Жизнь Бенджамина Франклина, возможно, как никакая другая, служит примером невероятной насыщенности и кипучей энергии. Выше мы уже успели вскользь познакомиться с ним как с посетителем и поклонником бирмингемского печатника Джона Баскервилла, но давайте попробуем уместить в одном предложении некоторые другие (но далеко не все) его достижения. Франклин был, по его собственному признанию, «младшим сыном младшего сына, и так пять поколений назад»; родился в семье бостонского изготовителя свечей, который приехал в Америку из Эктона в Нортгемптоншире; стал печатником национального масштаба; в 23 года уже работал редактором и издателем Pennsylvania Gazette, в будущем — важнейшей газете в стране; был всемирно прославленным ученым и исследователем электричества, сумевшим (самоучка из колонии!) растопить лед Лондонского королевского общества и стать его почетнейшим членом; был плодовитым юмористом, который основал традицию лукавого, но прямолинейного остроумия (среди его псевдонимов — Silence Dogood, Margaret Aftercast, Ephraim Censorious), позже подхваченную Марком Твеном, Уиллом Роджерсом, Гаррисоном Киллором и другими; написал «Автобиографию» — единственный вплоть до XIX века американский бестселлер, который читают и сегодня; с невероятной энергией занимался пенсильванской политикой и реформированием общества (он основал клуб самосовершенствования Junto, Филадельфийскую библиотечную компанию, первую подписную библиотеку в Северной Америке, Американское философское общество, добровольную пожарную команду Union Fire Company и Пенсильванский университет); публиковал эссе о фонетических алфавитах, демографии и бумажной валюте; возглавил сопротивление Закону о гербовом сборе 1765 года, который вводил в колониях налог на юридические документы и печатные материалы, а потом и сопротивление британской колониальной власти в Америке; служил великим мастером масонов в Пенсильвании; занимал пост заместителя главного почтмейстера Северной Америки; работал послом во Франции; был знаменитостью Лондона, Парижа и Пенсильвании, селебрити во времена, когда само это понятие только зарождалось (в 1778 году гости на устроенном им праздновании Дня независимости США в Париже воровали на память столовые приборы); принадлежит к числу пяти американских отцов-основателей как автор черновика и подписант Декларации независимости в 1776 году; изобрел дровяную печь своего имени, громоотвод, бифокальные очки, стул-стремянку, стеклянную гармонику, новый тип уличного фонаря (воронку, рассеивающую дым), кресло-качалку с веером, каток для прачечной, ласты, гибкий мочевой катетер, а также «длинную руку», чтобы снимать предметы с высоких полок.

Почувствовали собственное ничтожество? Не стоит. Франклин осознавал свои недостатки так же, как дорожил славой. Вечно отсутствующий муж, он не был рядом с женой, когда та умерла; он был склонен бросать друзей, переставших представлять пользу («Я больше не получал от него вестей», — написал он, например, о Джоне Коллинзе, который слишком часто напивался и в конце концов отбыл на Барбадос работать там наставником); любил читать мораль, но отказывался озвучивать, кто мать его незаконнорожденного сына; постоянно вступал в яростные споры и — слабый и не самый приятный противовес — был одержим репутацией и доверием общества. Когда я писал книгу, все очевиднее становился и еще один его грех — активное содействие работорговле. Президент Джон Адамс (1735–1826) превозносил благодеяния, сделанные Франклином «для родной страны и человечества», но отметил также лицемерие и тщеславие: «У него была такая сильная страсть к репутации и славе, какую только можно представить, и свое время и мысли он занимал главным образом их достижением». Иммануил Кант (1724–1804) называл Франклина Прометеем нового века. В греческой мифологии Прометей похитил огонь у богов и подарил его человечеству, принеся цивилизацию. За это Зевс наказал его: каждый день к прикованному к скале Прометею прилетал орел и клевал его печень; за ночь она вырастала заново, и все повторялось. Прометей — это воплощение хитрости, общественного блага, значимости, проступка, славы.

Средой Франклина были чернила, он брел в них буквально по шею. Печатное дело стало для него отправной точкой и вывело в люди. Хотя Франклин рос во времена, когда печать в колониальной Америке еще пускала корни, время оказалось самым подходящим: ремесло уже было скручено пружиной, и запустил ее во многом именно Франклин. Первый печатный станок на Американский континент привез в разобранном виде мастер по замкам Стивен Дэй, прибывший в Массачусетс из английского Кембриджа. Случилось это довольно поздно — в 1638 году. В 1722-м, когда Франклину было 16 лет и он служил подмастерьем у своего брата Джеймса, печатника, во всей Северной Америке лишь четыре города имели печатные станки и действовали в общей сложности восемь издательств: пять в Бостоне и по одному в Филадельфии, Нью-Йорке и Нью-Лондоне. Первая успешная американская газета, Boston News-Letter, начала выходить в 1704 году и до 1719 года оставалась единственной в колониях. (Когда в 1775 году вспыхнула Война за независимость США, их было 37.) Хотя бумажная фабрика открылась в Джермантауне в Пенсильвании еще в 1690 году, другие материалы для печати, в том числе свинцовые шрифты, обычно везли из Англии даже в XVIII столетии.

В то же время 1720-е и 1730-е годы, когда Франклин заявил о себе как печатник, стали десятилетиями стремительного распространения этого ремесла в колониях. Газеты возникали и приобретали влияние, стабильно росло экономическое и культурное положение печатников-издателей — из чернорабочих они, в лице Франклина, превратились в нечто вроде литературно-интеллектуальных предпринимателей, которые могли формировать общественную сферу. Средоточием печати по-прежнему оставался Лондон, но к 1740 году в девяти городах британской Северной Америки действовало уже 15 печатен, а печатные станки проникли далеко на юг, вплоть до Чарлтона в Южной Каролине. Крупными центрами стали Бостон и Филадельфия.

Франклин, как мы увидим, был критически важным фактором всех этих преобразований и оказал глубокое влияние на саму природу печатной культуры. В «Автобиографии» он даже представлял себя как своего рода книгу. В то же время его достижения в этой области не вполне таковы, как можно было бы ожидать. Среди его тиражей преобладают не солидные фолианты, на которых традиционно строится история книги, а скорее дешевые, эфемерные тексты. Именно благодаря такой недолговечной стороне печати, как ни парадоксально, Франклин заработал свой культурный капитал и будущую славу, и его успех требует от нас принимать эти легкие публикации всерьез.

Печать принесла Франклину достаточно денег и известности, чтобы в 1748 году — ему было 42, на восемь лет меньше, чем Баскервиллу на заре деятельности, — отойти от активной работы в этой сфере и начать вторую жизнь в качестве политика и ученого. Отвечать за печатные станки он поставил своего делового партнера, шотландца Дэвида Холла. Но, даже добившись международной славы на более позднем этапе жизни, он по-прежнему подписывался «Бен Франклин, печатник».

***

Эта история начинается давно, в 1717 году, в Бостоне — крупнейшем американском мегаполисе. Встревожив отца-пуританина разговорами о жизни моряка, 12-летний Франклин устраивается работать подмастерьем у своего старшего брата Джеймса — печатника, который сам прослужил подмастерьем в Лондоне, а затем, вернувшись в Бостон с печатным станком и шрифтом, стал основателем и редактором New-England Courant, четвертой газеты во всех колониях и третьей в Бостоне. Бенджамин Франклин выполняет черную работу: «Мне поручили ходить по улицам и разносить газеты клиентам». Однако он честолюбив и обижен, что брат держит его на привязи. Он начинает писать письма, представляясь вдовой средних лет по имени Сайленс Дугуд, и высмеивает в них различные аспекты колониальной жизни. Письма становятся хитом. Когда выясняется, что Сайленс пребывает во вдовстве, начинают поступать предложения выйти замуж; никто не догадывается, что на самом деле это Франклин. Джеймс публикует серию писем — друзья от них в восторге — и только потом обнаруживает, что написал их его младший брат. Франклин, переставший ходить в школу в десять лет, испытывает мощную «тягу к книгам». Сначала он обходится крохами отцовской «маленькой библиотеки», потом берется за любые тома, которые может заполучить. «Часто я усаживался в комнате и читал добрую часть ночи, если книгу одолжили мне вечером и ее следовало вернуть рано утром, чтобы ее не искали, сочтя пропавшей». Его язык и мировосприятие в юности сложились под влиянием «Путешествия Пилигрима» Джона Баньяна 1678 года, Даниэля Дефо, Коттона Мэзера, а также «Сравнительных жизнеописаний» Плутарха, изданных в 1683 году в переводе Драйдена. Последняя работа представляла собой 24 пары биографий древних греков и римлян (например, сопоставление Александра Великого и Юлия Цезаря) и, на взгляд молодого Франклина, показывала возможное разнообразие жизни.

