Когда было провозглашено, что библиотека объемлет все книги, первым ощущением была безудержная радость[70].

Давайте начнем эту главу с празднества.

В понедельник 17 декабря 1860 года в Лондоне больше всего говорили не о каком-нибудь событии в закрытом клубе для джентльменов на Сент-Джеймс-стрит, не об освещенном свечами приеме для особ, приближенных ко двору, а о библиотеке. В доме 30–34 по Нью-Оксфорд-стрит состоялось торжественное открытие нового большого зала Отборной библиотеки Муди. Как писала Illustrated London News, Чарльз Эдвард Муди, 42 года, и его жена Мэри «приняли множество друзей из литературных и художественных кругов», среди которых были «достопочтенный мистер Тук, преподобный доктор Камминг и сэр Л. Макклинток» и другие «представители литературы, науки и искусства всякого рода». Толпа гудела разговорами о книгах. Это были не просто светские беседы — царило ощущение, что рождается нечто новое. Рукописный перечень «принятых приглашений» хранится сегодня вместе с множеством бумаг Муди в Библиотеке редких книг и манускриптов Иллинойсского университета в Урбане-Шампейне и производит впечатление восторга и тщательного планирования одновременно.

Всего пришло 530 гостей.

Некоторые имена нам знакомы: Джордж Крукшанк — иллюстратор Диккенса; Джордж Генри Льюис — философ, критик и партнер Джорджа Элиота; Ричард Монктон Милнз — поэт и социальный реформатор. Наконец, издатель Чарльз Найт и писатель Энтони Троллоп, который назвал ужин «большой вечеринкой Муди». Новый круглый зал, выстроенный в стиле неоклассицизма, имел 14 м в высоту и был украшен лепниной, белыми ионическими колоннами и галереей. Архитектор Уильям Трихерн хотел спроектировать эхо, характерное для купола читального зала в Британском музее, расположенном менее чем в пяти минутах ходьбы, и таким образом намекнуть на величественные корни учреждения и этого нового здания. В нишах установили статуи Оливера Кромвеля (естественный выбор для инакомыслящего Муди), Танкреда и Клоринды (крестоносца и воительницы-сарацинки, с которой он сражался), а также лорда Альфреда Теннисона. Последнюю создал скульптор Томас Вулнер, закончивший работу всего за несколько часов до открытия. На фоне оживленных бесед слышались голоса певцов. На иллюстрации к статье в Illustrated London News бородатый лысеющий Муди стоит в центре сцены чернильной точкой концентрированной активности в вихре девушек в пышных белых платьях и совершенно одинаковых с виду пожилых викторианских мужчин. В 1920-е годы, 60 лет спустя, Уиндем Льюис назовет все еще действующую Библиотеку Муди «солидной, как ростбиф» и «едва ли не единственным местом в Лондоне, где по-прежнему можно встретить усы с бакенбардами, лорнеты, цилиндры поздневикторианского фасона и шляпки с перьями и цветами». Что-то от этой застывшей эпохи чувствуется и на картине 1860 года.

Амбиции, светские беседы, надежды, планы. Сегодня на месте дома 30–34 по Нью-Оксфорд-стрит — пустое здание, ждущее арендаторов, а Уильям Трихерн давно забыт, однако тем декабрьским вечером здесь был эпицентр тихой революции в книжной культуре. Впрочем, возможно, не такой уж тихой. Вот как описал ее один журналист:

Это полная революция в книжной отрасли. У нас произошло масштабнейшее изменение в самом важном ее аспекте. Сейчас, после принятия последнего Закона о парламентской реформе [1832 года], публикуют дюжину книг там, где была одна, и читают ее сто человек, хотя раньше читала дюжина. В старых добрых провинциальных библиотеках, где царили одиночество и застой, благодаря книгам мистера Муди появляется свежий поток жизни, и отдаленные уголки страны начинают ощущать приливы и отливы лондонского литературного моря.

Это глава о библиотеке, созданной в XIX веке одним человеком. Библиотеке, которая стала выдавать книги по очень дешевому абонементу, благодаря чему заполучила новых читателей в Лондоне, а потом выросла до национального и мирового масштаба. Она произвела революцию благодаря обширности предложения, профессионализму (иногда безжалостному), спектру читателей, а также очень длинным росткам, которые потянулись от нее по всей карте. Ее владелец тем временем представляется нам глубоко неоднозначной и даже немного таинственной фигурой.

Хотя «циркуляционная» Библиотека Муди сильнейшим образом изменила отношение британцев к книгам, чтению и письму, сам он был объектом яростных и даже ожесточенных дебатов, которые разыгрывались в газетах того времени. Весьма неожиданно, что библиотекарь — даже если он еще и бизнесмен — мог вызвать у кого-то такую желчность, но, с другой стороны, слово «библиотекарь» не вполне описывает то культурное влияние, которым пользовался наш герой. Оно становится заметным, если вчитаться в сохранившуюся и дошедшую до нас корреспонденцию: Муди переписывается с такими знаменитостями, как Уилки Коллинз, Флоренс Найтингейл, Роберт Браунинг, лорд Альфред Теннисон, Гарриет Бичер-Стоу, Томас Карлейль, Чарлз Дарвин, Джон Рескин и Чарлз Диккенс. Эти письма показывают его центральное место в культуре, и до появления Джеффа Безоса мало кто формировал культуру чтения так целенаправленно и целеустремленно. Те, кому Муди не нравился (те, кто был согласен с редакторами Literary Gazette, писавшими, что «вся эта тенденция более чем катастрофична для интересов книжного мира»), называли его Катоном с Нью-Оксфорд-стрит. Катон, консервативный древнеримский сенатор и цензор II века до н. э., противился эллинизации и формировал литературный ландшафт согласно собственной морали. Муди, как утверждали критики, тоже цензурировал уже опубликованное, контролировал издателей, душил литературное творчество. «Самый опасный кабак в Лондоне находится на углу Оксфорд-стрит, — писал Джордж Бернард Шоу, — и держит его джентльмен по фамилии Муди». Те, кому он нравился, — а таких было множество, — возражали, что благодаря ему появились сотни тысяч новых читателей, в том числе женщины, а жители отдаленных от Лондона мест и даже люди, рассеянные по всему земному шару, получили очень легкий доступ к книгам, что раньше было невозможно из-за их дороговизны. Муди помог распространить британскую книжную культуру на всю планету. Поддержка Муди оказалась крайне важна для расцвета трехтомных романов — господствующей литературной формы своего времени, — а значит, для творчества Энтони Троллопа, Томаса Харди, Джорджа Элиота и других авторов. Так или иначе, — нравится вам Муди или не особенно, — его влияние на литературную культуру неоспоримо. За два месяца до открытия нового зала Literary Gazette переживала по поводу его книжной монополии: «В углу чума! В углу горит! В углу мистер Муди завелся заразой и сеет пожар».

