Вы замечали, как живописна буква Y, сколь неисчислимы ее смыслы? Она как дерево, ее образуют соединение двух дорог и две сходящиеся реки. Голова осла и голова быка, бокал на ножке и лилия на стебельке, поднимающий руки нищий… Все это — буква Y.
Давайте от ножниц, клея и библейских коллажей Литл-Гиддинга 1630-х годов перенесемся на сто с небольшим лет вперед и заглянем в Бирмингем XVIII века, к одному прославленному типографу и издателю, а также к его супруге. По дороге мы заедем в Кембридж.
Если вы примете счастливое решение побывать в Комнате исторической печати Библиотеки Кембриджского университета — это минутах в двадцати пяти оживленной ходьбы от железнодорожной станции, — можете попросить показать вам семь коричневых деревянных ящиков, покрытых изнутри зеленым фетром и содержащих нечто, многим на первый взгляд кажущееся рядами пуль. Но это не пули. Это пуансоны Джона Баскервилла, сделанные по его рисункам резчиком Джоном Хэнди в середине XVIII столетия. Каждый из них длиной около 5 см и сверху имеет рельефные буквы в зеркальном отражении. Их функция заключается (точнее, заключалась, пока они не попали в библиотеку в качестве исторических артефактов) в том, чтобы делать матрицы. Твердая закаленная сталь пуансона легко входит в планки мягкой латуни или меди, имеющие около полутора дюймов в длину, и оставляет отпечаток буквы. Потом отливщик шрифта подрезает матрицу и закрывает ее в форму: она способна удержать жидкий типографский сплав из олова, свинца и сурьмы, его в нее льют ковшиком. «Шрифт отливают, держа в одной руке форму, которую можно очень быстро открывать и захлопывать», — писал шведский посетитель литейной Баскервилла в 1754 году. После затвердения и расширения сплава получалась отраженная слева направо буква. Буквы и символы отливали один за другим, а потом «отделывали» — обрабатывали до гладкой правильной формы. Полученными литерами, элементами шрифта, уже можно было наносить буквы краской на бумагу: a, t, p, s и так далее.
Технологию производства пуансонов хранили в строгой тайне и передавали шепотом от мастера к подмастерью. Когда Джозеф Моксон решил написать «Механические упражнения обо всем искусстве печати»[48] (книга вышла в 1683–1684 годах), великую похвалу печатному делу, скрытую под маской прикладного руководства, ему оставалось лишь пожаловаться на отчаянные и безуспешные поиски: «Ремесло вырезания букв берегут до такой степени, что я не сумел отыскать никого, кто учил бы ему. <…> Потому, в отличие от других занятий, я не могу описать обычную практику этих рабочих». Пуансоны в Комнате исторической печати в Кембридже были изготовлены в 1750-х годах в Бирмингеме, который в то время изобиловал специалистами в работе по металлу, в частности слесарями-замочниками. Пуансоны тяжелые и прохладные на ощупь. Сочетание веса и точности — они сужаются к зеркальному изображению буквы — напоминает нам о том, что в XV веке самые первые печатники, включая Гутенберга в Майнце и Николя Жансона в Венеции, изначально были мастерами работы по металлу и что печать, как и многие другие технологические новшества, возникла благодаря переходу квалифицированных рабочих в смежную специальность.
Пуансоны — не буквы, а источник букв, очень ранняя стадия любой печати. Можно вообразить, что в них сокрыты все книги, которые будут напечатаны этим алфавитом. «Вы знаете, Б[аскервилл] считает, будто все достоинство книги зависит от его букв», — писал поэт Уильям Шенстон (1714–1763).
Ящики помечены от руки: «40pt Italic 36pt Italic 28pt Rom. caps», «ITALICS English Pica Small pica Long primer Bourgeois Brevier Nonpareil», «60 & 48 pt Romans». Это язык типографики: курсивные (Italics) и прямые (Roman) буквы, размеры (кегли) в пунктах от самых маленьких до очень больших: нонпарель (6 пунктов, с французского «несравненный»), петит (8 пунктов, с французского «маленький»; английское brevier — от маленьких молитвенников-бревиариев); боргес (9 пунктов, название связывают с книгами средних размеров, со средним классом, а также с Жаном де Буржуа, который был печатником в Руане около 1500 года), корпус (10 пунктов, название связано с набранным им сводом гражданского права; английское primer — с разновидностью молитвенников), цицеро (12 пунктов, от набранного им трактата Цицерона «Об обязанностях»; английское pica, видимо, произошло от латинского названия церковного справочника) и так далее вплоть до очень больших кеглей в 28, 36, 48 и даже 60 пунктов.
Тем пуансонам пришлось поездить по свету. Когда Баскервилл в 1775 году умер, его жена Сара продала их за 3700 фунтов (сегодня это около 325 000 фунтов) французскому драматургу Бомарше — автору «Севильского цирюльника» и «Женитьбы Фигаро». Бомарше благодаря им напечатал прославленное 168-томное издание Вольтера. После этого пуансоны путешествовали по Франции подобно запыленному, загорелому герою плутовского романа, а потом на много лет, кажется, совершенно исчезли из виду. Они перешли семейству Дидо — печатникам, резчикам пуансонов и издателям, — а от них шрифтолитейному заводу Deberny et Peignot. Наконец, в 1953 году директор этого предприятия Шарль Пеньо с большой помпой, звоном бокалов и рукопожатиями послов и вице-канцлеров подарил их Кембриджскому университету, где Баскервилл с 1758 по 1766 год с пользой, но без финансового успеха трудился университетским печатником (сам он называл тот период оковами). Восхитившись щедростью Пеньо, покорившей Ла-Манш, давайте закроем глаза на то, что в наборе не хватает нескольких пуансонов и вообще нет матриц.
