ГЛАВА 42

Фейлинг не только спасла меня — она нашла нам место для ночлега: уединенную, черную как беззвездная ночь пещеру. Гладкий камень холодит босые ступни. Ножны привычно оттягивают руку. Рейкер возвышается за моей спиной угрюмой тенью — на этот раз он идет следом. Возможно, он слишком вымотан, чтобы протестовать: за последний час он не проронил ни слова. Мы идем по туннелю, пока не выходим к круглой каверне, где с высокого свода на обсидиановую плиту стекает водопад; вода уходит куда-то в расщелины пола.

В нескольких футах от него стоит постель.

Ну, во всяком случае, некое ее подобие. Лесные нимфы, призванные Эсте, умудрились найти дюжину плотных чистых простыней, сложив их стопкой — это самое уютное место из тех, что я видела за долгое время. Всё, чего я хочу, — это зарыться в них, проспать целую вечность, а утром поинтересоваться у Рейкера, насколько удобен холодный каменный пол. Но сначала мне нужно смыть остатки сажи и пепла.

Он хранит молчание, пока я иду к водопаду в том самом платье, что мне дали. Ткани нимф почти невесомы и становятся прозрачными при намокании — я это видела, — но мне так нужен поток чистой холодной воды, что плевать. В любом случае, Рейкер не станет смотреть.

Я не тороплюсь. Осторожно расплетаю косу. Вымываю гарь из волос, а затем и с кожи, пока она снова не становится гладкой. Смываю кровь со своего меча. Затем, когда все следы дуэли исчезают, я опускаюсь на колени. Сажусь на пятки. Закидываю голову под поток, позволяя воде пропитать меня до последнего дюйма. Капли, словно холодные пальцы, перебирают корни моих волос, сглаживая острые углы моей души, позволяя на мгновение забыть о том, сколько моей собственной крови пролилось сегодня. И сколько еще прольется завтра.

Завтра. День, когда я наконец предстану перед богами. Я вздыхаю и чувствую, как уходит малая часть напряжения, сковавшего мои кости.

Закончив, я оборачиваюсь и вижу Рейкера. Он стоит неподвижно. Смотрит. Ровно на том же месте, где был десять минут назад.

Выражение его лица всё то же — закрытое. Бездушное. Холодное. Но мы вместе выживали неделями, пересекая Старсайд. Мы убивали тварей с когтями, подобными мечам; мы выбирались из замковых покоев, залитых кровью; мы пережили демонов, заползавших в наши мысли. Как бы я ни ненавидела это — и его самого, — я знаю его. Я вижу едва заметное напряжение в его плечах. То, как натянута вена на его правой руке. То, что его хмурость не затрагивает глаз.

Раньше я бы подумала, что он смотрит с отвращением. Теперь я вижу: ему почти больно.

Я медленно поднимаюсь. Вода стекает по прозрачной ткани, которой с тем же успехом могло и не быть вовсе. Он видит всё. Включая тонкие серебристые линии, похожие на корни, что спускаются по моей шее, груди и рукам. Они тускло мерцают в полумраке.

И на этот раз он не отводит взгляд.

— Скорее всего, завтра я умру, — произносим я, и мой голос переходит в хриплый шепот.

Он не поправляет меня.

— Есть… есть одна вещь, которую я еще не пробовала. — Я сама не верю, что эти слова сорвались с моих губ. Та Арис, какой я была несколько недель назад, кричит из прошлого: «Что ты творишь? Не позорься!»

Но хотя я с самого начала знала, что этот путь меня погубит, близость неминуемой смерти делает меня бесстрашной. Она заставляет меня просить именно о том, чего я хочу — впервые в жизни.

Я не ежусь под взглядом Рейкера, как раньше. Я не сгибаюсь под его неумолимым, изучающим взором.