***

Все началось с малого. «Каждый, кто помнит хоть что-то, — писал издатель Literary Gazette 29 сентября 1860 года, — вспомнит маленькую лавку мистера Муди, выходящую на Холборн». Чарльз Муди был младшим сыном Томаса Муди, шотландского торговца книгами и газетами, и родился в 1818 году на улице Чейн-Уок в Челси. Сначала он некоторое время работал у отца, после чего открыл лавку по адресу Кинг-стрит, 28 (сегодня это Саутгемптон-роу) и стал продавать там газеты и писчебумажные принадлежности. И хотя дела шли неплохо — спрос на Atlas, Morning Chronicle и Weekly Mail был, — вскоре он осознал, что одалживать книги за деньги приносило бы больше прибыли. У него имелась склонность приобретать прогрессивные, даже радикальные издания, — например, работы американских сторонников трансцендентализма, — и лавка быстро начала жужжать от студентов близлежащего Университетского колледжа Лондона. «Из маленькой лавки в тесных трущобах вырос великий монополист». К 1842 году он окончательно переключился на предоставление книг по пенни за штуку.

Метод Муди был более чем прост: за поразительно низкую ежегодную плату в 1 гинею (1 фунт с шиллингом, то есть около 60 современных фунтов) городские подписчики получали право брать художественную и нехудожественную литературу неограниченное число раз (но не более одного тома в день). Загородным подписчикам, которые не могли прийти в библиотеку, книги доставляли поездом, и брали с них 2 гинеи. Это сильно подорвало другие подобные библиотеки: Булл, например, брал 6 гиней, прочие — от 5 до 10. Учитывая запредельные цены на книги в то время — Муди они помогали, и он их поддерживал, — годовая подписка обходилась дешевле трехтомного романа. Маржа при таком подходе получалась низкая, поэтому при всех разговорах об «отборности» бизнесмену с самого начала приходилось мыслить огромными числами.

К 1852 году подписчиков стало более 25 000, и библиотеке понадобились новые помещения. Муди переехал в дом 510 по Нью-Оксфорд-стрит, и звук книжных тележек — он гарантировал бесплатную доставку — постепенно становился привычным в этой совершенно книжной части Лондона. «Есть заведение Муди, есть Британский музей [открытый для публики в 1759 году], а по Холборну или Оксфорд-стрит почти постоянно идешь среди книжных лавок, которые сулят изысканные наслаждения очкастым книжным червям». И действительно:

Лондонец, который ходит к мистеру Муди, твердо требует последние книжные новинки, а тот проливает их дождем так быстро, как тот пожелает. Я готов поверить, что обладатель читательского билета в Британском музее и неограниченной подписки у него достигает вершин человеческого блаженства. Он в равной степени принадлежит к прошлому и настоящему.

Муди начал давать рекламу в газетах и периодических изданиях в масштабе, далеко обогнавшем конкурентов. Филиалы его библиотеки открывались уже по всему Лондону: в доме 281 на Регент-стрит, в доме 2 по Кинг-стрит, в Чипсайте. Бюро возникли на Кросс-стрит в Манчестере и на Нью-стрит в Бирмингеме. Читателями во всех других областях страны и за рубежом занимался загородный отдел. После этого этапа становится трудно с какой-либо точностью оценить культурную мощь его бизнеса.

Как вообще количественно оценить влияние книг? Вот 2500 экземпляров третьего и четвертого томов «Истории Англии» Маколея, заказанные Муди в 1855 году. Восемь тонн Томаса Маколея. Этого мало? Тогда вот миллион томов, которые Муди, как утверждается, приобрел к 1871 году. «Знаменитая Бодлианская библиотека тонет в тени, а Библиотека Ватикана кажется карликом», — восхищался один посетитель Нью-Оксфорд-стрит, у которого от увиденного изобилия закружилась голова.

7 500 000 книг в фондах к 1890 году; 8000 писем; 3000 английских и зарубежных посылок; 25 000 циркуляров отправляется почтой ежемесячно; 1000 писем и почтовых карточек приходят каждый день.

Из-за таких показателей требовались все более многочисленные и крупные здания. «Гинеи льются тысячами, и мистеру Муди хочется больше места, поэтому он сносит соседский дом и поглощает землю». Но влиятельность Муди виднее не когда вытягиваешь шею, чтобы разглядеть потолок купольного зала, а когда закрываешь глаза и представляешь, как его книги прямо сейчас движутся по стране, подобно аэропланам. Их так много, что они не смогли бы приземлиться все сразу. «Они плывут по стране тысячами, снуют туда-сюда в коробках, сделанных почти так же прочно, как железнодорожные вагоны», — писал эссеист Джеймс Хейн Фризуэлл в 1871 году.

Книги Муди выезжали и за пределы Великобритании: читателям за рубежом библиотека отгружала их в оловянных ящиках, каждый из которых вмещал от десятка до сотни томов. По железной дороге и по морю они добирались до Египта, России, Германии, Южной Африки, Китая, Индии, кенийской Момбасы, Занзибара, Австралии, Полинезии и так далее. Поскольку многие из тех мест входили в состав Британской империи, Библиотека Муди стала мощным символом этого колониального проекта, добираясь до своего читателя напрямую или, чаще, посредством местных библиотек и книжных клубов. К концу XIX века Муди отправлял около тысячи посылок в неделю. Британский дух в оболочке из олова. Тома с желтыми ярлыками и эмблемой в виде Пегаса распространялись по миру. Они стали мягкой силой, подчиняли заморские народы вместе с солдатами и чиновниками, получившими образование в «Оксбридже». Муди обожал рассказывать, как его ящики доставали с морского дна после кораблекрушения: книги оказывались нетронутыми и по-прежнему ждали своих читателей, поклонников его библиотеки.

***

Библиотека Муди была политическим фактором не только из-за центробежного распространения британской культурной мощи, но и благодаря своему вкладу в укрепление идеи обычного читателя — того, кто читает не древнюю классику, а английскую литературу, которая обращается к современнику и повседневным темам. Как отмечал Питер Кац, рост популярности Муди происходил одновременно с укреплением английской литературы в качестве научной дисциплины. Оксфордский и Кембриджский университеты были слишком медлительны, чтобы проявлять особенный интерес к новой области исследований: в первом получить степень с такой специализацией стало возможно лишь с 1894 года, во втором — с 1919-го. Однако в лондонских колледжах ее официально признали, еще когда Муди был молод. Университетский колледж Лондона, основанный в 1826 году как Лондонский университет коалицией диссентеров и утилитаристов, стал первым в Англии учебным заведением такого уровня, куда можно было поступить независимо от религиозной принадлежности. Его стали считать светской альтернативой англиканскому миру Кембриджа и Оксфорда и прозвали даже безбожным заведением на Гауэр-стрит. Он же в 1828 году стал первым английским университетом, где в качестве предмета ввели английскую литературу.