В 1723 году власть брата становится для Франклина невыносимой. В нарушение законных условий ученичества он уходит из бостонской печатни и оказывается в бегах. Потрепанный, сбитый с толку, одинокий и почти без гроша в кармане, 6 октября он добирается до Филадельфии. Его, однако, захватывает символизм начала с чистого листа на новом месте. Колония Пенсильвания тоже была молодой: Уильям Пенн основал ее всего 40 лет назад. «Я шел по улице и глядел в разные стороны, пока у рыночного дома не встретил мальчика с хлебом», — вспоминает он тот день. Так случилось, что тогда же его заметила будущая жена Дебора: вид взъерошенного 17-летнего юноши показался ей «самым неловким и нелепым». Франклин, «изо всех сил стараясь позабыть Бостон», находит работу у бывшего лондонца Сэмюэла Кеймера (1689–1742) — посредственного печатника, который, прежде чем попытаться начать новую жизнь в Филадельфии, сидел во Флитской тюрьме за долги. Кроме других недостатков, он был еще и плохим поэтом, имевшим привычку отправлять свои вирши напрямую в печать, не прибегая к перу и бумаге. Франклин быстро понимает, что Кеймер («чудак и неаккуратный до крайней неряшливости») «ничего не смыслит в печатном деле» (имеется в виду работа со станком в противоположность набору и упорядочиванию металлического шрифта). Оборудование состояло, по описанию Франклина, из «старого, видавшего виды станка и одного маленького изношенного миттеля». (Этот кегль по-английски называется English и соответствует 14-му размеру в вашем текстовом редакторе. Франклину он казался, вероятно, безнадежно крупным. «Гарнитура» в английском языке будет font или fount, от французского fondre — «плавить», «отливать». Это и полный набор шрифта, и его дизайн.) Кеймер просит Франклина закончить печать элегии о недавно умершем молодом поэте и помощнике печатника. Франклин выполняет заказ скоро и качественно и тем самым обеспечивает себе место. Это первое произведение, напечатанное им в Филадельфии: не книга, а хрупкий лист в память о юноше с невозможно поэтическим именем Акила Роуз (aquila — «орел» по-латыни). Все известные экземпляры исчезли к началу XIX столетия, но спустя еще 200 лет некий книжный дилер обнаружил один из них в альбоме и в 2017 году продал Пенсильванскому университету, где он теперь и находится.

Здесь уже видна схема, которая будет повторяться в ранней карьере Франклина: заметить менее талантливых, обойти их и обратить на себя внимание могущественных людей. «Никудышными» в этот раз оказались два уже состоявшихся филадельфийских печатника: Кеймер («всего лишь наборщик») и Эндрю Брэдфорд («очень неграмотен»), а благодетелем стал губернатор Пенсильвании сэр Уильям Кит, который увидел в молодом человеке многообещающие задатки и настоял, чтобы тот отправился в Лондон для обучения печатному делу. Прибыв в британскую столицу 24 декабря 1724 года, Франклин обнаружил, что Кит не прислал туда рекомендательных писем. («Он хотел всем угодить и, имея мало возможностей что-то дать, давал ожидания».)

Движимый неустанной энергией и не поддающийся некоторым, если не всем, призывам своего товарища Джеймса Ральфа ходить по тавернам, театрам и борделям, Франклин заполучает работу у двух крупных лондонских печатников и быстро учится. Непутевые друзья и в этот раз выгодно оттеняют его трудолюбие и помогают впечатлить вышестоящих. В печатне Сэмюэла Палмера (1692–1732) на Бартоломью-клоуз в районе Литл-Бритен Франклин работает наборщиком и занимается третьим изданием «Очерка религии природы»[52] Уильяма Уолластона, которое вышло в 1725 году. В этой ранней работе на тему деизма утверждалось, что этика выводится из природного мира и не обязательно должна зависеть от религиозных откровений. Джон Баскервилл был бы доволен таким подходом. Франклину кажется, что он сможет написать лучше, и он сочиняет «небольшую метафизическую работу» под названием «Трактат о свободе и необходимости, наслаждении и боли»[53], где приводит аргументы в пользу несовместимости божественного всемогущества и человеческой свободной воли. Брошюра выходит без указания автора и места публикации. А еще она плоха: Палмер считает даже, что она чудовищна. Франклин быстро начинает жалеть об этом поступке и сжигает все экземпляры, которые может вернуть. Тем не менее его горячее трудолюбие (чтобы напечатать 100 экземпляров, он работает сверхурочно) обращает на него внимание влиятельной группы лондонских интеллектуалов, в которую входят автор «Басни о пчелах» философ-иконоборец Бернард де Мандевиль и коллекционер сэр Ганс Слоун. Франклин и здесь обходит более слабых друзей. Пока он пытается устроить встречу с Исааком Ньютоном, которой «крайне жаждал», его заблудший товарищ Джеймс Ральф оказывается на обочине. «Он кончил в маленькой деревушке в Беркшире; кажется, преподавал там чтение и письмо десятку или, может быть, дюжине мальчиков по 6 пенсов в неделю», — пишет Франклин. Ральф присылает ему листы с эпической поэзией, но не получает ответа: «Потеряв его дружбу, я обнаружил, что избавился от обузы».

Франклина формирует все, что связано с книгами. Он одалживает подержанные тома о медицине и религии «у одного Уилкокса, книготорговца из лавки по соседству» под вывеской зеленого дракона. От Палмера он переходит в более престижную печатню Джона Уоттса в Уайлд-корте рядом с полями Линкольнс-Инн, где работает сначала физически, тискальщиком у станка, а потом на более прибыльной должности наборщика. Уоттс печатает большие литературные произведения в роскошных изданиях — в основном в партнерстве с Издательским домом Тонсонов. В Лондоне XVIII века это издательство на улице Стрэнд занимало ведущее положение. Его репутация сложилась благодаря публикации, в частности, Александра Поупа и Джона Гея, а также более ранних авторов, в том числе Спенсера и Шекспира. В отличие от Палмера, Уоттс не разделял заказы с другими печатниками, благодаря чему, как отмечает историк книги Хейзел Уилкинсон, такой ненасытный самоучка, как Франклин, мог читать произведения целиком в процессе работы, проверяя экземпляры и набирая текст. Среди изданий, вышедших в период, когда Франклин трудился у Уоттса, были журнал Spectator Джозефа Аддисона и Ричарда Стила, латинские комедии Теренция, современная драма Томаса Сазерна, сатиры Эдмунда Янга, французское издание «Государства» Платона, а также несколько томов поэзии. Если Франклин действительно поглощал материал в процессе набора, — а судя по тому, что мы о нем знаем, так он и делал, — программа была богатой и разнообразной.

Франклин стремится выделиться среди 22 подмастерьев, которых готовил Уоттс, и это иногда выходит ему боком. Он отказывается вносить традиционный вступительный взнос в 5 шиллингов, и другие наборщики начинают считать его изгоем и донимать «бесчисленными мелкими проказами, смешивать литеры, менять местами страницы, разбивать набранные [столбцы шрифта]». В мире лондонских подмастерьев-печатников XVIII века Франклин выглядит воздержанным «водяным американцем».

Тем временем мой товарищ по станку завел себе целый питейный порядок: пинта до завтрака, еще пинта за завтраком вместе с хлебом и сыром, пинта в середине утра, пинта за обедом, еще одна около шести вечера и еще после окончания рабочего дня.

Франклин считает это все отвратительным обычаем и предлагает «некоторые разумные перемены в законах типографии». Легко представить, как его рациональные предложения были восприняты его коллегами-подмастерьями. Он призывал их вместо завтрака из «пива, хлеба и сыра» поедать «посыпанную перцем горячую кашу на воде». Нет уж, спасибо!

Насытившись всем, что только мог предложить Лондон, Франклин, чья голова неустанно генерирует новые проекты (некоторые из них — например, в общем-то невероятная затея открыть школу плавания — так и не материализуются), отбывает обратно в Филадельфию и в 1728 году основывает там в узком кирпичном доме на Маркет-стрит собственную типографию в партнерстве с валлийцем Хью Мередитом (1697 — около 1749).

Из Лондона прибывает шрифт. Струйка заказов превращается в поток. В 1728 году выходит «История квакеров» Уильяма Сьюэла: три четверти печатает Кеймер, а Франклин — оставшиеся 178 страниц плюс титульные листы для всех экземпляров. «Книга была в формате ин-фолио на бумаге Pro Patria, набрана цицеро с примечаниями корпусом» (Pro Patria — голландский размер бумаги, примерно 33 × 20 см, получивший название по водяному знаку с такой надписью).

Франклин понимает, что ему нужно явно, до степени унижения, превзойти соперника, и бросает все ресурсы на листы сьюэлловской «Истории». Кеймер возился с ней уже пять лет, продвигаясь дюйм за дюймом. Франклин набирает по листу — четыре большие страницы — в день. Мередит работает у станка.

