Несть числа демонам, которых видел мистер Оруэлл, и, поскольку он человек бескомпромиссный, в качестве мишени он выбирает реальное зло. Его последняя сатира — прекрасно написанная, занимательная и, если не воспринимать её слишком серьёзно, служащая хорошим противоядием от глупого преклонения перед Советским Союзом, — наводит меня на мысль, что автор исчерпывает запасы своего идеализма и впадает в пучину цинизма. Он начинал как государственный служащий, искренне возмущённый злодеяниями Британской империи, в том виде, в каком он застал их, на Дальнем Востоке. Во время испанской войны, будучи искренним антифашистом, он обнаружил — как и многие другие люди его склада, — что из всех воюющих фракций самыми идеалистичными и наименее запятнанными были анархисты. Тот факт, что они неизбежно проиграли бы войну, в то время как республиканская коалиция могла бы при чуть более благоприятных обстоятельствах победить, не умерил пыл его критики. В начале мировой войны он раскаялся в своём прошлом. Осознав, что нацистская Германия теперь является ещё более страшным врагом, чем Британская империя или правительство Негрина[72], он обрушился с обличениями на левых, едва ли замечая, что подвергает порке сам себя и что его удары не достигали тех, кто на самом деле не был повинен в приписываемых им ошибках. Теперь, когда Германия повержена, кажется почти случайным, что его праведный гнев обращён не, скажем, против американцев за их обращение с неграми, а против Советского Союза. В Сталине он видит последнее воплощение Зла.

В СССР есть немало поводов для сатиры, и мистер Оруэлл блестяще этим пользуется. Как искусно сказка о животных, которые в предвкушении свободы и изобилия восстают против фермера-тирана, превращается в задорную карикатуру на русскую революцию! Его стрелы бьют точно в цель. Все мы знаем об овцах, которые блеянием лозунгов сводят на нет любые дискуссии; мы все с горькой усмешкой замечали постепенную трансформацию советской доктрины под предлогом того, что никаких изменений нет, а первоначальные принципы были антимарксистской ошибкой. (Самый удачный момент в повести мистера Оруэлла — это сцена, где озадаченные животные рассматривают Заповеди Революции и видят, что они изменены: «Все животные равны», — гласил лозунг; к нему теперь было добавлено: «но некоторые животные равнее других».) Ложь о Троцком, чья роль в революционный период, а он был вторым после Ленина, планомерно вымарывалась из советских учебников истории, — ещё один справедливый упрёк в адрес сталинских методов. История преданного коня, который работал до разрыва лёгких и в итоге был отправлен на живодёрню, рассказана с подлинным пафосом; она олицетворяет правдивую и омерзительную сторону любой революционной борьбы. Но лучше всего удался образ осла, который говорит мало, но всегда уверен в одном: чем больше всё меняется, тем больше всё остаётся по-прежнему; что люди всегда будут угнетены и эксплуатируемы, независимо от того, есть ли у них революции и высокие идеалы.

Логика сатиры мистера Оруэлла, несомненно, сводится к предельному цинизму осла Бенджамина. Именно к этому в итоге, если я правильно понимаю мысль мистера Оруэлла, привели его идеализм и разочарование. Однако ему не хватает смелости признать, что он утратил веру не в Россию, а в человечество. Поэтому лежащая на поверхности мораль его повести такова: с революцией всё было бы прекрасно, если бы злобный Сталин не изгнал храброго и доброго Троцкого из Эдема. Здесь мистер Оруэлл сводит на нет то, что могло бы стать безупречной сатирой на человеческую жизнь. Ибо, вынося борьбу Сталина и Троцкого в центр сюжета, он даёт повод для всевозможных исторических и фактических возражений. Мы переходим от общего к частному — к вопросу о том, почему Сталин решился на дерзкий замысел по созданию независимой социалистической страны вместо того, чтобы рисковать неподготовленной Россией в военной интервенции, раздувая революции в соседних странах[73]. Мистер Оруэлл может утверждать, что было бы лучше, если бы возобладала эта политика, но минутное раздумье заставит его вообразить, какую блестящую сатиру о предательстве революции он мог бы написать, если бы Троцкий, столь же беспощадный революционер, как и Сталин, одержал верх и погубил революцию иным путём. Эта же ошибка заставляет читателя задаться вопросом: а правда ли, что нынешний комиссар ничем не отличается по своим идеалам и привилегиям от царского бюрократа, и ответ таков: хотя многие традиционные русские черты в России сохранились, новый правящий класс на самом деле разительно отличается от всего, что Россия знала прежде. Короче говоря, если мы будем воспринимать эту сатиру как выпад против недостатков СССР и осознаем, что она исторически ложна и игнорирует сложную правду о России, мы получим удовольствие и будем благодарны за возможность посмеяться. Но что мистер Оруэлл предпримет дальше? Выпустив свою стрелу в Сталина, он мог бы вернуться к нападкам на британский или американский капитализм, показав его, скажем, глазами индийского крестьянина; картина была бы примерно настолько же правдивой или ложной. В качестве альтернативы остаются Римско-католическая церковь, йоги или, в крайнем случае, более утомительная попытка помочь найти решение любой из проблем, которые реально стоят перед Сталиным, мистером Эттли[74], мистером Оруэллом и всеми нами.