В 1848 году инаугурационную лекцию в Университетском колледже Лондона прочел профессор английского языка Александр Джон Скотт. Сейчас его представление о целях образования звучит очаровательно устаревшим («выбирать направление учебы нужно так, чтобы подготовиться к своим обязанностям как человека»), Скотт обратился в своей речи к главному аргументу против введения своего предмета — аргументу, близкому и некоторым сегодняшним скептикам. Возражение заключалось в том, что тексты на собственном языке изучать слишком легко. Муди сталкивался с аналогичными обвинениями: его библиотека, по мнению критиков, отличалась популистской поверхностностью — и книгам, и подписчикам недоставало глубины. Скотт утверждал, что именно интимная близость предмета, относительное знакомство с ним — противоположное изучению греческих и латинских авторов — делает возможным более глубокое и точное изучение и позволяет студенту, выбравшему английскую литературу, ощутить ее очеловечивающее действие. «Не говорите, что Шекспира понять проще, чем, скажем, Софокла. Говорите, что англичанину доступно более полное понимание Шекспира, чем Софокла, и предложите достичь его».

Скотт утверждал, что изучение литературы может стать важным мостом между университетским образованием и внешним миром. «В отличие от точных наук и изучения древностей, [английская литература] будто стоит на переднем крае университета, связывает его с миром, готовится их соединить». Когда он приводил аргументы в пользу «академического изучения литературы на родном языке» (так сказано в заголовке опубликованной лекции), тысячи новых подписчиков стремились в Библиотеку Муди, чтобы познакомиться с английскими новинками. И студенты Университетского колледжа Лондона, и клиенты Муди были элементом общего предприятия — теми, кого потом назовут читающей публикой. Это явление можно описать так: формирование среди тех, кто не принадлежит к элите, культуры доставать, изучать и читать книги на английском языке — вкупе с организационной поддержкой такой культуры. В 1925 году Вирджиния Вулф опубликовала рассказ о том, кого она называла обыкновенным читателем. Он не принадлежит к элите, учится сам, не знает греческого и не имеет частной библиотеки, «торопится, допускает неточности, он враг последовательности: сегодня хватается за стихотворение, назавтра его увлекает какая-то старинная диковинная форма». Он во многих отношениях недотягивает до критика и ученого, но тем не менее пробивает себе путь через английские книги. В более широком культурном контексте литературы на родном языке Библиотека Муди стала важнейшим катализатором для тихого героизма таких читателей.

***

Каково же было входить в двери этой библиотеки? Какие ощущения возникали внутри? Мы можем немного узнать о том из описаний, опубликованных на пике ее популярности изданиями вроде London Society — журнала, как сообщает подзаголовок, «легкой и развлекательной литературы, который подарит часы расслабления». «Ходить в Библиотеку Муди — дело обязательное», — читаем мы. Людей там много. Даже очень. Если прийти утром, там уже будет «стая ранних пташек, присевших со стороны стоек», — у изогнутых стоек в круглом зале меняли книги. Читатели не ищут их на полках, а заказывают по каталогу и ждут, пока сотрудники — в одном рассказе их называют услужливыми молодыми людьми внизу — достанут тома со стеллажей, которыми уставлены двухэтажные стены.

В этом месте чувствуется прогресс: лифты, железные лестничные пролеты, работники, общающиеся по переговорным трубкам. Груженные книгами легкие тележки кружат из помещения в помещение. Везде — впечатление деловитой эффективности.

Заведение на Нью-Оксфорд-стрит устроено так хорошо, а клерки так проворны, что никому нет нужды задерживаться тут надолго, если не считать людей слабовольных и нерешительных, которые не подготовили себе никакого списка и находятся в прискорбном состоянии психической неопределенности и смущения. Такие обычно падают на сиденье рядом.

Мимо этой опавшей фигуры течет, жужжа, «непрерывный поток выходящих и входящих». Вот мелкие чиновники из Форин-офиса. Вот «свежие, веселые девушки вроде Аделаиды», которая пошла за книгами, пока «Лора [остается] в экипаже, чтобы составить компанию своей итальянской борзой». Есть «искатели легких удовольствий», «просто книжные черви, которые садятся и долго корпят над каталогом», и барристер, не имеющий пока клиентов и «занимающий себя написанием обзоров». Кто-то ищет книги о путешествиях перед поездкой в Париж. Появляется «шустрый молодой человек, <…> который понимает, <…> что без маленькой помощи со стороны Муди он едва ли пробьется в обществе». А вот и писатель: «ученый с виду человек с волнением на лице просит какой-то том и интересуется, большой ли на него спрос». Только что привезли 2000 экземпляров романа Джорджа Элиота «Феликс Холт, радикал» и теперь их «сваливают и складывают в стопки». Книжные шкафы расцвечены переплетами: вот сотни алых экземпляров одного свежего романа, вот «модный пурпур», вот «черный для более серьезных трудов». «Между пятью и шестью часами пополудни» суета у стоек не меньше, чем была утром. Если оглядеться вокруг, «то тут, то там, как кучи кирпичей на стройке, громоздятся солидные стопки книг». Снаружи «на Мьюзиум-стрит и Нью-Оксфорд-стрит образовалась пробка из экипажей — напудренные лакеи возят туда-сюда пачки книг». Такое впечатление, что библиотека непрерывно растет и выплескивается в Лондон.

Во многом из-за этого ощущения суетливости и деловитости читателей Муди часто высмеивали как людей глуповатых, плохо образованных и, в частности, очарованных только чем-то модным. Вот какой-то сердитый аноним, подписавшийся инициалами J. D., горюет в Illustrated London News в 1887 году по поводу «удручающего невежества читателя, который довольствуется тем, что еженедельно привозят ему на тележке от Муди». Он, возможно, знаком «с последним романом Уиды» (псевдоним плодовитой англо-французской писательницы Марии Луизы Раме), но «вряд ли знает главных героев “Уэверли” и никогда не читал “Сказание о старом мореходе”». Можете представить такое невежество? Редакторы питали особенно нежные чувства и к иллюстрациям, которые пели ту же песню.

Другие видели идею библиотеки с широко открытыми дверьми в более светлых тонах. «Если бы художник мог запечатлеть пылкость на лицах людей, которые столпились у длинных стоек этого заведения, — писал романист Эндрю Винтер в 1863 году, — он смог бы подарить нам редкую картинную галерею ума». В пособии 1797 года для владельцев библиотек, опубликованном за полвека до прихода Муди, с другим ценообразованием, но очень схожими целями, живая смесь типажей признается благом. В этих «хранилищах учения», как выражается брошюра, могут брать книги, читать их и расти над собой люди любого сословия.