Итак, пуансоны лежали когда-то в руках Баскервилла и стали источником литер для книг, которые впоследствии, как писал историк Томас Маколей, «изумили всех библиотекарей Европы». Эти предметы не вполне позволяют нам перенестись обратно в 1750 год, однако сами они преодолели века, чтобы встретить нас сегодня, и кажется, что путешествие сквозь время оставило след на их прохладной и солидной тяжести.
Значимость Баскервилла можно описать вполне понятными словами. В книгопечатание он пришел поздно и выпустил первую книгу в возрасте около 50 лет. До этого карьерный путь его был извилистым, но не лишенным изобретательности: современник, бирмингемский историк Уильям Хаттон, называет его сыном гениальности, отмечая, впрочем, что он «не был обучен какой-либо профессии». Начинал Баскервилл учителем чистописания. Потом он стал одним из самых первых в английском Мидленде специалистов по джаппанингу — особой технике покрытия металлических изделий и мебели лаком или эмалью, позволяющей получить красивую черную или черепаховую поверхность, имитируя обожаемые публикой XVIII века предметы, которые привозила Британская Ост-Индийская компания. Баскервилл «ласкал добродетель, где бы ни находил ее» (снова Хаттон) и поэтому, опираясь на опыт декоративной работы с металлом и умение изящно писать, обратился к печати. Уже освоенные смежные навыки хорошо проявили себя в книгах, которые он создал.
Баскервилл достиг всестороннего библиографического совершенства. Его черная типографская краска сияла несравненно, потому что он подмешивал в нее сажу от ламп паяльщиков и стеклодувов, вдобавок она быстро сохла и позволяла сразу же печатать на обратной стороне листа. Бумага его была гладкой и сияющей благодаря секретной методике горячей прессовки. Баскервилл наслаждался этой тайной и, вероятно, разработал свой способ непосредственно на основе приемов лакировки. Он даже усовершенствовал механику печатного станка. Но центральное место среди его достижений занимает типографский дизайн: форма букв, которые он сам спроектировал и отлил, а также создание эстетики чистоты и простора, продолжающей определять книжное производство и в наши дни.
Книги, напечатанные Баскервиллом, — это классика, строгий канон и, по его собственному мнению, совершенно незаменимое собрание трудов: Вергилий, Гораций, Ювенал, Лукреций, Теренций, Ариосто, Библия, «Книга общей молитвы», Псалтирь Стернхолда и Хопкинса. К этому добавляются авторы XVII и XVIII века, в том числе Джозеф Аддисон, Уильям Конгрив, Роберт Додсли и Энтони Эшли-Купер, третий граф Шефтсбери.
Тома, идущие в мир, чтобы сообщить о дизайне Баскервилла, были встречены международным одобрением. Приехавший в Европу из Пенсильвании Бенджамин Франклин (1706–1790), еще один великий печатник-самоучка XVIII века, с которым мы познакомимся в следующей главе, в 1760 году посетил Баскервилла, купил у него свеженапечатанные книги и несколько лакированных изделий, а потом писал ему письма с вопросами об определенных качествах бумаги и методах печати. Вольтер (1694–1778) в 1771 году позволил Баскервиллу сделать набор образцовых страниц своих произведений и переписывался с ним. Французский типограф Пьер Симон Фурнье (1712–1768) считал курсив Баскервилла «лучшим, какой только можно найти в шрифтолитейных цехах Европы» и в 1766 году превозносил форму его букв в своем «Типографическом руководстве». Когда в 1768 году молодой Джамбаттиста Бодони (1740–1813) покинул Рим, именно книги Баскервилла потянули его в сторону Англии: впереди его ждали очень успешная карьера и разработка неприукрашенной современной типографики.
«Все, что проходило через пальцы Джона Баскервилла, несло живой отпечаток его личности», — писал Уильям Хаттон. Можно утверждать, что уже первая его книга, работа над которой заняла целых три года, стала величайшей. Когда она появилась в продаже по цене в 1 гинею за стопку непереплетенных листов, Баскервиллу был 51 год. (Мы все еще в той эпохе, когда многие читатели ходят с заказами к любимому переплетчику.) Сборником поэзии древнеримского поэта Вергилия он сразу обозначил себе область работы: это канонический, ученый латинский текст; толстый — почти 450 страниц — том в формате ин-кварто; крупный шрифт в 18 пунктов (парангон); литеры, недавно отлитые по указаниям Баскервилла. Все вместе разработано и произведено было так, чтобы книга дарила почти чудесное ощущение спокойствия.
На каждой странице — гармония и простота, которые создают ощущение пространства и воздушности. Никаких орнаментов. Никаких иллюстраций. Дело отчасти в мизанпаже (с французского mise-en-page — «помещать на страницу»), но еще это плод чистой печати, достигнутой тискальщиком Ричардом Мартином. Он применил нежный «поцелуйный» натиск. Минимальное давление литер стало возможно благодаря доработке Баскервиллом деревянного печатного станка. Он сделал тигель (пластину, которая прижимает бумагу к шрифту) и талер (плиту, на которой закреплен набранный текст) из латуни машинной обработки толщиной 2 см. Декель (раму, на которой располагают лист бумаги для печати и которая принимает давление тигля) он выполнил из гладкой велени, набитой тонкой тканью, так как слишком мягкая набивка давала чересчур глубокий оттиск.