Когда я заканчивал раскладывать литеры по ячейкам для завтрашней работы, часто бывало уже одиннадцать вечера, а иногда и позже: нас задерживали мелкие заказы, которые время от времени присылали друзья. И все же я был полон решимости выпускать по одному листу ин-фолио в день. Как-то вечером я закончил выкладывать шрифт в формы [набранный текст закрепляли в железной раме] и думал уже, что на сегодня работа завершена, и вдруг одна из форм случайно разбилась, две страницы превратились в груду смешанных литер. Я немедленно все распределил, набрал заново и после этого отправился спать.

Осознавая, как важно сформировать «образ и доверие», Франклин не только работает с неукротимой силой, но и заботится, чтобы соседи заметили его усердие. Он носит простую одежду и сам толкает по улицам тележку с бумагой, чтобы произвести впечатление честного трудяги. Он хочет быть живым символом трудолюбия. «Когда я возвращаюсь домой из клуба, он все еще в работе, — сообщает один видный сосед, — и он опять за работой, когда окружающие только встают с постели». Добродетель для Франклина крайне важна, но не менее важны разговоры о ней.

Те, кто в ранние годы занятия Франклина печатным ремеслом доминировал в его жизни, вскоре оказываются вытеснены, а потом и выброшены за борт. Его партнер Хью Мередит — «не наборщик, а плохой тискальщик, который к тому же редко бывает трезв» — соглашается оставить бизнес и становится фермером в Северной Каролине. Франклин выплачивает ему 30 фунтов и покупает новое седло.

Благодаря сочетанию напористости, ума, целеустремленности и некоторой житейской хитрости Франклин все-таки становится крупнейшим печатником Филадельфии. На дворе 1730 год. Ему 24 года, и притязаниям можно наконец дать волю.

***

Чтобы понять Франклина, при всем масштабе его личности нужно подумать об истории дешевой печати. Как ни странно, — согласно недавнему высказыванию одного автора, — он занимался книгоизданием «лишь маргинально», зато прекрасно ориентировался в мире того, что библиографы называют акцидентной печатью. Книги, которые эффективнее всего помогли Франклину добиться того положения, что он занимал и занимает в американском воображении, были тонкими и мимолетными. Речь об альманахах.

История книги как научная дисциплина сосредоточена прежде всего на том, какие издания воспринимать как поворотные, и строится обычно вокруг больших томов. Такова, например, Библия Иоганна Гутенберга 1450-х годов — первая полноценная книга, напечатанная с помощью подвижного металлического шрифта на королевской бумаге размером 60 × 42 см. Или «Полиглотта», изданная печатником Кристофером Плантеном в Антверпене между 1568 и 1572 годом: чудо мизанпажа в восьми томах ин-фолио с параллельным текстом на древнееврейском, греческом, сирийском и арамейском языках, а также латинским переводом и комментариями. Или великий 17-томный памятник мысли эпохи Просвещения — «Энциклопедия» Дени Дидро и Жана Лерона д’Аламбера (опубликована в 1751–1766 годах). Или «Птицы Америки» Джона Джеймса Одюбона (1827–1838), которые содержат 435 раскрашенных вручную гравюр в натуральную величину. Мы познакомились уже с «Трудами» Бена Джонсона 1616 года и «Мистера Уильяма Шекспира комедиями, хрониками и трагедиями» 1623 года, которые, вообще говоря, не следует называть «Первым фолио». Вскоре нас ждет знакомство с «Трудами Джеффри Чосера», изданными в 1896 году Kelmscott Press Уильяма Морриса после четырех лет библиографического труда: чудом в оттенке белого и, по выражению Эдварда Берн-Джонса, «карманным кафедральным собором».

Сложно описывать такие книги и не употребить слово «монументальный». Однако эти издания дают совершенно неправильное представление о том, какие тексты в основном выходили из переплетных и печатен и заполняли собой прилавки книготорговцев и читательские карманы. Оборотная сторона Шекспира, Kelmscott Press, Дидро и д’Аламбера — это мир акцидентной печати: дешевых, повседневных, обычно недолговечных текстов, лавина некнижной продукции, которая циркулирует повсюду начиная с 1450-х годов и до сих пор. Оглянитесь: вокруг листовки с меню, чеки из супермаркета. В 2024 году самой популярной печатью с большим отрывом является печать упаковок. Гутенберг преобразил мир своей Библией, но касса его, как говорится, звенела благодаря выпуску многих тысяч одностраничных индульгенций. Они представляли собой заранее отпечатанные благочестивые «квитанции» с односторонним текстом и пропусками, в которые надо было вписать имя покупателя. Человек давал бумагу исповеднику и получал отпущение грехов. Для изготовления подобных документов часто умещали в одну форму много повторов одного и того же блока текста, и отпечатанный лист резали надвое, на четыре части и так далее. Церковь заказывала их сотнями тысяч, печатники были завалены работой, и шипение исчезающих в воздухе грехов рождало богатство. А 22 октября 1454 года папе римскому Николаю V понадобились деньги для обороны Кипра от турок. Чтобы собрать средства, он решил выпустить индульгенции. Их напечатали в германском Эрфурте, и они известны теперь как «индульгенции тридцати одной строки». До наших дней дошло 46 экземпляров.

По сравнению с Библией Гутенберга каждый из этих экземпляров — легкая вещица. Продолговатый кусок велени, на одной стороне которой есть текст c пустым местом, куда требовалось вписать от руки дату, имя и родной город. (Пробелы, как это часто бывало в случае ранней дешевой печати, скорее приглашали, чем исключали рукописные дополнения.) В 1454 году такой листок вполне мог порхать по покрытым грязью улицам Эрфурта. Многие экземпляры сохранились только благодаря тому, что послужили впоследствии материалом для книжных переплетов. Тем не менее на сегодня это самый ранний датированный документ, напечатанный подвижным шрифтом, и относится он именно к категории повседневной, дешевой, акцидентной продукции, которая не дает умереть печатному ремеслу. Первый сохранившийся и датированный текст Кэкстона — тоже индульгенция, где в полагающихся местах вписаны имена (Генри Лэнгли и его супруга) и дата (13 декабря 1476 года). После Гутенберга печатники веками выпускали наряду с индульгенциями акцидентную продукцию всех сортов: памфлеты, сертификаты, бланки расписок, уличные баллады, визитки, свидетельства, крестильные, брачные, похоронные документы. Из-за огромных тиражей высок был и уровень потерь. Историк литературы Тесса Уотт оценивает, что в случае английских баллад XV века сохраняется примерно 1 из 10 000 экземпляров, а в случае индульгенций показатель почти наверняка еще ниже. Это сильно отражается на нашем ощущении связи c печатным наследием и представлениях о собственной истории. Прошлое, собранное и хранящееся в библиотеках, неизбежно расходится с повседневной продукцией, с которой люди имели дело в первые века печати. Как утверждает историк Элизабет Эйзенстайн в своей пионерной работе, печатная революция «не сосредоточена вокруг истории книг», она шире ее и охватывает целое море «изображений и схем, рекламы и карт, официальных декретов и индульгенций».

Бенджамина Франклина поддерживала на плаву ровно такая же печатная работа, в этом отношении он походил на своих колониальных коллег. Из-за того что большие тома оказывалось дешевле везти из Лондона, американские печатники примерно до 1740 года были склонны заниматься меньшими книгами, брошюрами, официальными бумагами, проповедями, одноразовой продукцией. Франклин, конечно, имел дело и с крупными книгами, и самая примечательная среди них — выпущенный им в 1744 году «Катон Старший» Цицерона, трактат 44 года до н. э. о старении и смерти в переводе Джеймса Логана. Сегодня из 1000 экземпляров сохранилось всего 73, и их часто с восхищением демонстрируют как лучший пример колониальной печати: шрифт Caslon, черные и красные краски, бумага американская или генуэзская. Перевод Логана на тот момент уже несколько лет существовал в рукописном варианте, и Франклин активно стремился издать эту книгу, справедливо воспринимая ее не как источник финансовой прибыли (им она не была), а как способ приобрести культурный капитал во влиятельных ученых кругах. За два года до этого, в 1742-м, Франклин начал печатать эпистолярный роман Сэмюэла Ричардсона «Памела, или Награжденная добродетель» о 15-летней служанке Памеле Эндрюс, которая пытается оградить себя от нежеланных ухаживаний богатого работодателя — таинственного мистера Б. Книга приобрела невероятную популярность в Лондоне, но 17 листов — это много, и Франклину потребовалось более двух лет, чтобы завершить оба тома. Он и тут остановил свой выбор на шрифте Caslon на американской бумаге и продавал роман сложенными, но не сшитыми листами по 6 шиллингов штука. Из-за такого подхода сегодня остался всего один его экземпляр. К моменту, когда все было готово, рынок уже успели заполнить дешевые привозные издания, и даже в 1748 году, когда Франклин продал запасы книжной лавки своему новому партнеру Дэвиду Холлу, у него оставалось 36 нераспроданных комплектов «Памелы». Вся жизнь Франклина — это выученные уроки, и на сей раз вывод заключался в том, что надо избегать крупных инвестиций в одну книгу. Издание больших томов оказалось не лучшим путем.