Богатый сможет подписаться на год, уплатив не больше гинеи, а зачастую и меньше. Человек среднего класса (или проживающий в данной местности временно) может за 4 шиллинга взять абонемент на три месяца. Тот же, кто стеснен в средствах, но имеет зато праздное время, может целый месяц наслаждаться роскошью чтения за пустячные 18 пенсов или пару шиллингов, и его вложение, вероятно, окупится по крайней мере вдвойне.

***

Отборная Библиотека Муди стала важной вехой в долгой истории библиотек как учреждений и как идеи. Как недавно писали Эндрю Петтегри и Артур дер Ведюэн, эта история характеризуется циклами творения, рассеяния и реконструкции. Размышляя о ней, обычно возвращаешься в мыслях к Александрии, но, если считать происхождение от нее, начало окажется непознаваемым. Александрийская библиотека была основана в период между 300 и 290 годом до н. э. близ оживленного залива на северном побережье Египта в городе, названном в честь македонского царя Александра Великого. Она входила в состав Мусейона — научного учреждения, посвященного музам. На папирусных свитках, лежавших в нишах этой библиотеки, — а позже и еще в одной, обосновавшейся неподалеку, в храме бога Сераписа, — удалось накопить огромную массу текстов из Греции, Ассирии, Индии, Египта, Персии и других стран. Теперь уже неизвестно, сколько именно их было, — никто точно не знает, а оценки очень разные и доходят до полумиллиона, — но, безусловно, ничего сопоставимого по масштабу не создавалось вплоть до XIX века. В письме, написанном во II веке до н. э., один александрийский вельможа упоминает, что первый руководитель библиотеки Деметрий Фалерский «получил крупные суммы денег, чтобы собрать, если это возможно, все книги в мире». Невыполнимая задача, но неотразимая идея. Свитки охватывали литературные произведения (в том числе Гомера, Эсхила, Софокла и Еврипида), труды по медицине, географии, физике и математике. Александрийскую библиотеку никак нельзя считать общественной — это был научный центр для узкого круга мыслителей, куда во II или III веках до н. э. приходили работать математики Евклид и Архимед, географ Страбон, поэт-эпик Аполлоний Родосский и другие знаменитости. Они прогуливались по садам и зверинцу, вместе принимали пищу под куполом округлого обеденного зала, проводили часы в читальных комнатах и лекционных залах. Именно здесь поэт и ученый Каллимах (310–240 годы до н. э.) составил «Таблицы» — первый библиотечный каталог с указанием авторов и произведений и важнейший документ в истории информации. Как почти все остальное, связанное с Александрийской библиотекой, их оригинал теперь утрачен.

Причины упадка библиотеки неясны. Принято рассказывать, что ее поглотил пожар, который случайно возник во время гражданской войны Юлия Цезаря со своим соперником Помпеем в 48 году до н. э., или что ее разрушили в VII веке н. э. мусульманские завоеватели во главе с халифом Омаром. Однако более вероятно, что угасание пришлось на римский период и заняло несколько столетий. Влага долго и медленно расползалась по папирусным свиткам, и около 260 года н. э. библиотека погибла окончательно. «История-предупреждение», как выражается бодлианский библиотекарь Ричард Овенден, и к тому же знакомая: «недофинансирование, низкая приоритетность, общее пренебрежение учреждениями, которые хранят и распространяют знания». Рассказы про разрушение огнем и мечом — это мифы, скрывающие еще более неприглядную правду: без должной заботы огромные, очень важные для культуры учреждения могут раствориться в прошлом. В последующие века Александрийская библиотека стала своего рода двойным символом — накопления и сохранения обширного, чуть ли не всеобщего знания и его утраты. Как заметил один ученый, это образ «истории, поглощающей саму себя».

Стремление Александрийской библиотеки к всеобщности, включению каждого текста стало несбыточным, но захватывающим идеалом, который эхом продолжит звучать в последующие века и найдет красноречивое выражение в произведениях аргентинского писателя Хорхе Луиса Борхеса (1899–1986). Сам Борхес был библиотекарем. Сначала он работал ассистентом в муниципальной библиотеке Буэнос-Айреса, где каталогизировал коллекцию с таким рвением и трудолюбием, что коллеги просили новичка сбавить обороты. Позже, в 1955 году, уже теряющий зрение Борхес занял пост директора Национальной библиотеки Аргентины. «Какая блестящая ирония со стороны Бога, — заметил он в своей благодарственной речи. — Он подарил одновременно 800 000 книг и тьму».

Короткая проза Борхеса похожа на литературные ленты Мебиуса: невероятное в ней неизбежно. В «Вавилонской библиотеке» (1941) он воображает «библиотекаря гениев» и показывает обратную сторону представления о всеобщей библиотеке. Этот рассказ вырос из эссе «Тотальная библиотека»[71] и написан в период «девяти лет несчастья» в качестве каталогизатора.

Этот мыслитель заметил, что все книги, как бы различны они ни были, состоят из одних и тех же элементов: расстояния между строками и буквами, точки, запятой, двадцати двух букв алфавита. Он же обосновал явление, отмечавшееся всеми странниками: во всей огромной библиотеке нет двух одинаковых книг. Исходя из этих неоспоримых предпосылок, я делаю вывод, что библиотека всеобъемлюща и что на ее полках можно обнаружить все возможные комбинации двадцати с чем-то орфографических знаков (число их, хотя и огромно, не бесконечно) или все, что поддается выражению, — на всех языках.

Все: подробнейшую историю будущего, автобиографии архангелов, верный каталог библиотеки, тысячи и тысячи фальшивых каталогов, доказательство фальшивости верного каталога, гностическое Евангелие Василида, комментарий к этому Евангелию, комментарий к комментарию этого Евангелия, правдивый рассказ о твоей собственной смерти, перевод каждой книги на все языки, интерполяции каждой книги во все книги, трактат, который мог бы быть написан (но не был) Бэдой по мифологии саксов, пропавшие труды Тацита.

Когда было провозглашено, что библиотека объемлет все книги, первым ощущением была безудержная радость[72].

Муди в своем воображении пошел по другому пути. Он увидел не борхесовский mise-en-abyme комментариев к комментариям, а прочные железные лестницы, грохочущие по мощеным улицам тележки и отсылаемые в провинциальные филиалы каталоги. Его библиотека, безусловно, рекламировала свою обширность, но она при этом, как ни странно, делала акцент и на избранности. Муди предлагал «основные новые произведения высокого класса» и отвергал другие с той же гордостью, с какой объявлял о том, сколько приобрел книг. По словам Стивена Колклафа, изучившего эту тему, он научился мастерски жонглировать риторикой избранности и доступности. Более миллиона книг! Но только для тех, кто ищет «высокую литературу»!