Потому что он, кажется, мгновенно понимает мой намек. Он хмурится еще сильнее. Он изо всех сил старается выглядеть раздраженным — разумеется. Его гордость, его положение и миллион других причин делают невозможным признание в том, что он хочет провести со мной хотя бы мгновение, не связанное с успехом нашего похода.

— Ты действительно настолько отчаялась? — наконец произносит он резким голосом. Но он говорил вещи и похуже. Как и я.

— Да, — отвечаю я.

Его рот был приоткрыт, вероятно, для очередной колкости, но мой ответ заставляет его замолчать от шока. Между нами всегда была дуэль: мы швыряли друг в друга слова, словно метательные звезды, скрещивали мечи, обменивались яростными взглядами через залы, залитые кровью.

Сегодня я сложила оружие. Мой меч всё еще лежит под струями водопада, и его металл тускло поблескивает.

И всё же он смотрит с опаской, будто ожидает подвоха, хитроумного способа прикончить его, пока есть возможность. Способа наконец завладеть его собственным великолепным клинком.

Я медленно разжимаю кулаки, пока он не утыкается взглядом в мои ладони.

— Я безоружна.

Для верности я медленно поворачиваюсь вокруг своей оси. Под этой мокрой, прозрачной тканью невозможно ничего утаить.

Когда я снова оказываюсь лицом к нему, его руки сжаты в кулаки, костяшки побелели, вены вздулись. Он стоит так неподвижно, что я не уверена, дышит ли он вообще.

Харлан Рейкер — прославленный, беспощадный воин, и сейчас он выглядит ровно настолько смертоносным, насколько гласит его репутация. Ведь даже при том, что я безоружна, он вооружен до зубов.

Мне следовало бы бояться. Следовало бы сгорать от стыда. Я делаю медленный шаг к нему.

Он не двигается ни на дюйм.

Я продолжаю идти. Подойдя вплотную, я вскидываю подбородок, стараясь, чтобы в голосе не проскользнуло ни капли эмоций или предвкушения.

— Я ненавижу тебя. И это ничего не изменит.

— Само собой, — выплевывает он мне в ответ.

Хорошо.

Он мог бы уйти, мог бы сам лечь спать, мог бы сделать тысячу вещей, но он здесь, смотрит на меня так, будто чего-то ждет. Будто не верит, что у меня хватит духу на следующий шаг.

Я смотрю ему прямо в глаза — точно так же, как каждый раз, когда он бросал мне вызов. Но вместо того чтобы потянуться к мечу, я начинаю расстегивать верх платья. Его рука резко выбрасывается вперед, перехватывая мое запястье. Останавливая меня.

Сначала я думаю, что он сейчас зарычит и отвергнет меня. Или прикажет оставаться одетой, пока будет прижимать меня к стене.

Но затем его ладонь скользит вниз по мокрой ткани, и это первый раз, когда я вижу, как он по-настоящему теряет контроль. Потому что по его лицу кажется, что он ненавидит себя за то, что касается меня, но в то же время — что он не в силах остановиться.

Его грубые пальцы скользят по моей груди, и я перестаю дышать. Мозолистый большой палец проводит по затвердевшему соску, и я плотно сжимаю губы, чтобы не издать ни звука.

Ему не нужно знать, как сильно мне это нравится. Ему не нужно чувствовать, как долго я этого хотела.

Нашу стычку под землей можно было свалить на огненного демона. Мы были в темноте, с закрытыми глазами. Это… это совсем другое.

Он убирает руку, и мое тело дрожит от потери тепла.

— Нам не стоит этого делать, — говорит он, и мне кажется, что он оставит меня здесь — изнывающую, жаждущую. Но в следующее мгновение он резко тянется ко мне и одним рывком срывает пуговицы на моей шее. Они разлетаются в разные стороны, со звоном ударяясь о камень. Мое платье соскальзывает с тела на пол.

Его глаза кажутся абсолютно черными.

