Противоречивость Оруэлла отразилась в его двойственной оценке собственной работы на Би-би-си и самого этого учреждения. В журнале «Partisan Review» он сообщал американским читателям: «Что касается точности новостей, я полагаю, что это самая правдивая война, которая велась в наше время»[96]. А когда он только собирался поступить на службу в Би-би-си, он заявлял: «Я считаю, что Би-би-си, несмотря на глупость её зарубежной пропаганды и невыносимые голоса дикторов, очень правдива. Её принято считать более достоверной, чем пресса»[97]. Уходя из Би-би-си, он отрицал наличие каких-либо разногласий с политикой корпорации или то, что уволился из-за каких-то обид[98]. Тем не менее, создаётся впечатление, что в своих репортажах для американских читателей Оруэлл всё ещё играл роль пропагандиста, поскольку в его частной переписке прослеживается совершенно иная позиция. Сообщая Рейнеру Хеппенстоллу о своём намерении покинуть Би-би-си, Оруэлл писал:

«Что касается цинизма — ты бы и сам стал циником на этой работе. Как бы то ни было, я определённо ухожу примерно через 3 месяца. К какому-то моменту в 1944 году я, возможно, снова стану похож на человека и смогу написать что-то серьёзное. Сейчас же я просто апельсин, на который наступили очень грязным сапогом»[99].

Оруэлл решительно защищался в печати от критики Джорджа Вудкока, который указывал на явные противоречия в том, чем Оруэлл занимался на Би-би-си:

«Товарищ Оруэлл, бывший полицейский чин британского империализма (у которого фашисты переняли всё, что знают) в тех краях Дальнего Востока, где солнце, наконец, навсегда заходит над потрёпанным «Юнион Джеком»! Товарищ Оруэлл, бывший попутчик пацифистов и постоянный автор пацифистского издания «Adelphi» — на которое он теперь нападает. Товарищ Оруэлл, бывший крайне левый, сторонник ILP[100] и защитник анархистов (см. «Памяти Каталонии»). И вот теперь товарищ Оруэлл, который возвращается к своим старым имперским убеждениям и работает на Би-би-си, распространяя британскую пропаганду, чтобы водить за нос индийские массы»[101].

В частном порядке Оруэлл признавал в письме к Джорджу Вудкоку, что его используют правящие классы, но победа над нацизмом должна иметь приоритет над социалистической революцией[102]. Антифашизм был первостепенной задачей, и дневниковая запись Оруэлла от 3 апреля 1942 года содержала описание писателя Малка Раджа Ананда, которое, по-видимому, находило отклик в душе самого Оруэлла: «Он искренний антифашист и в ущерб своим чувствам, а может быть, и репутации поддерживает Британию, потому что признаёт, что объективно Британия выступает на стороне антифашизма»[103].

Тем не менее, во время гражданской войны в Испании Оруэлл не желал принимать коммунистическую пропаганду, которая, будучи антифашистской, основывалась на предпосылке, что сначала нужно победить в войне, а уже потом продолжать социалистическую революцию. Он утверждал, что их антифашизм был фальшивым, однако — по иронии судьбы для самого Оруэлла — идея народного фронта против фашизма была окончательно реализована после 1941 года, когда объединённые нации вступили в борьбу против нацистской Германии. Оруэлл признавал вторую мировую войну нравственно необходимой, и это оправдывало его участие в пропаганде. Но если антифашизм был главенствующим принципом, то почему Оруэлл, — едва покинув Би-би-си в конце 1943 года, когда исход войны был ещё неясен, — хотел написать и опубликовать сатиру, явно нацеленную против главного антифашистского союзника? Он полностью осознавал последствия своих действий и то, как трудно будет найти издателя, но не был готов жертвовать содержанием, о чём и сообщил Т. С. Элиоту:

«Если вы сами прочтёте эту рукопись, вы поймёте её смысл, который в настоящий момент является неприемлемым, однако я не мог согласиться на какие-либо изменения, за исключением небольшой правки в самом конце, которую я и так намеревался внести»[104].

В случае необходимости Оруэлл был вполне готов выпустить работу в виде памфлета — так сильно он жаждал её публикации. В июле 1944 года он писал своему литературному агенту Леонарду Муру: «Вы понимаете, что важно напечатать эту книгу, и по возможности в этом году»[105]. Ещё в начале года он сообщал Муру, что «Скотный двор» — это «убийственный удар с точки зрения коммунистов»[106] и что он «особенно хочет опубликовать эту книгу по политическим соображениям»[107]. Он чётко обозначил свою политическую позицию в неопубликованном предисловии к английскому изданию, где обрушился с критикой на британских интеллектуалов за то, что те «проглатывали и повторяли русскую пропаганду начиная с 1941 года»[108]. В предисловии к украинскому изданию «Скотного двора» Оруэлл сообщил читателям, что намерен разрушить советский миф о том, что Россия является социалистической страной[109], однако при этом ни словом не упомянул о своём собственном — пусть и малом — вкладе в поддержание этого мифа в своих военных комментариях на Би-би-си.