Заниматься акцидентной печатью — значит печатать много, быстро, стремительно переходить от заказа к заказу и не думать лишний раз о грядущих поколениях. (Большинство таких предметов не имеют выходных данных, и их получилось приписать Франклину или Франклину и Холлу только благодаря виднейшему библиографу Франклина — Уильяму Миллеру, который кропотливо изучил бухгалтерские книги и гроссбухи.) Подобные заказы поступали часто и не были слишком обременительны: обычно печатники быстро разбирались с ними, ненадолго придержав более долгосрочные проекты. В 1742 году Франклин неоднократно приостанавливал работу над «Памелой», чтобы делать лотерейные билеты, лицензии для разносчиков и трактиров, шерифские ордеры, сертификаты для флота, тысячи счетов за шляпы, билеты Ирландского общества для Филипа Синга, а также тысячи объявлений, в том числе о розыске беглых моряков и кобылы Сэмюэла Ллойда. Все эти бумаги громко обращались к местным жителям, но их голос затерялся в гуле истории. Франклин печатал обертки для мыла по заказу брата Джона в Бостоне, экслибрисы для библиотек, бумаги для лекарств доктора Брюстера. Если бы мы могли пройти по Секонд-стрит в Филадельфии весной 1757 года, мимо бывшего бюро Эндрю Брэдфорда, конкурента Франклина, то увидели бы одну из театральных афиш, которую Франклин и Холл напечатали для гастролирующей Лондонской театральной компании (из 4300 экземпляров до нас дошли два). Если бы в 1761 году мы свернули на Маркет-стрит и миновали бывшую печатню Сэмюэла Кеймера, уплывшего на Барбадос и не вернувшегося, мы заметили бы приклеенную к фонарному столбу или передаваемую из рук в руки инструкцию по обслуживанию часов, напечатанную Франклином и Холлом для Оуэна Биддла. Одна из особенностей печатного текста, о которой чаще всего вспоминают, — это его стойкость, однако сейчас мы говорим о мире текстов недолговечных. Их читали, а потом выбрасывали, теряли или использовали, чтобы разжечь трубку, закрыть банку с горчицей, завернуть пирог или в качестве того, что английский поэт XVII века Александр Бром называл кормом для задницы. Современная туалетная бумага все еще ждет своего бенефиса и появится только в 1857 году.

***

Франклин не занимался величественными томами, которые теперь чаруют историков книги, а вместо этого сосредоточил свое внимание, в частности, на трех видах печатных объектов, по важности и прибыльности далеко опережавших и «Катона Старшего» Цицерона, и «Памелу» Ричардсона.

Первым были бумажные деньги. Франклин печатал их для властей Пенсильвании (с 1729 по 1764 год), Нью-Джерси (с 1728 по 1746 год) и Делавэра (с 1734 по 1760 год) и выпустил около 800 000 банкнот, из которых всего десять сохранились и находятся сегодня в общественных собраниях. (Посмотрите у себя в ящике — может, где-нибудь в заначке осталось еще несколько.) Бумажные деньги были неоднозначной темой: фермерам и торговцам они нравились, а богачам — нет, и Франклин поучаствовал в этих политических спорах, высказавшись за в «Скромном исследовании природы и необходимости бумажных денег». У него были также некоторые здравые соображения об их печати, и с 1739 года на оборотной стороне его банкнотов появился отпечаток листьев для борьбы с подделками. Франклин клал лист на кусок влажной ткани, прижимал его к гладкой штукатурке и использовал негативный отпечаток в качестве формы для жидкого типографского сплава. Он вообще умел замечать то, чего не хватает, а потом находить это или изобретать нужное. Так появился разработанный и изготовленный им станок с медной формой — «первый во всей стране», — позволявший делать такую гравировку. В XXI веке среди защитных элементов на американской стодолларовой купюре есть не только трехмерная лента и меняющие цвет чернила, но и портрет Франклина. С 1914 года он слегка осуждающе смотрит на нас с лицевой стороны (на обратной расположился Зал независимости в Филадельфии), и поэтому банкноты прозвали «бенами», «бенджаминами» и «франклинами», а фраза «валяться в бенджаминах» означает «разбогатеть».

Вторым важнейшим видом некнижной печати для Франклина стала его Pennsylvania Gazette. Его жизнь в газетах иллюстрирует обе свойственные медиакомпаниям тенденции: склонность формировать династии (вы знаете, кого я имею в виду) и безжалостную конкуренцию. Франклин применяет свои способности в обоих отношениях. Еще ребенком работая в New-England Courant у своего брата, он, как обычно, жадно учился, а потом демонстрировал коммерческую смекалку, чтобы обойти соперников. В последнем случае нужно было придумать, как справиться с American Weekly Mercury Эндрю Брэдфорда (по словам Франклина, «ерундовой вещицей», которой «отвратительно управляли» и которая «совершенно не развлекала»), а также присвоить принадлежавшую Сэмюэлу Кеймеру Pennsylvania Gazette. Ее основали после того, как Джордж Уэбб, коллега по печатне и бывший студент Оксфорда, пытающий поэтического счастья в Америке, выболтал Кеймеру планы Франклина начать выпускать газету. Чтобы подточить авторитет противника и высмеять его издание, Франклин под псевдонимом Busy Body писал статьи в другую газету — Bradford’s Mercury. Но вообще Кеймер был вялым борцом, напрочь лишенным редакторского чутья и надежным только в собственной неорганизованности. Например, он принял странное решение публиковать в каждом издании газеты длинную выдержку из «Циклопедии, или Всеобщего словаря ремесел и наук» Эфраима Чеймберса, из-за чего издание, сменив название на Universal Instructor in all Arts and Sciences: and Pennsylvania Gazette, обогатилось обрывочными и во многом произвольными эссе и начало — как хорошо выразился Миллер — «брести, спотыкаясь, <…> под бременем занудных энциклопедических статей». «Потребуется, наверное, 50 лет, чтобы добраться до конца», — писал Франклин. В октябре 1729 года, когда он с Хью Мередитом за бесценок выкупил газету, издатель продирался через статью Air. (Кеймер в этой истории вообще весьма похож на эксцентричного второстепенного героя. Он потом переехал на Барбадос, «жил там сколько-то лет в очень плохих условиях», редактировал, с некоторыми противоречиями, Barbados Gazette и исчез из виду.)

До 1731 года Pennsylvania Gazette выпускали Франклин и Мередит вместе, потом, до 1748 года, — один Франклин, потом, до 1766 года, — Франклин с Холлом, и, наконец, до 1800 года — Холл и его преемники. Она стала самой популярной газетой во всех колониях. За 10 шиллингов был доступен годовой абонемент — то есть еженедельное издание на четырех страницах обходилось примерно в 2 пенса, — и число подписчиков в 1748 году достигло более чем 1500, хотя в последние дни редакторства неудачливого Кеймера таковых набралось всего 90.

Что значила газета в этот исторический момент? И какие личные качества Франклина обеспечили успех предприятия? В 1729 году в английских колониях выпускали семь периодических изданий: три в Бостоне, одно в Нью-Йорке, одно в Аннаполисе и два в Филадельфии, включая Pennsylvania Gazette. (В южных штатах развитие шло медленнее и расцвет произошел только к Войне за независимость США.) Типичный номер American Weekly Mercury, под редакцией филадельфийского конкурента Франклина Эндрю Брэдфорда, представлял собой тонкий сборник материалов с преобладанием небольших резюме международных новостей, выбранных довольно произвольно и упускающих существенную часть земного шара. Выпуск за 1–8 января 1722 года, например, в значительной степени посвящен кратким сообщениям из Парижа, Венеции и Лондона, в которых перемежаются рассуждения о планах по поводу французской коронации, туманные сведения о перемещениях османского флота и сенсации с оттенком морализаторства (в Саутуарке нашли труп новорожденного с переломанными костями, засунутый в глиняный горшок, «совершившие это варварство» неизвестны). Американских новостей мало: короткая заметка из Филадельфии (река Делавэр «вскрылась и свободна ото льда», люди плывут на острова Сент-Винсент и Сент-Люсия, «поощряемые десятью акрами земли, которые любому белому там дают даром»), есть реклама недавно привезенной из Перу «коры иезуитов» (средства от малярии из древесной коры) и несколько объявлений о поиске беглых подмастерьев. В целом это не очень связный рассказ о происходящем где-то далеко. Газеты такого рода показывают, насколько выборочным и неполным видели мир их читатели. Газета Mercury сосредоточена на Лондоне и Париже, вокруг этого центра вращаются Амстердам, Астрахань, Болонья, Дублин, Генуя, Гаага, Мадрид, Милан, Москва, Рим, Стокгольм, Вена и Варшава. То, что мы называем Америкой, означает Филадельфию, Нью-Йорк и иногда Род-Айленд. В книге «Воображаемые сообщества» историк Бенедикт Андерсон рассказывает о том, как важно распространение печатной культуры для формирования чувства принадлежности к народу. Газеты позволяют читателям представить себя частицей общей культуры идей, инвестиций, событий, которые выходят за пределы их местности. Они создают чувство единства и связывают людей, никогда друг друга не видевших.

