Мистер Оруэлл — революционер, влюбленный в 1910 год[75]. Эта двойственность является одновременно его силой и его слабостью. Никогда прежде прогрессивный политический мыслитель не был столь обременён ностальгией по эдвардианской благопристойной бедности или по судьбе маленького человека. Именно эта политическая сентиментальность, с литературной точки зрения, является его самым искренним чувством. «Скотный двор» доказывает это, ведь это настоящая притча, рассказанная человеком, горячо любившим свободу и животных. Ферма реалистична, животные вызывают сочувствие. В то же время это сокрушительная атака на Сталина и его «предательство» русской революции, какой её видит другой революционер. Аллегория, связывающая животных и судьбу их революции (они изгоняют людей и планируют Утопию, вручая лидерство свиньям — Наполеону-Сталину и Снежку-Троцкому; при этом собаки выступают в роли полиции, овцы — в роли послушных подпевал, а две ломовые лошади, Боксёр и Травка, олицетворяют благородный трудовой пролетариат) с русским экспериментом, проработана блестяще. Пожалуй, самый удачный момент — это когда «вредителей» животных казнят за те же преступления, что фигурировали на процессах в России: например, овца признается в том, что «мочилась в пруд», а гусь — в том, что утаил шесть колосков и съел их ночью. Повесть заканчивается полной победой Наполеона и свиней, которые правят «Скотным двором» более деспотически и куда более эффективно, чем их прежний двуногий хозяин, распутный мистер Джонс.

(...)

Вполне можно допустить, что любая революция «предаётся», поскольку насилие, необходимое для её совершения, неизбежно порождает восхищение самим насилием, что приводит к злоупотреблению властью. Революция — это насильственное устранение отжившего и неэффективного правящего класса другим, энергичным и эффективным, который занимает его место, пока хватает жизненных сил. Заповеди «Звериной революции», такие как «животные не должны убивать себе подобных» или «все животные равны», вероятно, не могут быть воплощены путём революционного захвата власти, но лишь через внутреннюю работу разума или моральной философии в сердце животного. Если мы взглянем на Россию без той специфической горечи, что свойственна разочарованному революционеру, мы увидим колоссальной мощи управленческий деспотизм — куда более могущественный, чем его царский предшественник — в котором, по большому счёту, несмотря на полицейский режим, который показался бы нам невыносимым, массы счастливы, и в котором достигнуты огромные успехи в материальном прогрессе (например, независимость женщин, равенство полов, автономия расовых и культурных меньшинств, использование науки для повышения уровня жизни, веротерпимость и т. д.). Если бы Сталина и его режим не любили так же сильно, как боялись, то «Скотный двор», занимающий величайшую часть суши, не сплотился бы, чтобы отбросить самую эффективную армию вторжения, которую когда-либо знало человечество. И если Сталина действительно любят, значит он и его режим не могут быть в точности такими, какими они представляются мистеру Оруэллу (в самом деле, финальная жестокость Наполеона по отношению к Боксёру — если Боксёр символизирует пролетариат — не находит параллелей ни в одном эпизоде карьеры Сталина, разве что имеется в виду политика выжженной земли). Однако не стоит зацикливаться на этих соображениях. «Скотный двор» — одна из самых приятных книг, вышедших после войны; она восхитительно написана, в ней неуловимо чувствуется та интуиция, глубина и словесная лаконичность, что были присущи Свифту — учителю Оруэлла.