Буквы на бумаге благодаря этим усовершенствованиям стали более чистыми, единообразными и четкими — «увлекающими, завершенными и соответствующими случаю», по словам лучшего знатока шрифтов Беатрис Уорд (1900–1969). Наверное, самое знаменитое определение типографики предложил Стэнли Морисон (1889–1967), который написал в 1930 году, что это «ремесло правильного распоряжения печатным материалом в соответствии с определенной целью, такого расположения букв, распределения пространства и управления шрифтом, которое способствует максимальному пониманию читателем текста». Кажется, это идеальное описание работы Баскервилла двумя веками ранее. Как раз перед тем как выпустить в свет свою редакцию Вергилия, он описывал неназванному другу труд и дисциплину, которые стоят за его элегантной книгой: «Я занимаюсь печатью и отливкой шрифта уже семь лет с более чем интенсивным вниманием, сильно напрягая глаза и ежедневно пользуясь микроскопом».
Сам я неоднократно видел экземпляры книг Баскервилла в разных библиотеках, но не встретил ни одной с постоянными рукописными замечаниями читателей. В них нет всех этих указующих рук — «маникул», закорючек, подчеркиваний, вычеркиваний, колких комментариев в одно слово («Нет!»), которые читатели любили добавлять, скажем, к печатной продукции Винкина де Ворда. Книги Баскервилла ожидают другого, более почтительного обращения. Они скользят по столетию так же, как ходил сам Баскервилл, — с высоко поднятой головой. «Хоть и сделанный из легкой древесины фрегата, двигался он торжественно, как линейный корабль», — писал о нем Хаттон.
«Вергилий» Баскервилла имеет позолоченный передний обрез. Бумага — гладкая и глянцевая, как атласная ткань. Благодаря гладкости для получения ровного оттиска требовалось меньшее давление, а значит, ряды букв на страницах становились чище и четче серии букв. Глянцевый эффект был следствием того, что листы быстро снимали со станка и клали между горячими медными пластинами, поэтому влажные еще чернила успевали впитаться и потускнеть. Первая половина книги напечатана на гладкой веленевой бумаге без водяных знаков, ее производили с помощью формы, покрытой сетью точнейших латунных проволочек, а не с параллельной проволокой, как в случае бумаги верже. Благодаря этому получалась крайне гладкая «тканая» поверхность, которая дополнительно усиливалась фирменной техникой печати. Баскервилл не изобрел веленевую бумагу. Вероятно, пальму первенства здесь — как минимум в контексте западного книгопроизводства — следует отдать фабриканту Джеймсу Уотмену (1702–1759) из Кента. Однако «Вергилий» 1757 года — самый ранний известный случай ее применения. Перечень подписчиков, пожелавших получить книгу после выхода в 1754 году образцового листа, растянулся на восемь страниц. Он содержит свыше пяти сотен имен, знаменитых и теперь уже неизвестных, от графа Честерфилда до П. Крампа, эсквайра из Ньюнэма в Глостершире. Бенджамин Франклин, вечно выискивающий библиографическое совершенство, приобрел шесть экземпляров; лондонский издатель и книготорговец Роберт Додсли — двадцать. Один экземпляр Баскервилл отправил Вольтеру.
Ощущение радикальной ясности сохраняется в издании «Потерянного рая» и «Возвращенного рая», вышедшем в 1758 году в формате ин-октаво (1500 экземпляров), а в 1759 году — в формате ин-кварто (700 экземпляров). С точки зрения продаж и переизданий это самая успешная книга Баскервилла. Перечень подписчиков на сей раз невероятно обширный («его светлость герцог Аргайл; преподобный мистер Томас Эддерли, школьный учитель из Нантуича; Эразм Дарвин, врач из Личфилда; мисс Хуберт, Вулстон»). В этой книге есть единственное написанное Баскервиллом предисловие, своего рода автобиография через призму шрифта, в которой переплетаются жизнь и создание литер и говорится о появлении страсти «к бумаге, букве, чернилам и мастерству». «Будучи давним поклонником красоты букв, я, сам того не осознавая, преисполнился желания внести вклад в их совершенствование», — пишет Баскервилл. Свою жизнь он характеризует как стремление «набирать шрифт в соответствии с тем, что мне представляется его истинной пропорцией». Что касается дебюта — «Вергилия», Баскервилл был движим стремлениями издавать важные книги, уже вошедшие в канон.
Я желаю печатать не многие книги, а только те из них, которые обладают значимостью, неотъемлемым достоинством или сложившейся репутацией и которые читателям может быть приятно увидеть в элегантном одеянии и приобрести за такую цену, что возместит невероятные заботы и издержки, неизбежные при их создании.
Книги Баскервилла не были призваны демократизировать печать, что можно сказать, например, о многих изданиях Винкина де Ворда. Они представляли собой дорогостоящие предметы, трудоемкие и близкие к идеалу. Навыки для их производства сформировались не сразу, и Баскервилл описывает, как постепенно оттачивалась техника. Его карьера вообще во многих отношениях является примером неспешного, терпеливого приращения. «Я медленно полз к совершенству», — писал он в 1752 году о своем печатном станке. Его автобиографическая виньетка в «Потерянном рае» сообщает:
Я потратил много лет и немалую часть своего состояния в попытках продвинуть вперед это искусство и должен признать, что мне приносит большое удовлетворение столь благосклонный прием, оказанный моему изданию «Вергилия». Улучшениям в производстве бумаги, цветах и стойкости краски, равно как и точности работы в целом, было уделено должное внимание.
