Несмотря на репрессивные черты советского режима и попрание им основных свобод человека, Оруэлл всё же считал его жизненно важным примером для рабочего класса во всём мире. Настоящая опасность заключалась в представлении, будто он и есть воплощение социализма. Остро ощущалась потребность в новой форме демократического социализма, созданной и поддерживаемой народом. Между тем Оруэлл допускал возможность того, что такие формы демократического социализма в других странах могли бы благотворно повлиять на режим в России[134]. В аллегорическом контексте «Скотного двора» диктатура Наполеона всё же казалась бы шагом вперёд по сравнению с правлением фермеров-людей — согласно письму Оруэлла, властью «обычных тупых капиталистов»[135]. Для животных за пределами фермы она служила бы маяком надежды — при условии, что правда о внутреннем предательстве будет им чётко разъяснена. Ведь теперь их задачей стало бы построение собственного движения в демократическом духе, которое могло бы, по словам Оруэлла, «оказать возрождающее влияние»[136] на прогнившее царство свиней.

Когда «Скотный двор» наконец вышел в США в 1946 году, Макдональд снова написал Оруэллу, на этот раз чтобы обсудить книгу: «Большинство интеллектуалов-антисталинистов, которых я знаю... похоже, не разделяют моего восторга по поводу «Скотного двора». Они утверждают, что смысл вашей притчи в том, что революция всегда заканчивается плохо для угнетённых, а значит — к чертям её и да здравствует статус-кво. Моё собственное прочтение книги заключается в том, что она относится именно к России и не содержит каких-либо более масштабных заявлений о философии революции как таковой. Никто из оппонентов пока не смог убедительно возразить мне, когда я поднимал этот вопрос; они прямо признают, что это всё, на что вы претендуете, но всё же настаивают, что более широкий смысл подразумевается сам собой... Какой из взглядов, по-вашему, ближе к вашему замыслу?»[137]

Ответ Оруэлла заслуживает того, чтобы процитировать его полностью: «Конечно, я задумывал её в первую очередь как сатиру на русскую революцию. Но я также стремился придать ей более широкое применение в том смысле, что такая революция (заговор с целью вооружённой революции во главе с людьми, неосознанно жаждущими власти) может привести лишь к смене хозяев. Мораль, на мой взгляд, такова: революции приносят радикальное улучшение лишь тогда, когда народные массы бдительны и знают, как выгнать своих лидеров, едва только они сделают свою работу. Переломным моментом в сюжете должен был стать момент, когда свиньи оставили молоко и яблоки себе (Кронштадт). Если бы у других животных хватило ума настоять на своём тогда, всё было бы в порядке. Если люди думают, что я защищаю статус-кво, то это, на мой взгляд, потому, что они стали пессимистами и полагают, будто диктатуре или капитализму в духе laissez-faire[138] нет никакой альтернативы. В случае с троцкистами возникает дополнительная сложность: они чувствуют ответственность за события в СССР примерно до 1926 года и вынуждены допустить, что в это время произошло внезапное перерождение, в то время как я считаю, что весь процесс был предсказуем — и был предсказан немногими, например, Бертраном Расселом — исходя из самой природы большевистской партии. Я пытался сказать следующее: “Вы не можете совершить революцию, если не совершаете её сами для себя; не существует такой вещи, как благонамеренная диктатура”»[139].

