Параллели между российской историей и сюжетом «Скотного двора» знакомы каждому. Пожалуй, они даже стали для нас общим местом, ведь нюансы, описанные в книге, имели более широкое тоталитарное значение, выходящее за рамки какой-то одной страны: Оруэлл использовал мотивы не только из русской, но и из итальянской («Муссолини всегда прав») и немецкой истории. Однако в книге есть один нюанс, которому, кажется, нет эквивалента в реальной жизни: это переписывание первоначальных целей революции, принципов Анимализма. Разумеется, революционные идеалы в России и других странах были преданы и извращены, но открытого отказа от марксистской риторики не было. Хотя Сталин игнорировал теорию в своих действиях и навязывал свою волю силой оружия и пропаганды, он никогда не переставал на словах клясться в верности первоначальным идеалам. Даже когда он обвинял старых большевиков на показательных процессах 1930-х годов, он изо всех сил старался доказать, что именно они — а не он — согрешили против «священного писания» марксистско-ленинской идеологии. Что же в таком случае вдохновило Оруэлла на его блестящие и едкие переформулировки?

Во-первых, необходимо рассмотреть, каким именно образом заповеди из первой главы «Скотного двора» искажались по ходу действия книги. Заповедь «Животные не должны спать на кровати» превратилась в «Животные не должны спать на кровати с простынями». «Животные не должны употреблять спиртные напитки» сменилась на «Животное не должно пить спиртного сверх меры». «Животные не должны убивать себе подобных» стала звучать как «Животные не должны убивать себе подобных беспричинно». Самая известная из них, «Все животные равны», переродилась во «Все животные равны, но некоторые животные равнее других». Короче говоря, каждая заповедь получила дополнение — оговорку, которая по сути меняла её смысл на противоположный.

В российской политической истории этому нет прямых параллелей. Однако Лев Толстой наблюдал очень похожее искажение в истории русской церкви, о чём рассказывает Леон[87] в своей биографической книге о нём. То, что Толстой считал важнейшими заповедями Нагорной проповеди, в устах священников Русской православной церкви превратилось практически в свою противоположность. Исходное «Не гневайся» превратилось в «Не гневайся без причины»[88]. Слова «без причины» были для Толстого ключом к пониманию того, как извращалось Писание. Разумеется, любой гневающийся оправдывает себя наличием причины, какой бы пустяковой или несправедливой она ни была, поэтому Толстой догадался (и вскоре нашёл тому подтверждение[89]), что эти слова были позднейшей вставкой, призванной обесценить первоначальный наказ. Аналогичным образом предписания не клясться, не противиться злу насилием, не судить и не судиться были отменены и превратились в свою противоположность, когда церковь стала искать компромисса с гражданской властью.

Ознакомление Оруэлла с выдержками из Толстого в биографии Леона, как показано выше, вполне могло вдохновить его на пересмотр принципов Анимализма. Это, разумеется, нисколько не умаляет достижений Оруэлла. Именно он должен был, во-первых, увидеть применимость банальной — однако в данном контексте гениальной — фразы «без причины» к своей собственной работе, а затем придумать аналогичные оговорки. Но это позволяет утверждать, что происхождение этих деталей из «Скотного двора» гораздо шире, чем тот мучительный период истории, в котором жил Оруэлл. Это также даёт основания заявлять, что Толстой оказал важное влияние на Оруэлла.

Хотя это предположение может показаться более спорным, вполне возможно, что Оруэлл прочёл оригинальные книги Толстого — либо до публикации книги Леона, либо заинтересовавшись краткими выдержками из неё. Мы знаем, что Оруэлл был готов обыскать «весь Лондон» в поисках нужного ему текста Толстого[90]; и как библиофил он всегда был в курсе выходящих новинок, даже в мрачные дни 1940 года. Дополнительным доказательством в пользу этой версии служит тот факт, что Оруэлл для пущего эффекта выделял свои дописки курсивом, как это делал Толстой, в то время как в цитатах у Леона всё было набрано обычным шрифтом[91].

Если Оруэлл действительно обращался к оригинальному переводу Эйлмера Моуда[92], то он мог найти и другие меткие переформулировки Толстого, которые вполне могли повлиять на его собственные. Говорить «не гневайся без причины», по мнению Толстого, было всё равно что призывать кого-то: «Возлюби ближнего, коего ты одобряешь»[93]. Он также обратил внимание на издание «Катехизиса» 1864 года, где после каждой из Десяти заповедей приводилась «оговорка, уничтожающая заповедь»[94]. Например, заповедь почитать единого Бога имела добавление, что нам следует также почитать ангелов и святых, «не считая, разумеется, Божией Матери и трёх ипостасей Троицы». Искажённая вторая заповедь — не сотворить себе кумира — превратилась в предписание молиться перед иконами; третья — не клясться — превратилась в требование приносить присягу по требованию законных властей. Заповедь почитать отца и мать выродилась в призыв почитать также царя, служителей церкви и всех власть имущих — что было расписано на трёх длинных страницах! Заповедь «Не убий» была истолкована изобретательно: не следует убивать, «кроме случаев исполнения служебных обязанностей»[95].

Сходство методов, использованных в соответствующих пассажах Толстого и Оруэлла, поразительно. Самый очевидный способ объяснить это — прямое влияние. Существуют и другие признаки того, что чтение и перечитывание Толстого оставило след в творчестве Оруэлла. Не повлиял ли и на образ Боксёра из «Скотного двора» многострадальный говорящий конь, которого отдают живодёру в финале повести Толстого «Холстомер»?