Я дрожу под этим неумолимым взглядом. Здесь холодно, я вся мокрая; мелкие капли воды стекают по разгоряченной коже, пересекая отметины, которые он теперь видит так же ясно, как при свете дня. С тех пор как я их получила, скрываться было моим инстинктом, я старалась быть незаметной, но сейчас я не пытаюсь прикрыться. Я не сделаю ничего, что позволило бы ему счесть меня слабой. Потому что, даже если мы действительно идем на это, он всё еще мой враг.

То, как он смотрит на меня — изучая каждый дюйм, будто я существую лишь для его созерцания, — не должно было вызывать этот разряд желания в самой моей сути, но я уже по ту сторону стыда. Я по ту сторону разума.

Его костяшки белеют еще сильнее, когда он смотрит и смотрит, приглупев от жажды, впиваясь взглядом в мою грудь, вздымающуюся от частого дыхания и сосков, затвердевших от холода. Мои бедра невольно сжимаются, и его взгляд тут же падает ниже.

Это лишь физика. Рейкер никогда и никому не позволял целовать себя, так что я не жду нежности.

Я не удивлена, когда он произносит темным голосом, будто вырвавшимся сквозь остатки его самообладания:

— Становись на четвереньки.

Черт. Мы действительно это делаем.

Я сглатываю. Он прослеживает это движение глазами. Он слишком пристально смотрит на мою шею. Медленно, очень медленно, не отрывая от него взгляда, я опускаюсь на простыни. Поворачиваюсь к нему спиной.

На мгновение я замираю, ожидая звука меча, покидающего ножны. Ожидая, что он предаст меня и убьет в момент моей высшей уязвимости.

Раздается металлический лязг.

Его доспехи. Он снимает их, деталь за деталью.

— Я сказал — на руки и колени, — повторяет он, и его голос звучит как мрачный, беспощадный приказ.

Я прогибаюсь в пояснице. Делаю, что сказано. Я и впрямь в отчаянии, не так ли? Да. Сейчас — да. Я изголодалась по прикосновениям, я измучена. Все эти недели прошли под знаком выживания, но прямо сейчас, перед лицом почти гарантированной смерти, я хочу этого. Спина выгибается дугой, и по позвоночнику пробегает дрожь. Я обнажена и беззащитна так, как никогда в жизни.

Клянусь, я слышу за спиной едва сдерживаемый рык, но его голос звучит так же холодно и жестоко, как всегда:

— Посмотри на себя. Уже вся сияешь и готова принять меня.

Я сжимаю челюсти, глядя прямо перед собой. Простыни шуршат от его движений. Кожа покалывает от приближающегося жара его тела.

— Никто не прикасался ко мне неделями. Не обольщайся.

— Неделями? — произносит он, внезапно замирая позади. Если бы я не знала его лучше, я бы сказала, что в его голосе прозвучала ревность.

— Неделями, — повторяю я.

Его пальцы грубо впиваются в мои бедра, и он рывком притягивает меня назад, к себе. Его руки обжигают.

Затем, без лишних слов и предупреждений, я всем телом ощущаю его жар.

И я рада, что он не видит моего лица, потому что от этого контакта мои глаза едва не закатываются. Я не вижу его, но чувствую, и его внушительные размеры по сравнению с моими…

Мне следовало знать. Следовало догадаться. Я почувствовала это еще тогда, в ту ночь на балу. Но сейчас, когда он находится у самого входа в меня, очевидная разница в размерах заставляет меня покрыться испариной.

Я внутренне напрягаюсь, ожидая вспышки боли. Гадаю, есть ли способ сделать это так, чтобы он не уничтожил меня.

Но он входит почти осторожно. Глубже. Еще глубже.

Кажется, каждый мой нерв вспыхивает, и на этот раз я действительно вскрикиваю от этой полноты, от того, как сильно он меня растягивает — сразу становится слишком тесно. Я не жду, что он остановится, но он замирает. Ждет, пока я смогу продышать это ощущение.