Именно выборочность выводила из себя критиков Муди: они порицали его как цензора, который «подгонит любую идею под узкие рамки собственных представлений». Власть выбирать даже не выводила из себя, а вызывала ярость и желание идти на принцип. Когда Муди отверг роман Джорджа Мура «Современный любовник» 1883 года, писатель совсем не обрадовался. Теперь это произведение считается важным в том отношении, что оно отходило от условностей викторианской литературы в духе творчества французских реалистов, таких как Бальзак и Золя. Однако Муди тогда отреагировал на него едким письмом с прямой ссылкой на рядового читателя: «Две провинциальные дамы прислали мне возражения по поводу сцены, где девочка позирует перед художником в качестве Венеры. После этого я, разумеется, отказался пускать в оборот вашу книгу». Мур в ответ тоже не стеснялся в выражениях. Библиотека Муди, по его мнению, была воплощением человечества «без головы, туловища и конечностей, превращенного в лишенное пульса беспозвоночное, нечто вроде медузы, которое надежно упаковывают в ящики с оловянными углами и рассылают из лондонского склада по салонам Соединенного Королевства». Муди исключил и «Жену комедианта» — второй роман Мура, который вышел в 1885 году и, согласно журналу Athenaeum, был «примечательно свободен от элементов нечистоты». «Мистер Муди монополист и поэтому связывает культуре ноги. <…> Он великий поставщик пустышек», — кипятился Мур в том же году в памфлете «Литература на попечении, или Мораль по подписке» (1885). «Пусть я готов посмеяться над вами, мистер Муди, — продолжал разоряться Мур, — откровенно говоря, я вас ненавижу, и я люблю свою ненависть к вам, горжусь ею. Это лучшее, что во мне есть». Мы еще встретимся с Муром в главе о Нэнси Кунард и посмотрим, успокоится ли он к тому времени.

Мур видел в избирательности Муди нравственный выбор: «Вы дали бы почитать книгу 16-летней сестре?» Другие, однако, воспринимали это как проявление религиозных убеждений. Муди представал в таком свете либералом-диссентером и политическим радикалом, который действует против господствующей церкви.

Это объясняло, почему он включал прогрессивные произведения: в библиотеке было не только дарвиновское «Происхождение видов» 1859 года, но и «Эссе и обзоры» — вышедшее в 1860 году собрание семи работ, в которых с помощью учения Дарвина и последних трудов немецких библеистов опровергались рассказы о библейских чудесах. Либеральные англиканские соавторы после выхода этой книги получили прозвище «Семеро против Христа». В то же время англиканский роман 1860 года «Мириам Мэй: романтика настоящей жизни»[73] Артура Робинса в списки не попал, и писатель жаловался, что дело в нелестном изображении пастора-евангелиста, который обманом получил епископский сан. Муди эти обвинения отвергал. В газете Manchester Guardian он писал, что никогда не пустит в оборот ни один роман, «вопиюще неверно представляющий взгляды любой религиозной партии» (ворчливый курсив мой). Но Literary Gazette не переставала атаковать «монополию мистера Муди».

На страницах с письмами она публиковала книги, которые Муди запретил явно как диссентер ради своего «дела», — например, роман Мэрабел Мэй 1860 года «Обвенчанные и развеянные. Истории бракоразводного суда»[74].

Заботился Муди о морали или был движим религиозными взглядами, власть, которую он сосредоточил в своих руках, сводила с ума — если не сказать ужасала — тех авторов и издателей, кто чувствовал, что дверь перед ними захлопнулась.

Те же, кто успел попасть в библиотеку, видели все совсем иначе. Романистка Амелия Эдвардс (1831–1892) 15 февраля 1865 года начала письмо Муди так: «Я уже некоторое время хотела и намеревалась написать вам и принести теплую и сердечную благодарность за то, что вы были столь добры и продвинули мое имя во всех списках опубликованных работ, которые я вижу в вашей библиотеке».

***

«Муди, наверное, самый известный человек во всей Англии», — утверждала Literary Gazette. Однако нам теперь сложно близко познакомиться с ним. Возможно, это общая черта библиотекарей — инстинкт опекать чужие слова, а не продвигать собственные. Возможно, действительно справедливо вслед за одним современным рассказом о библиотеках назвать их вежливыми мизантропами. Уилки Коллинз называл Муди старым дурнем и невежественным фанатиком, но это была скорее реакция на вахтерскую власть, на «систему мудиации», по выражению одного из авторов писем. Ханжество, если видеть в нем эту черту, и деловая напористость, которой ему точно было не занимать, кажется, несколько противоречат друг другу: первое инстинктивно запрещает, вторая склонна к накоплению. Но Муди, вероятно, сочетал оба качества. Он прославился репликой, что все книги из его библиотеки должны быть такими, что от них не покраснеет благопристойная девушка. «В то же время он же расхаживал как тот, кто способен гнуть свою линию и намерен это делать», — продолжала все та же Literary Gazette.

Больше всего Муди заметен в редакторских статьях и на страницах писем, где его осыпают обвинениями в синдроме культурного вахтера. Но еще он был поэтом, и это помогает нам заглянуть в характер. В 1872 году, на пике профессиональной энергии, он напечатал для узкого круга сборник из 18 стихов, озаглавленный «Заблудившиеся листья»[75]. Вся эта поэзия теперь забыта — за одним исключением. Стихотворение I lift my heart to thee было положено на музыку и стало невероятно популярным религиозным гимном, который по-прежнему поют по всему христианскому миру. Вот его первая строфа:

В стихотворениях сборника преобладают религиозные темы и, в частности, мотив утешения в годину несчастий и трудностей («Так часто в день, когда печаль глубока, он наполняет сердца мрак святой заботой»). Но между этой на вид обыкновенной набожностью и библиотечной деятельностью Муди есть точка соприкосновения. Вера Муди — диссентера — начинает особенно громко звенеть в стихах, возражающих против господствующей церкви.

По мнению Муди, желание распевать вслед за священником песни под звуки органа не похоже на истинную веру. Сам он предпочитает менее официальную форму духовной связи.

С одной стороны — пассивное, неэффективное выполнение долга перед традиционными организациями, с другой — чувство жизни и потенциала в антиэлитарном «повсюду». В библиографических инновациях Муди можно увидеть выражение этого импульса несогласия: книги для новых читателей, для слоев ранее исключенных, чтение на английском языке, обращение к чему-то вне классической литературной сокровищницы. Благодаря такой культуре читатель, подобно молящейся женщине, найдет храм где угодно.

***

Если бы, листая Literary Gazette, вы наткнулись на рекламу Библиотеки Муди, вам могло бы понравиться соседство «отправки по самым низким ценам во все уголки планеты» и «снабжения деревенских клубов на самых выгодных условиях». Сосуществование в одной «мудивселенной» экспансивной глобальности и уютной провинциальности оставалось характерным для него риторическим приемом. А имелись ли тогда другие варианты? Какими вообще были библиотеки около 1860 года? Какие возможности доступа к книгам они давали?