Борьба за то, чтобы делать книги все лучше и лучше, — личный проект Баскервилла («Я поставил перед собой задачу добиться большей точности, чем все, что было до сих пор»), но взялся он за него отчасти из чувства национальной гордости в условиях зарождающейся английской традиции изготовления шрифтов. Баскервилл отмечает вклад шрифтолитейной мастерской Кэзлона, открытой в Лондоне около 1720 года Уильямом Кэзлоном (1692–1766), занимавшимся прежде гравировкой оружия, и считает это важной, хотя и не лишенной недостатков отправной точкой для английских букв («он оставил пространство для улучшения»). В конце предисловия Баскервилл делится желанием выпустить фолиант Библии «величайшей элегантности и правильности», который, как он надеется, «сможет принести немного славы английской печати».
В 1763 году Баскервилл действительно издал Библию. В то время он служил университетским печатником в Кембридже и был очень недоволен большой нагрузкой и недостаточным вознаграждением. Книга представляла собой огромный двухтомный фолиант, величественное и спокойное произведение печатного искусства. В ней проявился узнаваемый теперь стиль печатника: гладкая бумага, блестящая черная типографская краска, положенная такому труду просторность. Подписчикам она обошлась в 4 гинеи (4,2 фунта той эпохи или 400 современных): половину авансом, половину при получении. Всего напечатали 1250 экземпляров. Один из них теперь находится в Исследовательском центре Кэдбери в Бирмингемском университете. Прежде чем обрести этот дом, он принадлежал доктору Бенджамину Тиллетту Дэвису из Бирмингемского университета, до него — семейству Райлендов (экслибрис жившего в 1764–1843 годах Сэмюэла Райленда с его лозунгом «Не последний» вклеен на сделанной под мрамор внутренней обложке). До того, в конце XVIII века, Библия принадлежала Саре — супруге Джона Баскервилла. Напротив титульной страницы есть и ее экслибрис.
Каковы буквы Баскервилла? Чтобы лучше понять его стиль, нам придется сопоставить их с тем, что было раньше. Прагматик Баскервилл действовал последовательно, методом постоянных доработок, — его не назвать революционером, начинающим все с чистого листа. В качестве образца он взял шрифты Уильяма Кэзлона и его брата Сэмюэла, а те, в свою очередь, опирались на голландские формы букв, которые доминировали тогда в английской печати.
Шрифты Баскервилла, представленные на его листе-образце 1757 года, включали прямой шрифт четырех размеров и два курсивных. Интересно сравнить их с работой другого мастера — Николя Жансона. Этот французский гравер, печатник и разработчик шрифтов (1420–1480), которого часто считают создателем первого прямого латинского шрифта, выполнил в 1476 году венецианское издание «Естественной истории» Плиния Старшего. Этот печатный текст, которому предшествовала многовековая рукописная традиция, был удивительно украшен вручную.
Баскервилл увеличил контраст между тонкими и толстыми линиями, еще больше сузив тонкие, а также скорректировал центральную ось закругленных букв, сделав их более вертикальными. Буквы получились стройнее и прямее. Изогнутые линии стали более гладкими и округлыми, а открытая «e» начала контрастировать с более узкой «s». В целом буквы приобрели более упорядоченный вид. Засечки — маленькие штрихи, которые завершают линию, — стали более горизонтальными, клиновидными и острыми. Хвостик «Q» в верхнем регистре, ставший типографской подписью Баскервилла, экстравагантно тянется за пределы тела буквы с переменной толщиной и напоминает разворачивающуюся ленту.
Строчная «g» тоже примечательна. Свисающее справа ушко открытой чашей напоминает о быстром движении пера в умелой руке.
Парижский разработчик шрифтов Пьер Симон Фурнье называл буквы Баскервилла подлинными шедеврами четкости, и можно было бы провести связь между этим чистым леттерингом и культурой рационализма и неоклассицизма, возникшей в эпоху Просвещения в конце XVIII века. Буквы Баскервилла порождали ясность, а не затуманивали текст; уверенно передавали потомкам важные литературные труды. Можно также обратить внимание на парадокс шрифта: прекрасные, восхитительные, технически примечательные печатные буквы одновременно стремятся к некоей невидимости, чтобы выразить смысл текста, не привлекая к себе внимание. Беатрис Уорд в 1932 году писала, что типографика достигает успеха, когда мы перестаем ее замечать, и лишь «безобразная типографика никогда себя не стирает». Буквы Баскервилла соответствуют этим критериям. Они стоят на границе видимости и незаметности: при всей художественности формы они стремятся ясно выразить смысл и подобны — согласно знаменитой аналогии Уорд — кристально чистому бокалу. Историки, занимающиеся типографикой, часто считают шрифты Баскервилла переходными в том смысле, что они демонстрируют движение от более тяжелых букв Кэзлона и ранних «старостильных» шрифтов XV и XVI века, названных в честь поэта Пьетро Бембо и французского пуансониста Клода Гарамона, к «модерновой» утонченности, связанной с именем Джамбаттисты Бодони (1740–1813) и французскими шрифтами Фирмена Дидо (1764–1836). Все это может показаться слишком большими требованиями к маленькой букве, но даже в приведенных выше образцах вы, вероятно, сразу чувствуете простор, регулярность, уверенное спокойствие, созданные Баскервиллом.
Формы букв возникли и благодаря тому, что Баскервилл много лет учил детей, юношей, девушек чисто писать от руки. «Когда тщательно вырисовываешь буквы пером, — отмечает Уорд, — и достаточно интересуешься тем, почему одна из них выглядит правильно, а другая нет, формы шрифта всегда будут для тебя реальными и живыми». В 20 лет Баскервилл, видимо, преподавал письмо и счетоводство в классической средней школе в Бирмингеме и к 1737 году, по данным Хаттона, открыл там собственную школу в районе Булл-ринг. До нас дошел ранний образец его письменного мастерства: несколько вырезанных в камне надписей размером 22 × 27 см, что-то вроде прочной версии рекламного щита или гигантской визитной карточки. Плиты хранятся сегодня в Бирмингемской библиотеке.