Затем он начинает тянуть мои бедра на себя, дюйм за дюймом насаживая меня глубже. Медленно. Это происходит мучительно медленно, пока все мысли, чувства и ощущения не сужаются до этой обжигающей точки контакта. Он толкается вперед, и вперед, и… каким-то образом он всё еще продолжает входить.

Еще толчок. И еще.

Пока я не заполняюсь им настолько, что мысли путаются, чувства исчезают, и я не могу сделать полноценный вдох.

И затем, как раз когда я начинаю гадать, как это вообще может продолжаться, он начинает двигаться.

Я выругалась прямо в простыни.

— Обязательно было быть таким огромным? Я чувствую тебя, черт возьми, едва ли не зубами.

Сзади раздался звук, похожий на сдавленный стон муки, но мгновение спустя его голос зазвучал гладко, как бархат:

— А я чувствую, как ты изо всех сил стараешься не закричать.

Он прав. Каждая клеточка моего тела напряжена до предела, потому что если я отпущу себя, если полностью поддамся этому нарастающему наслаждению, я закричу, я буду скулить, я буду умолять — и не смогу остановиться.

Он поймет, что я почти в ловушке, что он полностью завладел мной, а я не могу этого допустить. Он не должен знать, что я никогда не чувствовала ничего подобного, и что я ненавижу — ненавижу — тот факт, что это исходит именно от него.

Мой голос звучит натянуто, когда мне удается выдавить:

— Нет. Ни капли.

Он мрачно усмехается за моей спиной, и от этого звука кожа стягивается во всех тех чувствительных местах, где я жажду его прикосновений. Всё тело — сплошная рана, сплошная потребность. Боль окончательно уступила место удовольствию, похожему на расплавленное золото: мерцающее, оно оседает глубоко внутри, сворачиваясь в ослепительную, нарастающую, неумолимую жажду. Он ускоряет темп, и я прикусываю губу, чтобы не вскрикнуть.

— Неужели? Мне кажется, ты лжешь, Арис. Думаю, ты чертовски плохая лгунья.

Я сама удивлена, что мне удается сохранять самообладание, когда я произношу сквозь стиснутые зубы:

— Или, может быть, ты не так хорош в этом деле, как сам о себе возомнил.

Одним резким движением он приподнимает меня: одна рука накрывает мою грудь, вторая твердо упирается в бедро, и следующий толчок оказывается настолько мощным и глубоким, что мои плечи невольно вздрагивают. Губы размыкаются в сдавленном вдохе.

Он усмехается мне в макушку.

— Так лучше?

Я не произношу ни слова. Я намертво запечатываю рот. Его мозолистые пальцы лишь слегка царапают мою чувствительную кожу, очерчивая круги вокруг напряженного соска — медленными, ленивыми движениями, будто у него в запасе целая вечность и он готов ждать моего ответа. Пульс учащается, когда эти круги становятся всё меньше. Ближе. Он подбирается всё ближе к тому месту, где его касание мне необходимо, а темп его движений замедляется почти до полной остановки, растягивая пытку — пока его грубый большой палец наконец не задевает мой сосок, и я едва не стону. Он повторяет это. Сжимает его, и жар затапливает меня с головой, но я продолжаю хранить это чертово молчание.

Я не хочу, чтобы он знал: всего парой простых движений он довел меня до исступления, до ноющей, отчаянной жажды. Я не хочу, чтобы у него была такая власть надо мной. Но я проигрываю этот бой со стонами, что рвутся наружу, и он, черт возьми, это знает. Он точно понимает, что делает, видя реакцию моего тела на это наслаждение, и одобрительно рычит, чувствуя, как сильно мне это нравится. Это очевидно. Я слышу доказательства своего удовольствия при каждом его толчке, но ему этого мало — он хочет слов, он хочет правды и собирается вырвать её из моих уст каждым карающим касанием своих пальцев. Его мозолистые костяшки скребут по основанию моей груди, пробуя, дразня, заставляя меня закричать. Желая, чтобы я сломалась.