У Муди, безусловно, водились конкуренты в виде других библиотек с платной подпиской. Многочисленные меньшие по размеру учреждения не могли похвастаться подобным количеством книг, но привлекали читателей дополнительными услугами. Библиотека Лавджоя в Рединге в 1880-е годы, например, торговала настольными играми, кожаными изделиями и географическими картами и оказывала услуги по переплету. Другие продавали шляпы, чай, парфюмерию, патентованные лекарства. Кто-то специализировался на конкретных дисциплинах: в доме 86 по Ньюгейт-стрит в Лондоне, например, располагалась Всеобщая подписная музыкальная библиотека. Если посмотреть на провинцию, подписная библиотека городка Бала в Уэльсе в 1865 году имела в своих фондах около 448 наименований (330 на английском языке и 118 на валлийском). Подписаться на нее стоило в год всего 2 шиллинга, но открыта она была только по понедельникам с восьми до девяти вечера.

Эти небольшие учреждения были маленькими жемчужинами. Муди же, подобно дракону Смаугу, лежал на целых горах сокровищ.

Из сопоставимой фауны можно вспомнить основанную в 1862 году Library Company Limited. Фирма пыталась соперничать с Муди напрямую, во-первых, пользуясь неоднозначным подходом последнего к отбору литературы («никакая работа, представляющая всеобщий интерес, не будет ни при каких обстоятельствах исключена из собрания»), во-вторых, сократив ставшую уже знаменитой цену абонемента до половины гинеи в год. Из этого ничего не вышло. Отчасти из-за контратак Муди, публиковавшего находчивые рекламные объявления, за пару лет компания обанкротилась. Более стойкой угрозой стал молодой управленец Уильям Генри Смит. Он уже успел позаниматься газетным бизнесом и с 1820 года возглавлял читальный зал в Стенде, где за 1,5 гинеи можно было полистать 150 газет, журналов и обозрений. В 1850-е годы он установил на железнодорожных станциях киоски и сначала продавал там газеты и различные полезные для путешествующих товары (карты, коврики, свечи), а потом переименовал свою фирму в «Подписную библиотеку У. Г. Смита и сына» и превратил торговую сеть в 185 филиалов. По дороге на работу человек, имея «подписку для поездок», мог взять книгу в одном таком киоске, почитать, пока за окном мелькала природа, а потом вернуть в другой. Еще Смит экспериментировал с новыми форматами: больше всего прославились его дешевые переиздания популярной художественной литературы в желтых переплетах за 1 шиллинг, 2 шиллинга или 2 шиллинга и 6 пенсов. В 1859 году Смит предложил Муди сотрудничество в качестве агента — продавать его книги через свои железнодорожные киоски, но тот счел, что игра не стоит свеч, поэтому обе компании продолжили сосуществовать. Из-за зависимости от железных дорог и опоры на читателя, который ездил на работу и отдавал предпочтение дешевым однотомным перепечаткам, Библиотека Смита — она продержалась до 1961 года — шла в буквальном и переносном смысле на параллельных путях и не пересекалась с заведением Муди и его любителями трехтомников.

Можно спросить, почему империи Муди не помешали местные общественные библиотеки — заведения, которые, казалось бы, очень глубоко врезались в психологию читающих британцев. Дело в том, что во времена, когда Муди начинал свою деятельность, они были относительно новым и довольно неопределенным явлением, и уж точно не поводом для национальной гордости. Первой в стране попыткой законодателей создать сеть бесплатных общедоступных библиотек стал закон Юарта 1850 года, — его автор, Уильям Юарт, был крайне прогрессивным членом британского парламента. Он позволил «городским советам основывать общественные библиотеки и музеи», а также разрешил более крупным боро взимать для этой цели сбор в размере полпенни с фунта, хотя и не требовал того. Собранные таким образом средства следовало тратить на привлечение персонала и текущие расходы. Здания и книги надо было получить откуда-нибудь через дарение. Неудивительно, что развитие шло медленно и неравномерно, и лишь в первые десятилетия XX века, уже после принятия Закона об общественных библиотеках 1919 года, потенциал этого источника бесплатной литературы для трудящихся раскрылся и стал стабильной реальностью. Не последнюю роль сыграли в том американский филантроп шотландского происхождения, сталелитейный магнат Эндрю Карнеги и ливерпульский торговец сахаром Генри Тейт. Энтузиазм по поводу местных общественных библиотек достиг пика в 1930-е годы. Но в 1860 году, когда Муди открывал свой гранд-холл, ничего из этого еще не произошло. В стране действовали 28 библиотечных управлений, и, хотя среди них были те, которые в дальнейшем прославятся (так, Манчестерская бесплатная общественная библиотека открыла свои двери в 1852 году, и на церемонии присутствовали Чарлз Диккенс и Уильям Теккерей), в других местах, тем более за пределами крупных городов, особенного воодушевления не наблюдалось. Отчасти отсутствие поддержки вызывалось ожидаемым недовольством, связанным с лишними расходами (сбор затрагивал свыше двух третей налогоплательщиков в боро). Но оно также свидетельствовало о популярности других источников книг — например, школ для мастеровых (важных учреждений, где обучались взрослые трудящиеся) со своими значительными книжными собраниями. Контраст между удивительно скудным и неравномерным общественным предложением и дарами, которыми была готова осыпать читателя Библиотека Муди, просто поразителен: к 1860 году собрание ее росло по 170 000 томов в год, а все фонды Ливерпульской бесплатной библиотеки, относительно крупной, по-прежнему составляли 49 277 томов. В таких условиях Отборная библиотека Муди процветала.

***

Размеры библиотеки уже понятны. А что за книги там можно было получить? В «Рассмотрении использования подписных библиотек с инструкциями для открытия и ведения библиотеки по большому или маленькому плану»[76] 1797 года указано, что небольшое учреждение примерно на 1500 томов следует организовать следующим образом:

• 60 томов об истории,

• 60 томов о богословии,

• 30 томов биографий,

• 20 томов о путешествиях,

• 20 томов о поездках,

• 30 томов поэзии,

• 20 пьес,

• 1050 романов,

• 130 романтических произведений,

• 10 сборников исторических анекдотов,

• 40 томов басен,

• 30 томов об искусствах и науках.

Это захватывающее свидетельство литературных предпочтений в последние годы XVIII столетия. Примечательны здесь господство романов — почти что две трети всех книг — и сравнительная маргинальность стихов, а также пьес, чье число указывает на важность драматургии для театра, но не для литературы. Некоторые жанры, например исторические анекдоты и басни, теперь перешли из нашей книжной культуры в другие средства выражения. Брошюра четко поясняет, что владельцу очень важно не только пополнять, но и просеивать библиотеку: «С величайшей заботой следует отнестись к исключению всех книг богохульного, аморального или бестактного свойства».