Когда Франклин взял под контроль газету Кеймера, качество ее производства и содержания незамедлительно и существенно выросло. Как большинство других колониальных газет, номера печатали с обеих сторон на небольшом листе формата ин-фолио и складывали, чтобы получились четыре страницы по два столбца, примерно 30 × 20 см на лист. Тем не менее улучшения были налицо. «Наши первые газеты производили совсем другое впечатление, чем все, что прежде видели в этой провинции. У них были лучше шрифт [смесь миттеля, цицеро и корпуса] и качественнее печать», — писал сам Франклин.

Но, кроме того, Pennsylvania Gazette выделялась именно писательским мастерством самого Франклина. «Я немного учился марать бумагу, и это был один из первых хороших эффектов», — признавался он. В ней продолжали выходить перепечатки из зарубежных газет, однако вырос объем местных и колониальных новостей. Утомительные энциклопедические выдержки пошли под нож, а на их месте появились эссе, взятые из английских журналов (London Journal, Spectator, Tatler) или написанные Франклином и его друзьями (упомянутая статья о преимуществах бумажной валюты, например, нашла поклонников в высоких кабинетах). Появилось больше рекламы. В перенасыщенном информацией XXI веке это кажется невообразимым, но собственно новостей часто было немного (особенно когда река Делавэр замерзала и сообщения застревали во льдах вместе с кораблями), потому Франклин стал специалистом по импровизированному контенту и часто публиковал оригинальные работы: эссе, истории, а также — величайший из всех литературных жанров — вымышленные письма читателей.

В результате всего этого получилась мозаика, которая поначалу может показаться нестабильной. Европейские и американские новости соседствуют с выдержками из Ксенофонта и «Нравоучений Конфуция». Непристойные анекдоты, написанные Франклином, вдохновлявшимся «Декамероном» Боккаччо, стоят рядом с письмами читателей (многие из них тоже сочинял Франклин, прикрываясь различными псевдонимами). Первое важное газетное интервью — оно было взято в 1733 году у Эндрю Гамильтона, спикера Пенсильванской палаты представителей, — вышло вместе с псевдоновостями, от которых с треском рушатся наши современные границы допустимого, но которые в свое время были невероятно популярны («Нам сообщают, что на прошлой неделе один скрипач по фамилии Пайлс вместе женой плыл по реке Ньютаун-Крик, и их челнок перевернулся. Говорят, этот добрый человек рассудительно решил уберечь свою скрипку, а жене позволил пойти на дно»). В 1754 году в редакторской статье под заголовком «Разобщенное государство» напечатали первую в Америке политическую карикатуру, отстаивавшую союз тринадцати колоний с Великобританией в борьбе с французами и индейцами. Были шутки («Вечером в прошлую субботу на Маркет-стрит потеряли 40–50 шиллингов. Если нашедший принесет это напечатавшему данное объявление, который должен описать признаки, то получит 10 шиллингов награды»). Были сатирические наброски (об издателе-конкуренте: «Если мистер Брэдфорд желает по своему обыкновению позаимствовать статью-другую из нашей газеты — сколько угодно, однако призываем его не датировать свою газету предыдущим днем»). Едкие рассказы о священниках. Некрологи (вставки Франклина очень способствовали их утверждению и популяризации). Наконец, эссе Франклина, за которыми стояло все большее возмущение английским правлением (удручающие условия в английских тюрьмах, страдания ирландцев под гнетом «их скупых, алчных лендлордов»).

Звучит разнородно по теме и интонациям? Газета и была такой: в этом смысле она представала для Франклина с его массой всевозможных интересов идеальной формой выражения. Однако в качестве редактора он придал изданию связность, которая приняла облик озабоченности нравственным развитием общества. «Я считал свою газету еще одним средством для поучений», — писал он в «Автобиографии». Приверженность этой цели отразилась в эссе, часто уходивших корнями в основанный им клуб самоучек Junto, проповедовавших разум, гражданские добродетели, а также умеренность в духе «диалога Сократа, который доказывает, что при всем уме и способностях человека порочного нельзя назвать подлинно здравомыслящим». Pennsylvania Gazette была скорее светской и озабоченной возможностями и пользой ремесел, а еще она представляла собой собственно газету, и ее издатель все больше убеждался в важности прессы по части того, что он называл усердием к общественному благу. Под этим Франклин подразумевал воспитание просвещенных руководителей, наделенных чувством гражданственности, и в конце концов эти устремления привели его к успешной борьбе за независимость США (хотя к тому времени он, в сущности, уже перестал заниматься печатью).

Среди шумного многообразия газеты есть, впрочем, одна тема, которая современному читателю может показаться тревожащей и даже неожиданной, учитывая то, как глубоко она противоречит проповедям добродетели и верности свободе — важным, по убеждениям самого издателя. Речь о рекламе рабов, и Франклин здесь предстает своего рода брокером, а его печатня — местом для заключения соответствующих сделок. Недавно вышедшая работа историка Джордана Тейлора внесла большой вклад в раскрытие тесных связей между американской прессой XVIII века и трансатлантической работорговлей: они выражались в объявлениях о поиске беглых рабов и — автор делает здесь особый акцент — в тысячах объявлений о продаже рабов, а это «давало силу поработителям и укрепляло систему рабовладения». Франклин издавал свою газету 37 лет, в течение которых там появилось по меньшей мере 277 объявлений о продаже как минимум 308 человек (притом по осторожным подсчетам). Это было очень важное место для публикации подобных материалов — в частности, в 1740-х годах.

Во многих объявлениях потенциальным покупателям предлагается поговорить «с Б. Франклином и узнать подробности». Так, 17 февраля 1765 года в Pennsylvania Gazette вышло предложение купить «негра 22 лет, необычайно сильного и подвижного». «Любой желающий может посмотреть на него по запросу у печатающего данное объявление», — информирует текст, в духе капиталистической коммодификации лишая раба всякой личности. (Такая реклама обычно не сообщала ни о каких особенностях характеров, используя вместо этого жесткие категории: девушка, женщина, юноша, мальчик, парень, мужчина, девочка, ребенок. Подробности, как правило, сводились к возрасту, состоянию здоровья, полу и навыкам.)

Последняя фраза, призывающая читателей связаться с газетой, крайне важна. Эта стандартная формулировка однозначно делает издателя сопричастным. Франклин здесь предстает в роли посредника, который сводит друг с другом покупателя и продавца и смазывает колеса экономики работорговли: объявления служат неформальной заменой аукциона или торговой фирмы. Сила покупателя в этих актах торговли людьми проявляется четко. Очередное объявление из серии «спросите издателя» в Pennsylvania Gazette в 1733 году предлагает руками Франклина приобрести «очень привлекательную негритянку примерно 30 лет; сын около шести лет от роду <…> будет продан вместе с матерью или отдельно по желанию покупателя».

Конечно, подобными делами занимался не только Франклин. Самое раннее известное объявление на эту тему опубликовано в 1704 году в Boston News-Letter — первой долго выходившей газете британской Северной Америки, которую выпускал Джон Кэмпбелл и печатал Бартоломью Грин: «Почтмейстер Джон Кэмпбелл продает негритянку около 16 лет от роду, посмотреть ее можно у него дома рядом с таверной “Якорь”». Подобная практика продолжалась большую часть XVIII века и в Новой Англии и Пенсильвании, а пошла на убыль лишь к 1790-м годам, когда рабство постепенно запретили (окончательно трансатлантическая работорговля была признана вне закона в 1808 году). Джеймс Франклин в номере своей New-England Courant за 5 ноября 1722 года — юный Бенджамин еще там работает — прямо над сообщением о винах, роме и других крепких напитках объявляет: «Есть привлекательная негритянка на продажу. Спросить издателя». Франклин последует примеру и первым за пределами Бостона станет регулярно посредничать в работорговле через газету, и его коммерческий успех (ставший моральным падением) подтолкнет публиковать аналогичные объявления в Нью-Йорке, Балтиморе и Провиденсе. Впоследствии Франклин прославится как красноречивый и влиятельный аболиционист, но, как отмечает Тейлор, газеты британской Северной Америки, подобно Pennsylvania Gazette, могли одновременно писать о свободе, поддерживать революционную политику и республиканские идеалы и размещать объявления, подпитывающие рабскую экономику. Историк Эдмунд Морган называет это американским парадоксом, а Джордан Тейлор прямо заявляет, что «большую часть XVIII века издатель газеты — все равно что торговец рабами».