Я не сдаюсь. Мгновение спустя его вторая ладонь широко ложится на мой низ живота, сильно придавливая, пока он продолжает вбиваться в меня — и у меня перед глазами вспыхивают искры. Я борюсь за каждый вдох. Он прижал меня к своему мускулистому телу, сминая мой живот так, будто хочет чувствовать себя внутри меня каждой клеточкой, трахая меня так, словно пытается лишить рассудка, и напряжение внутри превращается в нарастающую, ослепительную волну нужды.

И как раз в тот момент, когда мне кажется, что лучше уже быть не может, его пальцы скользят между моих ног, к самому ноющему центру моего существа, и…

Черт.

Вспышка наслаждения проносится по моим венам, голова бессильно откидывается на его грудь, и я издаю звук, который никогда в жизни не срывался с моих губ.

— Вот оно, — шепчет он, и его глубокий голос вибрирует прямо у моего уха. А затем, словно в награду, его пальцы начинают ласкать меня, превращая моё дыхание в мешанину из стонов и гортанных мольб.

Теперь это официально. Он поймал меня. Но вместо того чтобы прижать к стене с клинком у горла, он прижимает грубый большой палец к моему самому чувствительному центру, и он точно знает, как заставить меня выкрикивать его имя. И я кричу. Снова и снова. Я ничего не могу с собой поделать. Он издает довольный звук.

— Ты скоро будешь кричать мое имя, Арис. И я никогда не дам тебе об этом забыть.

Мерзавец.

Но не я одна получаю удовольствие. Я чувствую доказательство этого — предел его наслаждения, пронзающий меня, твердый, как сталь. Я начинаю вращать бедрами, выгибая спину, отвечая на каждый его толчок. Я опускаюсь глубже, принимая его в себя до самого конца.

Его движения сбиваются. Это всё, что мне нужно для уверенности. Я не останавливаюсь. Я вжимаюсь в него, двигаясь на нем, сжимаясь, извиваясь.

— Черт, — рычит он мне прямо в макушку.

Довольная улыбка расплывается по моему лицу, когда я осознаю: впервые Харлан Рейкер полностью в моей власти.

И мне это нравится.

Сама не зная, что делаю, я вырываюсь, разворачиваюсь и толкаю его на простыни. Он позволяет мне это, хотя и скалится, словно в предупреждении.

Я прижимаю его. Я помню его обещание — что скоро я буду выкрикивать его имя. Я упираюсь ладонями в его грудь и произношу:

— Это ты будешь кричать моё, Харлан.

Должно быть, мне кажется, но я готова поклясться, что он вздрогнул.

Затем я насаживаюсь на него, принимая каждый его беспощадный дюйм, и мы оба ругаемся одновременно.

Черт. Я чувствую себя настолько заполненной, что трудно дышать. Я никогда не привыкну к этому растяжению, к этой тесноте, но всё же… я хочу еще. Его глаза расширяются, когда он смотрит, как я начинаю двигаться на нем — он не может отвести взгляд. Я действительно не знаю, что делаю, но когда я подаюсь вперед, упираясь руками в его твердую грудь, и нахожу точку, от которой по позвоночнику пробегает разряд, я ускоряюсь. Я преследую это чувство, выжимая из него каждую каплю наслаждения.

Его рука инстинктивно тянется ко мне, но он останавливает себя. Вместо этого он сжимает в кулаках простыни. Впрочем, он с тем же успехом мог бы касаться меня кожей: его взгляд мечет искры. Я чувствую жар его глаз на своей груди, пока двигаюсь на нем, на животе, когда выгибаюсь назад, на своем лице, когда мои губы размыкаются в экстазе.

Я тоже смотрю на него. Широкие плечи. Бледная, покрытая татуировками кожа поверх перекатывающихся мышц — чистая, не тронутая ни единым шрамом, словно ничто и никогда не могло подобраться к нему достаточно близко, чтобы ранить.

По крайней мере, раньше это было правдой.