Да, «Скотный двор» задумывался как нечто большее, чем сатира исключительно на российский режим. Да, это в самом деле означало, что правление свиней было лишь «сменой хозяев». И всё же книга не предрекала ту же судьбу всякой революции и ни в коей мере не утверждала, что фермер Джонс должен быть восстановлен в правах как более «благодетельный» диктатор, чем Наполеон. Исходя из письма Оруэлла, проблема, рассматриваемая в «Скотном дворе», касается самой природы революции. Пока каждый не будет совершать революцию ради самого себя, не передавая власть элите, надежды на свободу или равенство будет мало. Революция, в которой насилие и тайный сговор становятся наиболее часто используемыми инструментами, — речь идёт о тех случаях, когда ею руководит сознательно или бессознательно жаждущая власти группа, — неизбежно предаст свои собственные принципы[140]. Не сумев выразить протест, когда свиньи оставили молоко и яблоки себе, остальные животные уступили власть, которую могли бы иметь сами, правящим свиньям. Если бы они были «бдительны и [знали], как выгнать своих лидеров»[141], едва только они выполнят свою задачу, первоначальный дух «Скотного двора» мог бы быть спасён. Сама книга, как ясно даёт понять Оруэлл в своём письме, призывала не к отказу от революционных надежд, а к началу нового вида личной ответственности со стороны революционеров. Самым важным барьером на пути такой демократической социалистической революции был «советский миф»: если люди во внешнем мире всё ещё думали, что эта конкретная форма революции может преуспеть, не предав своих целей, то ничего нового достичь было нельзя. Финальная мысль в письме Оруэлла оптимистична: если люди приняли его послание за консервативное, то это была исключительно их проблема. У них не было уверенности в возможности альтернативы как капитализму, так и диктатуре. В каком-то смысле они были подобны тем животным, которые, когда Крикун заставил их выбирать между ложным набором вариантов —возвращение фермера Джонса или беспрекословное повиновение власти свиней, — не смогли принять во внимание возможность третьего пути: демократического социалистического общества. Ибо, хотя Оруэлл и был готов предоставить своему другу Макдональду довольно подробное объяснение своей истории о животных, его письмо совершенно ясно даёт понять, что бремя понимания «Скотного двора» по-прежнему лежит на читателе.

Учитывая поразительное соответствие между текстом и политическими комментариями Оруэлла о нём, было бы опрометчиво утверждать, что он утратил контроль над своей аллегорией в «Скотном дворе». Если разоблачение политических хитросплетений, скрытых за суровой прозой его аллегорической басни, требует времени и усилий, то это, должно быть, отчасти входило в его намерения: урок демократии не был лёгким, и следующий революционный шаг к демократическому социализму определённо не должен был повторить ошибки Старого Майора. Тем не менее, можно задаться вопросом: не является ли крупица надежды, оставленная в финальной сцене книги, слишком ничтожной, чтобы вдохновить новое поколение революционеров? Однако, если бы Оруэлл предложил простое политическое решение для ужасов тоталитаризма, его предостережение утратило бы силу. Читатель мог бы остаться благодушным, отстранённым от насущной необходимости личного участия в политических переменах, на которой делает такой акцент эта аллегория. Более того, если бы он придумал политическое решение для остальных животных, его могли бы обвинить в лицемерии: вся его аргументация — как внутри, так и вне текста — строилась на тезисе о том, что люди должны сами творить революцию и удерживать над ней контроль, если хотят, чтобы она оставалась верна поставленным целям. Обман со стороны свиней не был единственной неудачей «Скотного двора», ибо нелепое простодушие остальных животных и, по сути, наивное представление Старого Майора о революционных переменах были в равной степени повинны в последовавшей диктатуре. Оруэлл должен был предупредить читателей, что их апатия и бездумность столь же опасны, как и слепое восхищение сталинским режимом. Лишь тогда, когда все члены общества осознают насущную потребность в индивидуальной ответственности и честности как основе любой борьбы за свободу и равенство, основные цели социализма, — в том виде, в каком их видел Оруэлл, — смогут стать ближе. Между тем, ни один революционный акт не способен создать идеальный мир ни для животных, ни для людей, которых они олицетворяют в этой истории. Принятие идеи классовой борьбы не может привести к мгновенной трансформации общества, если те, кто намерен его изменить, не примут также тяжкое бремя политической власти — как во время, так и после революции. Хотя самой пагубной силой на «Скотном дворе» был практикуемый свиньями обман животных, наибольшая опасность заключалась в нежелании угнетённых существ верить в альтернативу власти свиней и власти людей. И всё же именно в утверждении достоинства, свободы и равенства, незримо присутствующем в благородных качествах мнимых «низших» животных, Оруэлл видел зачатки такой альтернативы. Именно поэтому в финале книги он оставляет открытой задачу переосмысления революции на более мудром и осторожно-оптимистическом основании.