В первые годы Франклин стремился к почти тотальному контролю над своей газетой: он сам ее набирал, сам печатал на станке страницы или отдавал соответствующие поручения, сам собирал новости и рекламные объявления, писал оригинальные материалы, выдумывал письма возмущенных читателей, сам критиковал, высмеивал и вредил конкурентам и вообще выводил литературную сторону журналистики на новые высоты. Стремясь обеспечить широкое распространение издания, он в 1737 году добился для себя должности почтмейстера Филадельфии, сменив на этом посту Брэдфорда, который не позволял возницам экипажей доставлять газету Франклина за пределы штата. Со временем сеть связей с другими печатниками расширялась: Джеймс Паркер в Нью-Йорке (1742 год), его племянник Джеймс Паркер — младший в Ньюпорте (1747 год), Томас Смит на Антигуа (1748 год), Паркет и Холт в Нью-Хейвене (1754 год), — а деятельность Франклина стала менее прикладной и более управленческой. И все-таки правильно будет сказать, что Франклин создал газету, которая в уникальной для истории журналистики степени отражала личность редактора, хорошо это или плохо, даже когда ее содержимое варьировалось и плавало. Лео Лемей, самый дотошный биограф Франклина, удачно это выразил: «Наверное, нет в истории другой газеты, которая была бы такой смелой, развлекающей, литературной, юмористической, непристойной, интеллектуальной, политической, финансовой, научной, философской и остроумной, как Pennsylvania Gazette Франклина».

***

Третий вид публикаций, ставший сердцем успеха Франклина, тоже не похож на большие фолианты, каких можно было бы от него ожидать. Речь о серии альманахов Poor Richard. В этой области Франклин шел за запахом хороших продаж. Альманахи сжимали мир в миниатюру и вмещали, как выражался о своем состоянии Варрава из пьесы Кристофера Марло, «бесконечные богатства в маленькую комнатку». Эти дешевые, малоформатные, в высшей степени компактные книги снабжали читателей ежемесячным календарем, астрологическими и метеорологическими прогнозами, сведениями о ярмарках и междугородних поездках, историческими хронологиями, медицинскими советами, «зодиакальным человеком», показывающим влияние планет на разные части тела, и так далее. В Англии XVII века они представляли собой самый популярный вид печатных книг и продавались практически в неправдоподобном количестве. В 1666 году один только альманах Винсента Винга напечатали тиражом 43 000 экземпляров, а были еще альманахи Райдера (18 000), Сондерса (15 000), Галлена (12 000) и Эндрюса (10 000). Рынок был переполненный, бурный и очень доходный. Томас Нэш в 1596 году писал, что продажа альманахов — это «более легкие деньги, чем торговать элем и пирогами». Именно благодаря своей повсеместности альманахи оставались недолговечными. В конце года они быстро устаревали, после чего их обычно просто выбрасывали: коллекционирование «популярной культуры» в те времена еще не родилось. Как отмечает историк книги Юстас Бозанкет, «вся продукция многих авторов [английских альманахов] того периода исчезла. <…> О Джордже Уильямсе, докторе Хэрикоке, <…> Барнабе Гейнсфорте <…> [и] Томасе Стивенсе из Гента <…> мы знаем только по упоминанию их имен в лицензиях».

В 1732 году Франклин напечатал первое издание своего «Бедного Ричарда». Альманах на 1733 год можно было купить по 5 пенсов за штуку или 3 шиллинга и 6 пенсов за дюжину. Как гласила титульная страница, он содержал «фазы Луны, затмения, суждения о погоде, весеннее половодье, движения и взаимное расположение планет, восходы и закаты Солнца и Луны, длину дней, время приливов, ярмарки и памятные даты». Издание имело огромный коммерческий успех. Франклин пишет, что в колонии, где в 1730-х годах жило меньше 15 000 человек, он «ежегодно продавал почти 10 000 экземпляров» и что «едва ли есть во всей провинции место, где бы его не было». Альманах стал для него идеальной формой, позволявшей одним махом охватить массу тем (от падающих звезд в небе до растущих под ногами колосьев), в том числе поговорить о прикладной добродетели, основанной на христианстве. Альманах представлял очень характерное для Франклина сочетание больших продаж с прямолинейной скромностью: наличные шли в паре с домотканой манерностью.

Набитая информацией страница за май 1737 года: тут есть дни месяца и недели, положения планет, погода, церковный календарь, время прилива в Филадельфии, положения Луны, восходы и заходы Солнца. Среди всего этого Франклин втискивает пословицы, заполняя пробелы идеями бережливости и стремления к прибыли: «Нет лучше отношений, чем дружба с рассудительным и надежным человеком».

Чтобы просвещать читающую публику и приобщать ее к своим представлениям о добродетели, Франклин избрал самые дешевые книги. В последнем, 26-м, издании, выпуске «Бедного Ричарда» за 1758 год, который Франклин составил по дороге в Англию, собрано около сотни таких афоризмов. Они вплетены в речь отца Авраама («простой опрятный пожилой старик с белыми кудрями»). «Разглагольствования мудрого старца перед людьми, пришедшими на торги», — писал об этом сам автор. Произведение теперь известно как «Речь отца Авраама», «Путь к богатству» и по-французски «Поучения старого доброго Ришара»[54] и является чаще всего переиздаваемым текстом Франклина. До 1800 года вышло 36 новых изданий в Америке, 28 — на французском языке, 11 — на итальянском, 3 — на немецком. В Лондоне «Путь к богатству» публиковали в многочисленных журналах и в 1795 году его включили в качестве главы в невероятно популярное пособие для детей Анны Фишер «Приятный учитель»[55]. Сам Франклин знал об этой влиятельности и гордился ею. В «Автобиографии» он пишет:

Эту работу, снискавшую всеобщее одобрение, напечатали во всех газетах континента, издали в Британии в виде плаката, чтобы вешать дома, дважды перевели на французский. Священники и дворяне покупали ее в большом числе для бесплатного распространения среди своих бедных прихожан и арендаторов.

Вкус этой работы можно почувствовать в следующем фрагменте: Франклин сообщает, как подслушал речь некоего отца Авраама (персонажа Франклина), который делился мудростью, почерпнутой из альманаха «Бедный Ричард» (написанного Франклином).

Леность вызывает недуги и сокращает век как он есть. Леность, словно ржавчина, пожирает быстрее, чем труд истирает, ведь ключ, которым часто пользуются, всегда блестит, как говорит Бедный Ричард. Но коль любишь жизнь, не растрачивай время, ведь это вещество, из которого она состоит, как говорит Бедный Ричард. Насколько больше необходимого мы расходуем на сон! Забывая при этом, что спящая лиса не поймает дичи и что в могиле отоспимся, как говорит Бедный Ричард[56].

Народная мудрость здесь сводится к незамысловатой философии, согласно которой тяжелый труд, бережливость и умеренность ведут к материальным благам и духовному спасению. Так Франклин заявляет о своей вере в разум и капитализм («Люди — лучшие судьи моих достоинств, ведь они покупают мои работы»). Для читателя, по крайней мере для нас сегодня, его произведение спасают авторский юмор («Люди услышали эту доктрину, одобрили ее и тотчас же поступили наоборот») и саморефлексия («Его частые упоминания обо мне наверняка утомили бы кого угодно, но мое тщеславие было в полном восторге»).

***

Глубокая вовлеченность Франклина во все аспекты печатного ремесла прослеживается не только в списке изданных им книг, но и на более элементарном уровне. Он был связан с двумя материалами, без которых печатный текст невозможен, — шрифтом и бумагой.

Чтобы открыть типографию практически с нуля, нужно заказать массу шрифтов, а весят они очень много. (В «Автобиографии» Франклин хвастается, что, работая в Лондоне подмастерьем у Уоттса, он «таскал вверх и вниз по лестнице по две большие формы с шрифтом, а другие — всего одну, держа ее обеими руками».) В 1727 году в Америке соответствующего производства еще не было (местные печатники, как и английские, обычно полагались на импорт из Голландии), поэтому Франклин учитывает свой лондонский опыт и заказывает первую партию шрифтов в мастерской Томаса и Джона Джеймса на Бартоломью-клоуз в Лондоне, рядом с бюро Сэмюэла Палмера. На тот момент это была самая важная мастерская в стране. Вообще, шрифты массово отливали как минимум четыре мастера: лондонцы Гровер, Митчелл и Джеймс, а также Эндрюс в Оксфорде. Франклин лично наблюдал процесс производства шрифтов, когда был в Англии подмастерьем. Конец узкого пуансона вырезают и обрабатывают напильником, чтобы получилась рельефная буква. Потом его вдавливают в более мягкую медь и делают матрицу. Матрицу закрепляют в ручной пресс-форме, в вертикальную выемку сверху заливают расплавленный типографский сплав и, когда все застынет, вынимают готовый символ — литеру. Это занятие увлекло Франклина, и, работая у Кеймера, он сам разработал форму и матрицы, отлил первые в Северной Америке шрифты. Для новой типографии из мастерской Джеймса привезли примерно по 300 фунтов (более 130 кг) корпуса (10 пунктов), который был использован в «Бедном Ричарде», цицеро (12 пунктов) и миттеля (14 пунктов), а также около 100 фунтов (145 кг) двойного цицеро (22 пункта) для заголовков. К этому около 30 фунтов (14 кг) вопросительных знаков (хотя сам он не слишком терзался сомнениями) и различные орнаменты (для украшения, а не иллюстрации, — например, чтобы отметить конец главы), флероны (стилизованные листья и цветы, от старофранцузского floron — «цветок») и небольшое количество литер с планетарными знаками. В 1734 году к этому добавился готический корпус, которым набирали церковные праздники в альманахе и объявления на немецком языке в Pennsylvania Gazette.