Теперь на его горле есть новая отметина. Та, которую оставила я.

Мы враги. Я ненавидела его годами. Мы оба хотели смерти друг друга. Он прав — нам действительно не следовало этого делать, но в то же время я никогда не хотела ничего другого так сильно. Ничто еще не казалось таким правильным, таким полным, таким всепоглощающим. Каждый мой нерв обострен, он покалывает, он охвачен огнем, и угли танцуют по моей коже.

Мои ногти царапают его пресс, и он не делает ни единого движения, чтобы остановить меня. Моя голова откидывается назад, пока я преследую свое наслаждение, втираясь в него, двигаясь с полным самозабвением.

Но этого мало. Я хочу большего, хочу чувствовать его глубже, везде.

Я больше не могу притворяться. Внутри меня растет отчаянная, саднящая тоска. Этот огонь между нами, эта неизбежная битва назревали долго. Мне плевать, правильно ли это или как сильно я его ненавижу — я хочу этого. Хочу так сильно, что мне становится страшно.

— Рейкер, пожалуйста, — шепчу я, готовая упасть на колени, готовая умолять. Я сама не знаю, чего именно прошу, но что-то подсказывает мне: он точно знает, как мне это дать.

Его рука тянется к моему горлу. Сначала я думаю, что он сожмет его, но он лишь водит большим пальцем вверх-вниз по моей пульсирующей жилке и произносит голосом, выкованным из чистой, беспримесной жажды:

— Скажи это снова.

Ладно. Если он хочет, чтобы я умоляла, я буду.

— Пожалуйста, — выдыхаю я, и мой голос звучит хрипло, мне не хватает воздуха.

Но он качает головой. Его собственный голос напряжен до предела.

— Нет. Мое имя. Назови его.

Удовлетворение разливается по моим венам. Он не единственный, кто обладает здесь властью. Я вижу это в отчаянном мерцании его глаз. Я вижу это в том, как напряжены его мышцы — он сдерживается из последних сил, будто тоже боится окончательно потерять контроль.

Он может быть величайшим рыцарем Штормсайда. На его доспехах может не быть ни единой вмятины. Но прямо сейчас он смотрит на меня так, будто я способна его уничтожить.

И, возможно, он сам об этом умоляет.

Я замедляю движения. Он наблюдает, завороженный, как мой язык кончиком слизывает влагу с губ. Не торопясь, я провожу ладонями вниз по его мускулистой груди.

Затем я низко склоняюсь и медленно произношу прямо над его губами:

— Харлан Рейкер.

В мгновение ока он переворачивает меня под себя, перехватывает под коленом, прижимая мою ногу к своей груди, и начинает вбиваться в меня в том неумолимом, беспощадном темпе, от которого я начинаю кричать.

я выгибаюсь навстречу его телу, мои соски скребут по его твердой груди при каждом мощном толчке, пальцы на ногах поджимаются. Это Харлан Рейкер, сорвавшийся с цепи.

Мой позвоночник — словно дуга молнии, сияющая оголенными нервами; искры разлетаются от каждого его грубого движения. Он задевает место так глубоко внутри, настолько чувствительное, что я начинаю скулить. Я впиваюсь ногтями в его грудь.

Моя голова откидывается назад, но он снова тянет её вперед, заставляя встретиться с ним взглядом.

— Арис, — произносит он, и его голос — глубокий рокот, который я чувствую костями. Я едва не ломаюсь, слыша свое имя из его уст в такой момент.

— Я, — говорит он, снова врезаясь в меня, протаскивая по простыням. — Тебя, — еще один сокрушительный толчок, акцентирующий слово. — Ненавижу. — Снова удар.

Он произносит это так, будто пытается напомнить самому себе об этом факте.

И по тому, как он на меня смотрит… он не лжет.