В верхней части плиты Баскервилл демонстрирует нам свои формы букв фрактурой (разновидностью готического письма), затем на второй строке — строчным прямым шрифтом и двумя заглавными буквами, затем слово by шрифтом рондо с росчерками, затем свое имя древнеанглийским готическим шрифтом и, наконец, титул учителя чистописания наклонными заглавными буквами. Читавшему стоило выбирать внимательно: какой-то из этих вариантов мог столетиями потом красоваться на его могиле. Плита напоминает страницы популярных печатных руководств с образцами элегантных рукописных букв, Баскервилл наверняка изучал эти тетради. Как недавно доказал Юэн Клейтон, высеченные в камне буквы (например, чудесная, цветущая «S» в слове Stones) имеют особенную связь с некоторыми формами из книги 1714 года «Часть вторая. Естественное письмо. <…> Собрание восхитительных фантазий и дизайнов, <…> составляющих полное руководство по каллиграфии»[49] авторства Джорджа Шелли.
При всей международной славе печатный успех Баскервилла был порождением его локального мира. Он родился в Бирмингеме, в XVIII веке переживавшем всплеск предпринимательской энергии. За «Мидлендским Просвещением» стояла группа чрезвычайно одаренных людей, которые, по словам одного из современных историков этого города, «олицетворяли атмосферу оптимизма, неудержимой любознательности и материального процветания». Целеустремленный промышленник Мэттью Болтон (1728–1809) застроил тринадцать акров в Сохо на Хэндсуорт-Хит мельницами, мастерскими и жильем для сотен рабочих, проявив такой напор в духе Палладио, что посетителям это место напоминало скорее загородную резиденцию аристократа с ландшафтными садами, вольером для птиц, зверинцем и чайными комнатами. Именно в доме Болтона в Сохо собиралось на ужины и разнообразные дискуссии Лунное общество, названное так потому, что его встречи проходили в полнолуние и можно было вернуться домой при свете луны. Смесь рациональной философии, деловых связей и больших порций крепленого вина стала важнейшим катализатором, превратившим Бирмингем из провинциального городка в двигатель промышленности. Среди «лунатиков» были ученые, промышленники и интеллектуалы, чьи имена и сегодня звучат знакомо: врач, поэт и атеист Эразм Дарвин (1731–1802), химик и теолог Джозеф Пристли (1733–1804), изобретатель Джеймс Уатт (1736–1819), гончар и промышленник Джозайя Уэджвуд (1730–1795), а также Сэмюэл Гальтон — младший (1753–1832), который без какого-либо чувства противоречия сочетал в себе призвания к квакерству и производству оружия. В своих истоках это общество было выражением дружбы и средством укрепления деловых связей, но вскоре в нем стали видеть заявление об определенной культуре — культуре оппозиционной, городской, вольнодумной, научной, ищущей прибыли, политически прогрессивной, франкофильской и даже сочувствующей отдельным аспектам Французской революции (кроме Террора), а также приверженной рационализму, который имел потенциал пробиться сквозь общепринятые убеждения и практики уверенно и даже со своего рода презрительностью. Пренебрежение Баскервилла к иррациональности во всех ее проявлениях, от традиционных церковных церемоний до плохо проведенных сделок, делало его естественным союзником этого общества. Он не числился среди важнейших его членов, но вращался в той среде.
Бирмингем, который охватил дух предпринимательской экспансии, среди всего прочего имел очень квалифицированных работников по металлу и пережил всплеск производства легких металлических товаров. В 1772 году Мэттью Бултон выразил на бумаге атмосферу бурлящей там деятельности.
Табакерки, ящички для инструментов и зубочисток, позолоченные, стеклянные и стальные безделушки, коробочки с серебряной филигранью, емкости для иголок и так далее. Всевозможные эмалированные товары: чайнички, кружки, чашки, кофейники, сливочники, подсвечники, соусницы, супницы и тому подобное. Покрытые бронзой, эмалированные и луженые внутри чайники и чайнички, соусницы, сковородочки для поджаривания сыра, и прочее, и прочее, и прочее.
Недавно появившиеся среди всего этого жужжащего «и так далее и тому подобное» печать и производство книг стали одним из аспектов развития Бирмингема. Закон о лицензировании 1662 года ограничил число и допустимое расположение печатных мастерских. Разрешение работать получили по новым правилам только некоторые официальные печатники в Лондоне, университетские печатники в Оксфорде и Кембридже, а также печатники Йорка под контролем местного архиепископа. Это была попытка укрепить власть короны после травм, нанесенных гражданской войной, задушить и канализировать энергию печатного слова. Однако уже в 1695 году закон перестал действовать, а примерно к 1750 году большинство провинциальных городков в стране обзавелись собственными печатниками. В Бирмингеме история печати началась, кажется, в 1712 году с Мэтью Ануина.
Разворот Баскервилла к печатному делу произошел около 1750 года, как только это ремесло заняло надлежащее место на национальном уровне. Желание печатать определялось его предыдущей работой в качестве учителя каллиграфии и производителя лакированных изделий, а также в целом предпринимательской культурой Бирмингема. В то же время последующий расцвет был, вероятно, связан и с другими, более конкретными событиями.