Сплав для литья содержал 80% свинца, 7% олова и 13% сурьмы. Металл этот довольно мягкий, и от постоянного соприкосновения с руками, падений и бесчисленных вдавливаний в печатный пресс каждая литера обретает неповторимые приметы — например, волосную трещину на перекладине у «А» десятого кегля. О том, как шрифт «изнашивается от работы», мы можем судить по описи гарнитуры Кэзлона, составленной в 1766 году Джеймсом Паркером. Поводом стал роспуск товарищества Франклина и Холла, а сама опись дает нам удивительное ощущение сопричастности:

• 436 фунтов корпуса, изрядно поношен;

• 318 фунтов малого цицеро, почти изношен;

• 421 фунт цицеро, старый и сильно потрепанный;

• 334 фунта старого миттеля, годится только на металл;

• 223 фунта парангона, изрядно поношен;

• 158 фунтов двойного цицеро, довольно хорош;

• 91 фунт двойного миттеля, то же самое.

В этих описаниях чувствуется трудолюбие, толкавшее Франклина вперед, а еще благодаря конкретным изъянам получаются микроличности, по которым самые проницательные библиографы могут проследить отдельные буквы — не просто их типы, а определенные литеры — по отпечаткам в тексте. Благодаря такому подходу удалось связать с Франклином неподписанные печатные работы и уточнить его канон, а также узнать, как набор шрифта перемещался между разными печатнями. Цицеро и миттель, который Франклин купил в Лондоне у Джеймса, потом отправились в Ньюпорт к сестре Энн — вдове брата Франклина, Джеймса. Она пользовалась им еще в 1740-х годах. (Если хотите посмотреть, как из прозаического вроде бы перечисления издательской продукции рождается захватывающая наука, потратьте час на библиографическую статью Уильяма Миллера «Печатная деятельность Бенджамина Франклина в Филадельфии в 1728–1766 годах»[57]. Вас ждет глубокое погружение в прошлое.)

К 1737 году Франклину понадобилась новая партия шрифтов из Лондона. Всегда чувствуя, куда дует ветер, Франклин выбрал элегантный вариант, разработанный современным ему гравером и инструментальщиком Уильямом Кэзлоном. В 1738 году он заказывает цицеро и малое цицеро (11 пунктов), в 1739 году — корпус и цветы, в 1740 году — миттель и петит (8 пунктов), в 1741 году — двойной боргес (18 пунктов) и текст (20 пунктов). (В малом цицеро не хватало букв «p» и «u», из-за чего наборщики Франклина вплоть до 1739 года вынуждены были переворачивать «d» и «n».) Благодаря покровительству Франклина шрифты Кэзлона, к 1730 году уже приобретшего влияние в лондонских печатных кругах, вошли в употребление в американских колониях и примерно к 1750 году стали там доминировать. Для партнерских типографий, из которых постепенно складывается сеть, были закуплены те же шрифты. Постоянство позволяло не только поддерживать собственный стиль, но и делиться заказами: так, Франклин в Филадельфии и Паркер в Нью-Йорке в 1740-х и 1750-х годах совместно печатали некоторые выпуски альманаха. Ситуация, когда много печатников занимаются производством одной книги, была стандартной, и Франклин наблюдал ее в Лондоне у Палмера. Как отмечает историк книги Питер Сталлибрасс, согласно титульной странице, 15-е издание «Гимнов и духовных песен»[58] Исаака Уоттса напечатал Франклин в Филадельфии в 1741 году, хотя на самом деле над книгой работали Франклин в Филадельфии и Джеймс Паркер в Нью-Йорке, после чего листы были отправлены Чарльзу Гаррисону в Бостон, где их и переплели.

Франклин сохранил живой интерес к типографике и после 1748 года, когда его внимание переключилось на научные эксперименты и политику. В 1758 году он был среди подписчиков «Потерянного рая» Баскервилла и, как мы уже видели, вскоре после этого посетил его в Бирмингеме. Позже Франклин восторгался шрифтом, изготовленным семейством Фурнье, и использовал его в своей небольшой печатне в Пасси во Франции.

Франклин внес заметный вклад и в становление американской бумажной промышленности.

Бумагой и ее историей — очень глобальной — мы займемся в шестой главе. Пока же стоит отметить, что Филадельфии повезло с быстрыми реками и населением достаточно большим, чтобы поставлять горы тряпья, которые затем превращались в бумажные листы. Это процесс никогда не перестанет казаться каким-то волшебством: старые тряпки режут, бьют, замачивают в воде и превращают в массу. Ее помещают в ванну, куда затем рабочий (в Англии его называли «вэтмен») погружает раму с металлической сеткой. Потом раму вынимают, несколько секунд трясут слева направо и взад-вперед, чтобы вода стекла. Оставшийся тонкий слой прочно сплетенных волокон прессовщик сушит между войлочными прокладками из шерсти. Весь этот процесс — погрузить, вынуть, убрать жидкость — занимает около 20 секунд, и хорошо подготовленная пара рабочих может в день изготовить четыре стопы бумаги — почти 2000 листов.

В первые годы печатного бизнеса Франклина (примерно с 1728 по 1733 год) американская бумага при всей дешевизне считалась не вполне качественной. Коричневая подходила для оборачивания мыла, а грубую синеватую можно было куда-нибудь постелить, но ни та ни другая не годилась для печати правительственной прокламации, которая, по задумке Франклина, должна была попасться на глаза нужным людям. В связи с этим бумагу он закупал за границей, главным образом у торговцев, завозивших ее из Голландии через британских оптовиков. Местная бумажная промышленность вставала на ноги с 1730-х годов. Отчасти так проявлялась растущая уверенность американских предпринимателей, но не обошлось тут и без влияния Франклина, который с 1735 года стал регулярным покупателем их продукции. В 1734 году он публиковал в своей Pennsylvania Gazette объявление, предлагая «живые деньги за старое тряпье», а с 1742 по 1749 год продал Энтони Ньюхаузу 49 242 фунта (22 с лишним тонны) тряпок, а тот изготовил из них и продал Франклину сотни стопок бумаги, из которой тот напечатал банкноты провинции. Владельцы бумажных фабрик и лучшие мастера в этом деле были иммигрантами из Европы — Германии, Швейцарии, Нидерландов. Их умения оказались очень полезны зарождающейся американской бумажной отрасли. Первое производство основал в 1690 году на Пейпер-Милл-Ран, одном из притоков реки Уиссахикон-Крик, Уильям Риттенхаус. Уроженец Рурской области, он учился ремеслу в Голландии, потом вернулся в Германию подмастерьем и наконец в 1688 году уехал в Пенсильванию. Конкурент Франклина Эндрю Брэдфорд выкупил всю его продукцию для своих нужд, чем еще больше подтолкнул Франклина приобретать дорогую бумагу за границей.

С 1740-х годов Франклин покупал бумагу у немца Иоганна Конрада Шюца, приехавшего в Америку из Пфальца. На своей фабрике тот делал бумагу с водяным знаком в виде гербовой лилии и, специально для Франклина, с клеймом в виде инициалов BF. В 1752 году швейцарский мастер Якоб Хаги вступил во владение фабрикой Ньюхауза на реке Траут-Ран, и Франклин с Холлом с 1754 года начали использовать его продукцию с характерным водяным знаком IH.

По словам Уильяма Миллера, 1730-е годы были «младенчеством зарождающейся в Пенсильвании бумажной промышленности, о которой так заботился Франклин», а молодость отрасли приходилась на 1740-е годы. К 1750-м и 1760-м годам наступило взросление, а в XIX веке Филадельфия превратилась в главный центр этой индустрии. Гроссбухи Франклина показывают, что сам он тоже все больше полагался на американскую бумагу, а в 1788 году хвастался французскому другу Бриссо де Варвилю, что помог основать 18 бумажных фабрик.

***

Погружение Франклина в книжную культуру было таким всеобъемлющим, что он неоднократно воображал свою жизнь и даже собственное физическое «я» в виде печатной книги. В 1728 году молодой Франклин, как его английский единомышленник Джон Баскервилл, сочинил себе эпитафию, которую потом любил переписывать друзьям, — вечная страсть к саморекламе не покидала его даже в раздумьях о смерти.

Тело

Б. Франклина, печатника,

лежит здесь пищей для червей,

как обложка старой книги.

Ее страницы вырваны,

нет больше красивых букв и позолоты,

но работа не пропала целиком.

Он верит, что будет еще новое,

более совершенное издание,

исправленное и дополненное

автором.