Сам наш герой начиная с апреля 1862 года выпускал «Циркуляр Библиотеки Муди: ежемесячный реестр текущей литературы»[77], который претендовал на что-то вроде объективной оценки книжных новинок («критика не входит в задачи редактора») и теперь давал возможность ближе познакомиться со своим миром. Вообще, это издание стало одним из способов «курировать» современников и продвигать библиотеку. Рыночная логика гордо выходит на первый план («Произведения из списка выше будут добавлены в библиотеку по мере готовности и в числе, совершенно пропорциональном спросу»). Каждый номер содержал «Анализ главнейших новых книг»; «Общеинтересные произведения, заявленные для ранней публикации» (около 90 наименований, которые вскоре будут приобретены; кое-что из них я сам бы с удовольствием прочел: «Шампанское капитана Клаттербака»[78], «Горные восхождения 1861 года Джона Тиндаля»[79], «Прогулка на колесах Чарльза Олстона Коллинза»[80]); «Список лишних экземпляров недавних произведений, выведенных из обращения и предлагаемых к продаже по очень сниженным ценам» (три тома «Против ветров и приливов» писательницы Холм Ли по 5 шиллингов вместо изначальной цены в 31 шиллинг и 6 пенсов); а также «Объявления», которые занимают почти половину номера и расхваливают Джона Мюррея с Албемарл-стрит, Лонгмана и других. «Анализ главнейших новых книг» был задуман как официальный голос библиотеки, который «подытоживает содержание различных произведений, изданных в предшествующем месяце, чтобы упростить выбор книг», и эти сжатые критические резюме дают четкое представление о литературных приоритетах около 1860 года. В номере за апрель 1862 года, в частности, есть обзоры 74 отобранных Муди новинок. Их тематика довольно точно вписывается в указания, приведенные в «Рассмотрении использования подписных библиотек»: особенное внимание уделено романам, истории (Рима, современной музыки, Церкви, Соединенных Штатов, Вест-Индии), биографиям и мемуарам (Изамбарда Кингдома Брюнеля, матери Наполеона III королевы Гортензии) и путешествиям, хотя есть и научные работы (по металлургии), и некоторые забытые теперь жанры, включая проповеди. Если бы вы были подписчиком Муди в 1862 году, вашим глазам предстало бы, например, такое беззаботное саммари:

«Проторенные пути и те, кто проложил их»[81] Томаса Колли Граттана, в двух томах ин-октаво, 346 и 388 страниц, Лондон, издательство Чапмана и Холла.

Быстрая череда жизненных происшествий, то мрачных, то веселых. Случаи в Ирландии, на континенте, на родине, военные эпизоды стремительно сменяют друг друга. В повествовании появляются английские поэты Мур, Кэмпбелл, Кольридж и Вордсворт. Свою роль играют политические и исторические происшествия и герои: «Молодая Италия» и Мадзини, Луи Наполеон Бонапарт и Франция, Кембл, Дин и другие выдающиеся актеры, а также некоторые из заметных американских дипломатов.

Автор, кажется, взялся за задачу не только связать между собой, в сущности, разрозненное, но и помочь читателю ощутить пережитое им самим, посетить те же места, пожать руки тем же товарищам.

Во многих обзорах силен колониальный контекст. Вот, например, рецензия на книгу Генри Брауна 1862 года «Штат Виктория, каким я нашел его за пять лет приключений в Мельбурне, на дорогах и золотых приисках, с рассказом о добыче кварца и великом рывке к Маунт-Арарату и Плезант-Крику»[82]:

Подробнейший и продуманный рассказ о пяти годах приключений в указанной колонии. <…> Автор, видимо, нацелился как можно более фотографически передать собственные впечатления и воспоминания о колониальной жизни. Будучи эмигрантом, оказавшимся в самой гуще деятельной работы и неизбежных тягот, он отбрасывает все впечатления, собранные в чужих произведениях, и намерен написать свой портрет этого места. По страницам рассеяны наброски различных персонажей, более или менее характерных для этого места и образа жизни.

Вам хочется это читать? Не обязательно, нет: заявленные достоверность и документальность плохо вяжутся, с нашей сегодняшней точки зрения, с четко проглядывающей в описании идеологией империализма. Во фразе «каким я нашел его» чувствуется специфически викторианская смесь алчности и самодовольства в отношении к миру за пределами Великобритании. Но в 1862 году эта книга могла заменить читателю личный опыт жизни в колониях, позволить увидеть мир, сидя в кресле с округлой спинкой. В 1871 году Муди закупил 3350 экземпляров «Путешествий и исследований в Южной Африке»[83] христианского миссионера Давида Ливингстона, и, по осторожным оценкам, благодаря его библиотеке с этой книгой познакомилось более 40 000 читателей. А 20 ноября 1867 года Флоренс Найтингейл пишет Муди письмо с просьбой присылать ей «любые списки книг для приобретения, касающиеся Австралии и австралийских колоний, — развлекательные рассказы колонистов, истории или исследовательские экспедиции (не отчеты)». (До этого, в марте 1863 года, она уже просила его предоставить подержанные книги на продажу «с целью <…> оснащения солдатских библиотек».)

***

Но больше всего ассоциируются с Библиотекой Муди трехтомные — «трехпалубные» — романы. Восхищали они далеко не всех. «Всякому по силам сочинить трехтомный роман, — писал Оскар Уайльд в 1890 году. — Просто надо ровным счетом ничего не знать ни о жизни, ни об искусстве». Пагубное влияние этой формы незаметно находится в центре написанной им в 1895 году пьесы «Как важно быть серьезным». Все знают бедного маленького Эрнеста, найденного в саквояже за 28 лет до описанных событий, но мало кто помнит про «рукопись трехтомного романа, до тошноты сентиментального» (по словам леди Брэкнелл), сочиненного мисс Призм «в редкие часы досуга» и оставленного в детской коляске вместо указанного «младенца мужского пола».

До Муди трехтомные романы существовали уже как минимум 20 лет. Основоположником жанра, пожалуй, стал невероятно популярный роман Вальтера Скотта «Кенилворт» об эпохе Елизаветы I, вышедший в 1821 году. Но расцвели они именно под контролем Муди (здесь «контроль» — верное слово), причем поддерживал он их не по художественным соображениям, а исходя из сугубо деловой логики. По отношению к доходам книги в середине XIX века обходились невероятно дорого, отчасти тому виной французские революционные войны и последовавший за ними экономический кризис. Особенно это касалось трехтомников: цена на них была завышенной — 1,5 гинеи. Примерно столько же составлял тогда приличный недельный заработок рабочего. Ежегодная подписка на Библиотеку Муди тоже стоила дешевле, и потому он давил на издателей, чтобы те поддерживали такое положение дел и вынуждали читателей брать, а не покупать книги. Три тома — это три обращения в библиотеку, а не одно, а значит, благо для бизнеса. Поскольку библиотека была оптовым покупателем и брала большую часть первого тиража — вспомните 2000 упомянутых экземпляров «Феликса Холта», — для издательств это был гарантированный, безопасный доход даже с учетом обязательной крупной скидки (15 шиллингов за книгу вместо 31 шиллинга и 6 пенсов). Авторы получали деньги, база подписчиков росла, и в выигрыше волшебным образом оставались все — за исключением тех, кто пытался писать что-то другое. Последние, переживал Джордж Мур, оказывались «раздавлены колесами этих неумолимых джаггернаутов» — властью подписных библиотек. Человек с репутацией, скажем, Чарлза Диккенса при желании мог публиковать произведение частями в журнале, но почти все остальные, если Муди не хотел брать их произведение, были обречены в любом практическом смысле. Джордж Элиот писала издателю Джону Блэквуду колкие, озабоченные письма: «Можете вы мне объяснить, почему Муди почти никогда не включает их [ «Сцены клерикальной жизни»] в свой рекламный список, хотя там есть совершенно дрянные и неизвестные книги?» Судя по всему, даже такая великолепная писательница была глубоко обеспокоена оценками библиотекаря.