Первым таким событием стала статья «Искусство резки, литья и подготовки литер для печати с аккуратным изображением шрифтолитейной мастерской»[50], напечатанная в июле 1750 года в Universal Magazine. Этот журнал, как гласила полоса на обложке, задумывался как «поучительный и развлекательный для дворян, торговцев, фермеров и ремесленников». Многое в статье было сжатым изложением сведений, собранных Джозефом Моксоном в «Механических упражнениях», однако там имелось и практическое руководство по основам изготовления шрифта для широкой публики: как рисовать буквы, вырезать пуансоны, выбивать и выравнивать матрицы, готовить типографский сплав, отливать литеры. Как и многие другие аспекты книжного производства, методы изготовления шрифта не слишком менялись с середины XV века до середины XIX века. Баскервилл быстро читал и впитывал знания с жаждой самоучки. Он узнал, что для гравировки пуансонов нужны «молотки и напильники всех сортов», причем такие, какими «пользуются часовых дел мастера». Он узнал, что для проектирования букв необходимо освоить искусство углов, а расплавленный металл, который вливают в форму, состоит из свинца, укрепленного добавкой железных гвоздей и примесью сурьмы. Все это надо положить в железную ступу, взбить, растопить в очаге, а затем черпаком перелить в железный чан. Он примет к сведению, что «работник обычно отливает в день около 3000 литер». Он привыкнет к человеческому языку шрифта: «лицо» буквы смотрит на «голову» с «бородкой» или «шейкой», а под ними есть «спинка», «живот», «тело».
Баскервилл будет изучать по гравюре устройство мастерской Уильяма Кэзлона: четыре литейщика стоят слева, посередине мальчики отламывают от вынутых из формы литер «струи» и «прорывы» металла и шлифуют их. Он заметит большие устройства по левую и правую сторону от стола: это формы, но увеличенные на порядок, чтобы с гордостью продемонстрировать всю замысловатость и возвыситься до аллегории технического прогресса.
Примерно в то время, когда Баскервилл, судя по всему, читал эту статью, произошло второе важнейшее событие. В его жизни появилась Сара Ивз. Она стала совершенно необходимым катализатором его печатной карьеры: без нее Баскервилл не достиг бы таких успехов и процветания. Долгое время Сара не была похожа на кандидатку в жены и делового партнера. Урожденная Сара Растон из Эстона близ Бирмингема, в 1724 году в возрасте всего 16 лет она вышла замуж за Ричарда Ивза из Ярдли и родила в браке трех мальчиков и двух девочек: Роберта, Джона, Ричарда, Сару и Мэри. Вскоре, во многом из-за козней и лжи мужа, семья дала трещину. Ричард Ивз оказался преступником. Он подделал завещание своего брата Роберта: тот якобы решил передать все имущество «любящему брату». В 1743 году, испугавшись, что подлог, за который полагалась казнь через повешение, обнаружится, он бросил Сару и бежал в Америку, оставив ее оплакивать их недавно умершего сына Роберта. Потом он на 19 лет пропадает из исторической записи — его деятельность в Америке, предположительно незаконная, нам неизвестна. Вновь появится в Бирмингеме он только в 1762 году, попытается завладеть семейными землями и потерпит неудачу.
С 1750 по 1764 год Сара, а также четыре ее выживших ребенка делят с Баскервиллом Изи-Хилл — его внушительный дом с садом. Ее называли домохозяйкой, но все, кажется, понимали, что она — его жена во всех смыслах, кроме юридического. Пожениться они не могли до тех пор, пока ее муж вел жизнь где-то в Америке. Иногда комментарии на этот счет были весьма нелестные. Уильям Шенстон, например, запустил про Баскервилла стишки-сплетни, но Сара повидала в жизни столько, что ухмылки поэта едва ли могли ее задеть. О Саре стали говорить как о миссис Баскервилл за несколько лет до официального брака, который состоялся в июне 1764 года (Ричард скончался месяцем ранее). Супругам на тот момент было 56 и 57 лет. К детям Сары Баскервилл относился как к собственным: Джона он называл старшим сыном и выбранным преемником и тяжело переживал его смерть в 1763 году.
Эксперименты Баскервилла с печатью начались около 1750 года, как раз когда Сара с детьми переехала к нему. Этот шаг, двусмысленный и неодобряемый окружающими, с точки зрения самой пары был правильным и очевидным. Джон начал работать с новым энтузиазмом. Сара высвободила его воображение: он и раньше говорил, что у него на уме, но рядом с ней получил возможность высказывать даже самые сокровенные мысли. В предисловии к «Потерянному раю» Баскервилл пишет: «Из нескольких механических искусств, которые привлекли мое внимание, ни одно я не преследовал с такой неуклонностью и наслаждением, как литье букв». Но ведь неуклонность и наслаждение могут появиться лишь в способствующей этому обстановке.
Сара подарила ему не только эмоциональную стабильность. За годы, проведенные с Баскервиллом, она достигла определенного уровня мастерства в печатном деле и после его смерти в 1775 году выпустила два новых издания произведений, напечатанных ранее мужем, — отчасти чтобы почтить его, а отчасти чтобы проявить собственное умение. Первая книга, вышедшая в 1775 году, — «Введение в науку о медалях»[51] Дэвида Дженнингса, ин-октаво с передними срезами под мрамор, которое продавал во дворе церкви Святого Павла знаменитый лондонский книготорговец и радикал Джозеф Джонсон. Вторая книга, опубликованная в 1777 году, — произведения Горация на латыни в формате дуодецимо. Обе демонстрируют немалые умения и уверенность, а значит, Сара успела провести с мужем много времени у печатного станка. Историки часто отмечают, что вдовы печатников иногда наследовали мастерские и с некоторым опозданием приобретали навыки в этом деле, однако Сара явно была активно вовлечена в книжное производство еще при жизни супруга. Недавно один выдающийся историк дизайна заявил, будто бы «Сара Ивз может претендовать на славу, кажется, только благодаря своей роли в скандальной личной жизни Баскервилла». Но это утверждение неуместно, ошибочно и само по себе скандально.
