциальной комедией», — в обоих этих жанрах господствует патетика (независимо от того, приводит она к катарсису или нет). Развязка, которую предлагает сатира, — вещь специфическая; это разрешение конфликта, при котором ни добро, ни зло, ни жизнь, ни смерть не отрицаются, но и не принимаются безоговорочно. Формальные аспекты «Скотного двора» и «1984», — то есть конкретный инструментарий и методы работы с ним, — имеют ключевое значение для любого исследования современных техник сатиры. Однако данный разбор посвящен не им, а тому, что лежит в основе сатирического метода Оруэлла. Его опыт — и как человека, и как художника — обладает для нас исключительной убедительностью в силу его абсолютно современного характера. Я верю: через понимание его авторской эволюции мы узнаем нечто важное о самой природе сатиры — и о стилистическом приёме, и о психологической модели.