Необходимость писать в заданном формате заставляла многих авторов растягивать материал на три тома, из-за чего появилась печально известная вялая середина викторианской художественной литературы. «Чтобы написать три тома, нужно, как правило, бездумно лить воду, — рассуждала Illustrated London News в 1894 году, — а вода фатальна для искусства». «Эта бесформенная книга-монстр похожа на огромный саркофаг в духе Бернини, с плачущими ангелами, которые дуют в трубы над тоннами мрамора», — говорил Эдмунд Госс, наслаждаясь своей красноречивостью. Чтобы взвалить на книгу груз из 250 000 слов (термин Гвиневер Грайст), повествование почти всегда приходилось снабжать отступлениями от темы, рокотом побочных сюжетных линий, многоречивым стилем. «Всю эту писанину потом отправляют в клубы, — продолжала Illustrated London News, — и вызывает она там главным образом здоровый сон перед обедом». Если текст все-таки недотягивал до нужной длины, издатель мог вмешаться и добавить предисловие и содержание или вообще заказать в типографии более радикальное заполнение пространства — например, расширить поля, разрывы между главами, отступы между строками, увеличить шрифт. «Я решительно протестую против стиля “выбеленных гробниц”, характерного для сегодняшних романов: всех этих колоссальных полей, строк, между которыми проедет велосипедист, и шрифта столь жирного, что сердце наборщика бьется от счастья», — заявлял в 1894 году автор письма в Publishers’ Circular.

Век трехтомных романов был долог, но и он подошел к концу. Однако они сначала потеряли привлекательность, а потом и вовсе стали неуместными, когда на рынке по доступным ценам — часто по 6 шиллингов и меньше — появились романы однотомные. Муди всегда продавал старые, подержанные экземпляры и имел для того специальный отдел, но дешевые издания подорвали рынок, и старые романы вскоре, как выразился один комментатор, «перекочевали во вместительные подвалы мистера Муди», известные как «катакомбы». Не самая оптимальная издательская среда.

Вот пример. Издательство Smith, Elder & Co. в 1894 году выпустило философский роман Мэри Августы Уорд «Марчелла» в трех томах. Библиотека Муди, которой тогда управлял Артур Муди, второй сын Чарльза, закупила 1750 экземпляров, то есть 5250 томов. Спустя всего три месяца появилось однотомное переиздание по 6 шиллингов, и у библиотеки остались горы громоздких томов, которые уже не получалось ни выдать, ни продать. Можно было, конечно, поднять стоимость подписки, но сбор в 1 гинею успел стать фирменной чертой. Из-за этого Библиотека Муди и ее конкуренты из Библиотеки Смита требовали от издателей снижать цены романов, а также гарантировать, что до выпуска дешевого варианта пройдет как минимум год. Этой борьбой за снижение затрат на художественную литературу Муди, в сущности, сам убил «трехпалубники»: как форма, они могли выживать только в искусственной атмосфере между его библиотекой и издательствами. Вместо них он решил теперь перенести акцент на однотомные романы, исторические труды, книги о путешествиях и науке. Упадок трехтомников не заставил себя долго ждать. В 1894 году было опубликовано 184 таких издания. В 1895-м — 52. Годом позже — 25. В 1897-м — 4. Джордж Мур, чей громкий голос рефреном повторялся всю эту главу, поздравил сам себя за заслуги в победе над трехтомной монополией Муди: «Библиотечная цензура подошла к концу, и я говорил себе, я хвастался, что сослужил человечеству хорошую службу».

***

В 1879 году произошло событие, которое определило судьбу Муди и во многих отношениях стало ее завершением. В возрасте 28 лет от острого ревматизма и эндокардита умер его старший — любимый — сын Чарльз. Последние восемь лет своей жизни он работал у отца, изучал все аспекты ведения бизнеса и должен был унаследовать его. Этого не случилось. Вскоре после сестра Чарльза, Мэри, выпустила малым тиражом памятный очерк о нем. Хотя она писала «в тени глубокой и неизбывной скорби», воспоминания получились обобщенные и однотонные: Чарльз «энергичный и мужественный, всегда уважительный», его жизнь — «одна непрерывная запись любви и заботы о других», и его истинные очертания отступают. Лучше воскрешают его образ «Протоколы совета директоров Библиотеки Муди от 17 января 1879-го»: несмотря на ограничения, свойственные жанру официальной документации, утрата ощущается куда сильнее.

Председатель сообщает [присутствующим], что в понедельник 13-го числа текущего месяца безвременно, в возрасте 28 лет, скончался господин Чарльз Генри Муди — старший сын их коллеги. Отмечая это печальное событие, совет желает выразить глубокое сочувствие и соболезнования жене усопшего, а также мистеру Ч. Э. Муди, его супруге и близким, которых затронуло это горе. Потеря необычайна. Несмотря на свою молодость, умерший был светлым и щедрым человеком и сумел заслужить почтение и любовь многих, а деловая прозорливость и усердие сулили ему более чем блестящее и успешное будущее.

Муди не выдержал удара и следующие пять лет постепенно, нить за нитью, рвал связи с жизнью. К 1884 году бизнес стал вести Артур, его второй сын. Шесть лет спустя Муди умер у себя дома на улице Мэрсфилд-Гарденз в Хампстеде. Его «библиотека-левиафан», однако, продолжала существовать вплоть до 12 июля 1917 года, когда ее наконец закрыли судебным распоряжением после объявления банкротства. Чтобы справить столетие, ей оставалось совсем чуть-чуть. В некрологе, опубликованном Illustrated London News 8 ноября 1890 года, говорилось: в Библиотеке Муди «многие семьи и одинокие лица находили больше развлечения, чем во всех театрах, концертных залах и выставках Лондона вместе взятых». А 12 июля 1937 года в статье The Times культурный шок от закрытия библиотеки сравнили со «смертью <…> общенационального учреждения».