Еще более активно и непосредственно Сара способствовала успеху Баскервилла-лакировщика. Мы не знаем, как именно он освоил это ремесло, однако его следует признать одним из первых представителей отрасли, которая около 200 лет играла важнейшую роль в Бирмингеме и Вулвергемптоне. В 1742 году Баскервилл подал заявку на патент на производство «идеально точных и ровных» металлоизделий, в том числе чайных подносов и других предметов быта.
Я предлагаю покрывать их японским или обычным лаком, <…> чтобы получить изящный, светящийся цвет красного дерева, черный цвет, который никак не хуже самых совершенных индийских товаров, или имитацию черепахового панциря, который намного превосходит саму природу как цветом, так и твердостью, и каждый цвет я предлагаю подвергнуть самой совершенной полировке, чья красота, если не будет приложено насилие, не померкнет и через несколько веков.
Успехи принесли Баскервиллу достаточно денег, чтобы купить Изи-Хилл — восемь акров земли к северо-востоку от Бирмингема. Он выстроил там дом с элегантной лестницей из красного дерева, которая вела в галерею, где из окон посетители могли смотреть на сады и виднеющиеся за деревьями мастерские и склады. Он жил там до самой смерти. По Бирмингему Баскервилл ездил в собственном экипаже, запряженном четверкой лошадей. Боковые панели были лакированные (Уильям Хаттон называл это «образчиком ремесла» хозяина). Даже на склоне лет Баскервилл «сохранял следы исключительной мужской красоты и обожал украшать [себя] золотыми галунами». Что-то от Винкина де Ворда, что-то от Либераче.
Посетители отмечали центральную роль Сары в обеих упомянутых сторонах дела Баскервилла. В 1766 году Изи-Хилл посетили лорд и леди Шелберн. Пока мужья беседовали о книгах, Сара устроила гостье экскурсию по лакировочным мастерским. «Этим делом она главным образом занималась», — писала потом в своем дневнике леди Шелберн. Стараниями Сары производство с 1754 по 1767 год расширилось: свидетельством тому целых девять новых подмастерьев — больше, чем у любого конкурента. Это было крайне важно. Во-первых, именно прибыли от продажи лакированных изделий позволили полному энтузиазма, но неопытному еще Баскервиллу в 1750-х годах сделать первые шаги в печати. Во-вторых, годы усовершенствования металлообработки и смешивания лаков дали ему знания, пригодившиеся в литье шрифтов и изготовлении типографской краски. Как недавно заметила Ивонна Джонс, Баскервилл добавлял в лак, в частности, ламповую сажу, льняное масло и янтарную канифоль. Это те же самые компоненты, которые в 1825 году печатник Томас Керсон Хэнсард, по собственному утверждению, обнаружил в секретном рецепте типографской краски Баскервилла.
В начале XX века шрифт Баскервилла, созданный в XVIII веке, был выкуплен лондонским отделением Lanston Monotype Corporation и после периода относительной безвестности приобрел невероятную популярность. Сердцем этой компании был монотип — запатентованная в 1885 году машина литья шрифтов новым, механизированным способом, чем-то напоминавшая иллюстрации Хита Робинсона. Пользователь печатал нужный текст на устрашающей пишущей машинке, приводимой в движение сжатым воздухом. Она перфорировала бумагу на катушке, а ту в свою очередь считывал похожий на пианолу механизм, который и отливал из горячего сплава литеры.
С монотипом конкурировал линотип — машина, которая отливала сразу целые строки, — однако одиночные буквы, полученные первой технологией, позволяли проще исправлять ошибки. В обоих случаях достигалась экономия труда и пространства: в традиционной типографии литеры после набора следовало кропотливо раскладывать обратно по ячейкам шрифтовой кассы для повторного использования, а в случае монотипа достаточно было их просто расплавить все вместе.
Для продвижения новой технологии типографский консультант компании Стэнли Морисон возродил ряд исторических гарнитур, в том числе Garamond, Bembo, Poliphilus, Bell и Fournier, а главное — Baskerville. Граверы-пуансонисты Баскервилла в свое время вырезали 17 кеглей, немного отличавшихся пропорциями, однако для шрифта 1923 года за основу был взят парангон (18 пунктов), каким Баскервилл в 1772 году набрал «Комедии» Теренция и Библию (он писал тогда, что этот размер «рассчитан на человека, которому уже нужны очки, но который еще стыдится надевать их в церкви»). После переработки буквы стали немного чище, тоньше и современнее оригинала, и Baskerville быстро завоевал популярность и влиятельность. Как писала в 1927 году Беатрис Уорд, его «постоянство было достигнуто лишь благодаря новому открытию». В 1924 году серию шрифтов Monotype приобрело издательство Cambridge University Press. Одной из первых книг, набранных шрифтом Monotype Baskerville, стали «Дневники Т. Дж. Кобден-Сандерсона», изданные в 1926 году, — подробно на эту тему говорится в девятой главе. По словам самого Морисона, «можно уверенно предсказать, <…> что его [Баскервилла] дизайн сохранит завоеванные позиции и останется одним из полудюжины стандартных гарнитур для книжной и акцидентной печати во всем мире». Когда в следующий раз будете писать что-нибудь в текстовом редакторе, выберите шрифт Baskerville и представьте улыбки на призрачных лицах Джона и Сары.