Родился 6 января 1706 года,

Умер в 17…

Остроумие этих строк заключается отчасти в том, что они играют с невозможностью сочинить эпитафию самому себе. Франклин не способен завершить текст — вместо даты смерти пустота. (На его настоящей могильной плите написано просто BENJAMIN and DEBORAH FRANKLIN, 1790.) Однако текст важен еще и тем, что он вписывается в долгую традицию представлять человека в виде книги. Ранний пример этого можно найти на портрете кисти Джузеппе Арчимбольдо, — вероятно, на нем изображен гуманист и историк Вольфганг Лациус (1514–1565), — где физические черты сделаны из книг и их элементов или превращаются в таковые. Картина пугающе реалистична, ее элементы сцепляются между собой в кошмарное тело (особенно жуткими я нахожу волосы из раскрывшихся страниц). Даже если не интерпретировать его как книжную версию чудовища Франкенштейна, это по меньшей мере выглядит как доведение до крайности стремления к начитанности.

Творение Арчимбольдо производит эффект отчасти благодаря буквальному толкованию метафоры человека как книги; эта традиция вырастает из средневекового тропа о том, что распятие — хартия, в которой записано соглашение подарить человечеству вечное блаженство в обмен на любовь к Христу. Метафору блестяще развили и сделали светской многие писатели времен королевы Елизаветы I, которые перед лицом сравнительно недавнего господства печатной культуры напряженно и с воображением размышляли о том, что может означать книга. Мне очень нравится сонет Сэмюэла Дэниела из сборника «Делия» 1592 года, где рассказчик, горюя о несчастье в любви, превращает собственное лицо в трагическую книгу.

Джон Донн развивает метафору в другом направлении. В своей сладострастной поэме «Его любовнице, идущей в постель» он сравнивает раздевающуюся женщину с книжной обложкой и содержимым.

В прозаической «Медитации XVII» («Человек не остров…») Донн представляет смерть не как уничтожение книги (вырванную страницу), а скорее как ее перевод: «Все человечество — создание одного автора, оно есть единый том, и со смертью каждого из нас не вырывают из книги соответствующую главу, но переводят ее на другой язык, и перевод тот лучше оригинала»[59]. Тот же троп поддержан в произведениях Шекспира. «Его лицо, как лист заглавный книги, трагическую повесть предвещает»[60], — говорит Нортемберленд во второй части «Генриха IV». Леди Макбет бранит мужа и учит его лицемерию: «Мой тан, твое лицо подобно книге с недобрым смыслом», а выше сам Макбет говорит товарищам: «Друзья, ваш труд записан на том листке, который я вседневно читаю вновь»[61]. Шекспир, кажется, поражен темной глубиной этого тропа, возможностью показать, сравнивая человека с книгой, что жизнь пошла совершенно не так, как должна была. Удручающий библиографический приговор выносит себе перед смертью король Иоанн, которому не удалось оправдать ожидания и прожить величественным печатным фолиантом: «Я лишь рисунок, сделанный пером на лоскуте пергамента; я брошен в огонь и корчусь»[62].

Франклин в этой традиции предстает менее страдающим, как и следует ожидать от человека его проворности, эффективности и оптимистичной энергии. Книга для него — не образец терзаемого «я», а средство говорить об этом «я» в контексте совершенствования, исправления, пересмотра, расширения аудитории и влияния. Опыт работы печатником (Шекспир, Донн и Дэниел ничем подобным не занимались) позволяет с приятной конкретностью добавить в эпитафию новые библиографические образы (утраченное золочение, обещание исправлений и дополнений, типичное для титульных страниц).

Вообще говоря, эпитафия Франклина вписывается в более общую склонность его работ скользить между личностью и книгой. Мы видим это в технике ведения записной книжки, которую он, по собственному громкому заявлению, развивает «для морального совершенства». Чтобы отслеживать и исправлять пороки, он пользуется формой страницы.

Я завел себе небольшую книжку и выделил в ней по странице для каждой из добродетелей. Страницы я разлиновал красными чернилами на семь столбцов — по одному для каждого дня недели — и пометил их соответствующими дням буквами. Затем я пересек столбцы тринадцатью красными линиями, отмечая начало каждой из них первой буквой одной из добродетелей. Таким образом, в надлежащих местах я мог теперь маленькой черной точкой пометить любой изъян, который обнаружил при ближайшем рассмотрении, чтобы впредь сохранять верность этой добродетели.

Среди тринадцати добродетелей Франклина — сдержанность, тишина, порядок, бережливость, трудолюбие, чистоплотность и целомудрие. Рядом со скромностью он, явно не чувствуя иронию, добавляет: «Подражать Иисусу и Сократу».

Открыть записную книжку, отметить столбец и нацелиться жить без чернильного пятнышка, а значит, и без порока — таков был способ Франклина добиться «жизни без единого промаха в какое-либо время». Сначала он вел бумажный блокнот, потом перешел на пластинки из слоновой кости, чтобы проще было стирать и переписывать.

Таким образом я должен был (я надеялся) получить ободряющее удовольствие наблюдать на своих страницах успехи в достижении добродетелей, последовательно очищая линии от пятен до тех пор, пока, после многих подходов, не буду иметь счастье увидеть чистую книгу.

Благородно ли это? Мелочно? Прагматично? Наверное, все сразу. Образ Франклина, осознавшего собственную порочность и ставившего в своей маленькой таблице точку, довольно нелеп. Можно на мгновение понять Дэвида Герберта Лоренса, когда он, размышляя о другой стороне романтизма, с отвращением назвал сравнение хорошего человека с чистой книгой — и наоборот — худшей формой морального контроля эпохи Просвещения. Лоренс не выносил Франклина. «Бенджамин соорудил себе забор из колючей проволоки. Он составил список добродетелей и скакал рысью в этом загоне, как серая кляча», — писал он в 1924 году о таблицах.

Техника ведения заметок для нравственного совершенствования смешивает человека и книгу, и аналогичным образом «Автобиография» пронизана типографскими формулировками. Размышляя о глубочайшем удовлетворении, которое он испытывает от своей биографии, Франклин пишет: «Я не должен возражать против того, чтобы прожить жизнь также с самого ее начала, и просил бы авторов лишь о том, чтобы во втором издании они исправили некоторые недостатки первого». Франклин постоянно использует книжное слово erratum — и его множественное число errata — для описания своих ошибок и их последующего исправления, видя в собственной жизни некий эквивалент оплошностей, которые он допускал в качестве печатника. Вместо lie читать live. Вместо included — concluded. Франклин вообще много думал об ошибках. В 1730 году после опечатки в мартовском номере Pennsylvania Gazette (он набрал died вместо dined, из-за чего получилась фраза «после этого его превосходительство <…> изящно умерли у Понтака») он под псевдонимом «J. T.» напомнил читателям о нескольких других важных опечатках в истории, построив своего рода генеалогию недосмотров при наборе текста.

В одном издании Библии — там, где Давид говорит: «Славлю тебя, потому что я дивно устроен», — печатник пропустил последнюю букву слова, из-за чего Давид стал «дивно безумен»[63]. <…> В лондонской Библии 1631 года вместо «не прелюбодействуй» было сказано «прелюбодействуй», <…> а во всем тираже «Книги общей молитвы» печатник пропустил одну букву заупокойной службы, и получилось не «все мы будем преображены в одно мгновение», а «все мы будем повешены»[64].

Франклин брал профессиональные формулировки и описывал с их помощью самого себя. Решение бежать из типографии брата, где он работал подмастерьем, — это «одна из первых ошибок [errata — как в списке опечаток] моей жизни». Типично небрежное отношение к своей будущей жене Деборе Рид — еще один такой случай, исправленный в 1730 году женитьбой: «Тем самым я изгладил ту великую ошибку [erratum] так хорошо, как только мог».

***

Франклину 17 лет, и он плывет из Нью-Йорка в Филадельфию, чтобы стать там печатником. Он еще не знает (хотя, наверное, уже чувствует) масштаб того, чего ему предстоит достичь. Начинается сильный шторм. Ветер рвет паруса и гонит судно к Лонг-Айленду.

Голландец, который тоже плыл с нами, упал за борт. Он начал тонуть, я схватил его под водой за всклокоченные волосы и вытащил обратно. После окунания он немного протрезвел и пошел спать, перед тем вытащив из кармана книгу и пожелав, чтобы я ее просушил. Это оказались «Путешествия Пилигрима» давно любимого мной Баньяна на голландском, изящно напечатанные на качественной бумаге с медной гравировкой. Такого хорошего издания я никогда не видел на языке оригинала.

В «Автобиографии» книги как материальные объекты проявляют способность отвлекать внимание Франклина от чего угодно. Этот эпизод начался совершенно в традициях приключенческого романа, приправленного большой порцией ощущения Франклином собственного героизма, но быстро скатывается, согласно этим приоритетам, в библиографическое описание. Буквально можно услышать, как бедный голландец на четвереньках переводит дух, а Франклин тем временем тщательно рассматривает переплет.