Это ставит важный вопрос о том, насколько опыт Оруэлла-пропагандиста повлиял на формирование его последующих главных произведений. Следует признать, что, хотя период работы на Би-би-си и предоставил много полезного материала, было бы неверно усматривать здесь простую причинно-следственную связь. Оруэлл опирался на весь свой жизненный багаж при написании романов и многократно возвращался к прожитому опыту. «Скотный двор» он обдумывал давно, а некоторые идеи «1984» прослеживались ещё до 1941 года, особенно в романе «Глотнуть воздуха». И всё же трудно избежать вывода о том, что страстное желание Оруэлла опубликовать «Скотный двор» было своего рода реакцией на опыт работы на Би-би-си и что в определённом смысле это было актом искупления. Сам Оруэлл никак на это не указывал, но очевидно, что коммерческий успех волновал его меньше, чем уверенность в том, что книга достигнет нужной аудитории. Как он писал своему литературному агенту в 1947 году: «Я был бы очень рад увидеть перевод «С. Д.», имеющий хождение в Германии, и не возражаю, если финансовая отдача будет невелика»[110]. Однако ещё раньше он страстно желал пробиться к восточноевропейской аудитории. В сентябре 1946 года к нему обратился Мур по поводу возможного сербского перевода. Оруэлл ответил: «Я уже сказал ему [возможному переводчику А. Г. Авакумовичу], что, как и в случае с другими странами под русской оккупацией [sic], где переводы могут быть выполнены только беженцами, я не хочу никакой оплаты»[111]. В январе 1947 года Оруэлл предложил Муру идею нелегального ввоза копий как сербского, так и украинского изданий в Восточную Европу и за её пределы. Более того, Оруэлл прекрасно осознавал пропагандистские последствия распространения такой работы, в частности вероятность её использования в своих интересах правыми силами. Относительно Голландии и предложения о публикации «Скотного двора» по частям в одной из голландских газет Оруэлл сказал своему агенту: «Что касается «реакционной» окраски газеты, которая публикует книгу, — не знаю, можем ли мы на это повлиять. Очевидно, что книга такого типа может быть использована консервативными католиками и им подобными». Однако Оруэлл обозначил границы, когда зашла речь о португальском переводе. Он заметил, что издательство называлось «Livraria Popular de Francisco Franco». Его опасение, вполне очевидное, заключалось в том, что оно было связано с испанским диктатором:

«Это важно выяснить, поскольку я не могу допустить передачу книги этой компании, если она имеет какое-либо отношение к испанским фашистам. Если не брать в расчёт иные причины, то это может нанести мне огромный вред в нашей стране, если информация об этом всплывёт — а так и будет. Я, конечно, знаю, что в самой Португалии режим полуфашистский и цензура книг там должна быть довольно строгой, но это совсем не то же самое, что позволить сторонникам Франко напрямую использовать книгу в целях пропаганды»[112].

Позже, когда рассматривался вопрос об издании «Скотного двора» на русском языке, Оруэлл отбросил всякие сомнения и обратился в британское Министерство иностранных дел с предложением профинансировать перевод, однако успеха не добился[113].

Оруэлла не удивляло использование его книги в качестве пропаганды, поскольку он и задумывал «Скотный двор» как пропагандистское произведение. Ирония, разумеется, заключалась в том, что книга должна была стать мощным ответом на советскую пропаганду; и можно ли представить более сокрушительный портрет пропагандиста, чем образ Крикуна, который «может доказать, что чёрное — это белое»? Будучи сам пропагандистом, Оруэлл в мае 1942 года писал, что русские рабочие твёрдо верят: именно потому, что их страна социалистическая, они смогли выдержать гитлеровское нашествие[114]. Как только его роль пропагандиста подошла к концу, Оруэлл в «Скотном дворе» сделал всё, чтобы мир узнал: их вера была иллюзией. «Скотный двор» — это детище мастерского пропагандиста, который сплавил воедино политическую и художественную цели[115] и который в романе «1984» описал предельные возможности государственного контроля над информацией в военное время. Однако эпитафией Оруэллу должны служить его собственные слова: «Скажем, когда писатель считает, что войну необходимо выиграть, пусть он в ней участвует как солдат, но откажется прославлять её в своих книгах»[116]. Как писатель Оруэлл более двух лет находился во власти Левиафана, но он вернулся, чтобы встретиться с монстром — и своей собственной совестью — лицом к лицу.