Баскервилл продолжил жить и приобрел современный импульс. Но жива и Сара. В 1996 году дизайнер шрифтов, американка словацкого происхождения Зузана Личко (родилась в 1961 году) разработала гарнитуру Mrs Eaves — цифровую, не металлическую (точку после Mrs она убрала, чтобы получить авторские права на название). Выпустила ее компания Emigre, которой руководит Зузана с мужем, — правда, экипажа с лакированными боковыми панелями у них нет. По сравнению с Baskerville этот шрифт меньше и тяжелее, с более широкими символами и толстыми засечками. Ниже контраст в толщине и тонкости между основными и выносными линиями, за который критиковали Baskerville. Между двумя шрифтами при этом очень много общего, особенно начертание буквы «g» нижнего регистра и знаменитой заглавной «Q». «В нем есть правильная доля традиции и нотка новизны. Шрифт получился достаточно знакомый, чтобы казаться дружелюбным, и тем не менее достаточно незнакомый, чтобы быть интересным», — рассказывала Личко в интервью 2002 года. По словам историка дизайна Пола Шоу, Mrs Eaves «обладает тихой силой, он очень хорошо читается <…> и лишен суетливости». Благодаря относительно широким пропорциям гарнитура приобрела популярность в заголовках и аннотациях на обложках. Она делает текст заметным и тем самым достигает эффекта замедления чтения. В настоящее время его используют на WordPress, в названиях книг из серии Penguin Classics и еще для уймы продуктов, среди которых — обложки альбомов рок-групп Radiohead и Coldplay и бутылки пино-нуар.
Чтобы закончить эту главу, представим еще одну сцену.
1821 год. Совсем недавно состоялась коронация Георга IV и вышел первый номер газеты Manchester Guardian. Мы входим в скобяную лавку на Кембридж-стрит в Бирмингеме. Вывеска над дверью гласит: Messrs Gibson & Sons. Мистер Гибсон — высокий, сутулый, но явно лукавый господин — лично ведет нас через торговый зал в заднюю комнату. Свет вокруг приглушенный, мерцают свечи. На столе в центре стоит свинцовый гроб. Гибсон берет с каждого по 6 пенсов, сует монеты в карман пиджака и открывает крышку. Судя по быстроте движений, он проделывал эту процедуру уже много раз. «Ближе, ближе», — шепчет он. Мы заглядываем, поначалу нервничая, но вскоре с большей уверенностью. Внутри лежит труп, обернутый в белый льняной саван. На его груди — лавровая ветвь, так хорошо сохранившаяся, будто ее положили туда на прошлой неделе. Человек, впрочем, 46 лет как мертв. Глаз уже нет, но кожа, брови и зубы по-прежнему немного напоминают о мужском лице. Запах отвратителен: резкая, гнилостная вонь. Через 15 секунд Гибсон закрывает крышку. «Величайший печатник Европы, — заявляет он. — Приходите на следующей неделе, посмотрите еще раз».
Труп Баскервилла, как и его пуансоны, после смерти получил не достойное спокойствие, а путешествия и скитания. В завещании 1773 года Баскервилл поручил жене обеспечить захоронение тела «в коническом здании в моих собственных владениях, которое до сих пор используется как мельница». Этим требованием он выразил свое «сердечное презрение ко всем суевериям» и, в частности, «фарсу освященной земли».
Баскервилл верил, что к хорошей и праведной жизни человека толкает именно рациональная смертность, а не «какие-то абсурдные доктрины и тайны, о которых <…> невежественные и фанатичные люди <…> имеют не больше понятия, чем лошадь». Эта убежденность проявляется в его эпитафии — ее он, как и Бенджамин Франклин (о нем совсем скоро, в следующей главе), сочинил сам и приказал высечь на своем коническом склепе.
Прохожий!
Неосвященной земле под этим конусом
поручил предать свое тело земле друг человеческих свобод.
Пусть же пример этот поможет тебе освободить разум
от пустых страхов суеверия и порочных искусств священства.
Впоследствии имение было куплено Джоном Райлендом (1726–1814), а коническое здание, видимо, разрушено. Возможно, это произошло во время беспорядков 1791 года, когда толпа религиозных фанатиков, целенаправленно искавшая все связанное с вольнодумцами-франкофилами, напала на бывшее имение Баскервилла и сожгла его. Может, это случилось позднее, при строительстве каналов вокруг того участка. В 1820 году рабочие, добывавшие гравий, наткнулись на что-то свинцовое и обнаружили гроб. В 1821 году его перевезли в скобяную лавку мистера Гибсона и сыновей. Но и теперь Баскервилл не обрел покоя. В 1829 году гроб переместили в лавку сантехнических и стекольных товаров на Монмут-стрит, там его жуткий лик увидел и зарисовал 19-летний Томас Андервуд. После этого местонахождение трупа оставалось неизвестным. В 1893 году старосты Церкви Христа заметили необозначенный склеп, вынули оттуда гроб и вскрыли его в присутствии собравшихся высокопоставленных лиц. Сбоку металлическими печатными буквами было написано Baskerville. Четыре года спустя, в 1897 году, Церковь Христа решили снести, и тело Баскервилла снова переехало, на этот раз в подземный склеп на англиканском кладбище на Уорстон-лейн.
Баскервилл, который восстал против косных традиций церкви, оказался в итоге в совершенно не подходящем ему месте. Впрочем, он не знал покоя ни при жизни, ни после смерти, и можно подозревать, что его странствия еще не окончились.