«Скотный двор» — краткая история русской революции в декорациях скотного двора, которая охватывает период от Октября до событий, заходящих чуть дальше пакта Сталина-Гитлера, — является типичным продуктом подобного ума, со всеми достоинствами и недостатками его качеств. Книга облекает факты в художественную форму, но не проникает глубоко под поверхность и демонстрирует лишь тот необходимый минимум воображения, который требуется для переноса событий в мир животных. Факты изложены верно, и все значимые из них учтены; интерпретация в этих рамках проста и правдива. Предполагаемое нравственное отношение к реальным историческим событиям — это сам собой разумеющийся гнев, направленный против бессмыслицы и крючкотворства партийной диалектики, а также против того, что во многом благодаря текстам Оруэлла стали определять как благонамеренный, свойственный людям либерального склада акт подчинения мифу о тиране. По крайней мере, косвенно Оруэлл в этой книге вновь подтверждает свою верность более древнему и благородному либерализму, который по-прежнему считает своим величайшим сокровищем право на свободу суждения. Тем не менее, эта книга разочаровывает; её лучшие усилия сосредоточены где-то посередине — между скудоумным монстром ортодоксального сталинизма и закалённым, искушённым антисталинским интеллектом, которому всё это и многое другое уже давно известно.

Если кратко: боров Старый Майор незадолго до смерти делится жизненными уроками с обитателями Господского двора мистера Джонса, объясняя животным, как их эксплуатирует Человек (капитализм), и призывает к революционному созданию лучшего общества (Манифест Коммунистической партии). Животные прогоняют Джонса с фермы и отбивают его попытки вернуть власть (Революция и поражение контрреволюции). Под предводительством двух свиней — Наполеона (Сталин), остающегося скорее в тени, и Снежка (Троцкий с лёгкой примесью Ленина — для простоты Владимир Ильич выведен из повествования, появляясь лишь как диббук[76], который делит с Марксом личность Майора, а с Троцким — личность Снежка) — животные устанавливают режим, свободный от Человека, основанный на коллективной собственности, обобществлённом производстве, равенстве и т. д. Свиньи, как самые умные из животных, формируют бюрократию, которая поначалу не имеет особых привилегий, это длится до тех пор, пока не вспыхивает фракционный спор о темпах индустриализации и стратегии Мировой революции: Снежок-Троцкий изгнан, а Наполеон-Сталин приходит к власти. Далее следуют (в воплощении животных) важные эпизоды: лишения и голод, рост национализма, отмена прав и свобод рабочих, фальсификации, Московские процессы, ложные признания, чистки, философские ревизии — лозунг «Все животные равны» превращается в «Все животные равны, но некоторые животные равнее других» — пакт Сталина-Гитлера и так далее — всё это гораздо интереснее как упражнение по поиску исторических параллелей, нежели как самостоятельная история.

Самым досадным для меня при чтении был вопрос: в чём же смысл «Скотного двора»? Неужели в том, что свиньи с их дошедшим до крайнего свинства главным боровом всегда будут оставлять ни с чем овец и лошадей? Если так, то зачем мудрить с разоблачительной аллегорией; почему бы, подобно Джеймсу Бёрнему[77], не признать так называемую «историческую необходимость»? Но это не так — подтверждением чему служат слова самого Оруэлла в его недавней статье в журнале «Polemic», где он обрушивается с критикой на Бёрнема[78]. И если мы не должны делать этот заплесневелый вывод о свиньях, то что же тогда?

Хотя Оруэлл, я уверен, не стал бы всерьёз продвигать теорию великих злодеев в истории, похоже, что он, тем не менее, опирался на неё при написании «Скотного двора». В этой притче действуют всего два мотива (что само по себе является упрощением до степени недостоверности, если воспринимать притчу так, как она задумана); один из них — благой, принадлежащий Снежку, терпит поражение, а другой — дурной, принадлежащий Наполеону, побеждает, вероятно, потому, что история принадлежит самым беспринципным. Я не считаю это личной позицией Оруэлла, так как его творчество показало: он знает, что это ложь и пустая трата времени при историческом анализе; однако это позиция его воображения, оторванного от того, что ему известно, — удобная почва, сама по себе являющаяся небылицей, на которой он строит свою аллегорию. (Если марксизм действительно потерпел крах, то самое ироничное в этом провале то, что его приписывают свинству человеческой натуры.) Именно здесь бессилие воображения — неспособность расширить притчу, включить в неё хотя бы часть сложности реальных событий — становится тождественным политическому провалу. История, которая недостаточно хороша как способ постижения реальности, также оказывается несостоятельной и как способ выхода из неё; и хотя никто не вправе требовать от «Скотного двора» решения «русского вопроса» — что никогда и не входило в её задачу, — тем не менее верно и то, что её политическая значимость скорее кажущаяся, чем реальная. Она принесёт что-то вроде прозрения тем, кто в нём ещё нуждается, скажем, членам книжного клуба «Книга месяца», но помимо этого в ней совершенно нет никакой политики.