Он ненавидит меня так же сильно, как я ненавижу его. Он ненавидит то, что это приносит такое блаженство. Он ненавидит то, что мы оба это знаем. Потому что это неоспоримо. Этот огонь, полыхающий и бушующий между нами, невозможно отрицать.

— Я тоже тебя ненавижу, — выдыхаю я, вкладывая в эти слова тот же смысл.

Мы яростно смотрим друг другу в глаза, пока он приподнимает мои бедра и входит еще глубже. Глаза расширяются, губы плотно сжаты — никто не хочет сдаваться первым. Никто не хочет признавать ничего, кроме этой ненависти.

Внезапно его взгляд дрогнул. Он опускает глаза и замирает лишь на мгновение. Я вижу промелькнувшее на его лице удивление и прослеживаю за его взором. Он смотрит на мои отметины.

Чувствительные серебристые узоры на моей коже сияют ярче, чем когда-либо прежде.

Его пальцы больно впиваются в мои бедра. Он резко отрывает взгляд от моих меток и поднимает мою вторую ногу. Мои лодыжки смыкаются у него за спиной.

И он трахает меня так, словно действительно ненавидит. Будто ненавидит сам этот акт. Будто ненавидит то, что череда проклятий срывается с его губ мне в макушку. Его движения становятся всё более отчаянными, грубыми; он раз за разом задевает точку, заставляющую меня закусывать губу, и разогревает мою кровь до температуры кипения.

Всё в этом мире всегда казалось таким ограниченным, но это чувство, это наслаждение, эта полнота кажутся бесконечными.

Пока он не вбивается в меня в последний раз, и удовольствие достигает пика, разлетаясь на осколки. Вместе. Мы ломаемся вместе, не разрывая зрительного контакта, пока он резко не зажмуривается и не выкрикивает ругательство так громко, что оно эхом разносится по всей пещере.

Пещера. Я почти забыла, где мы. Как мы здесь оказались. И с кем именно я это делала.

Он снова открывает глаза. Мы смотрим друг на друга, оба тяжело дышим, касаясь друг друга вздымающимися грудными клетками. Мы ждем, кто из нас сделает следующий шаг.

Чувство неловкости и стыда просачивается внутрь меня. Возможно, нам не стоило этого делать. Я чувствую себя такой беззащитной. Такой обнаженной. И он никогда не даст мне об этом забыть. Я открываю рот, чтобы что-то сказать, и в этот момент Харлан Рейкер делает то, чего я меньше всего от него ожидала…

Он целует меня. Его губы сминают мои, я вскрикиваю от неожиданности, а затем буквально таю, когда его язык обводит мои приоткрытые губы. В этом нет нежности. Этот поцелуй — кара, он целует меня так, словно хочет проглотить мое дыхание, мои слова и протесты. Будто он не говорил мне только что, как сильно меня ненавидит. Будто не утверждал несколько дней назад, что этот акт куда интимнее близости и что он никогда не позволит кому-либо подобраться так близко. Но сейчас он делает именно это. Основательно. Он прикусывает мою нижнюю губу так сильно, что выступает кровь, а затем слизывает её, исследуя мои зубы и нёбо, словно пытается распробовать и запомнить каждый дюйм моего существа.

Он всё еще твердый внутри меня.

Я начинаю жадно двигаться на нем, чувствуя, как томительная жажда вспыхивает вновь, и он не колеблется ни секунды. Он берет меня длинными, яростными толчками, подстраивая их под ритм своего языка в моем рту, и я горю. Я пылаю.

Жар затапливает тело, что-то в моей крови откликается на его зов, и это… это уже другое.

Это момент, когда мы отбросили всякое притворство, будто оба не желали этого, будто не нуждались в этом до боли.

Я судорожно ловлю ртом воздух, когда его губы соскальзывают на шею — он лижет, сосет, скребет зубами прямо по моей пульсирующей жилке. Его рука скользит между нами, и он впивается зубами в мою кожу в тот самый миг, когда его пальцы снова находят мой центр. Он глухо матерится, чувствуя, как я сжимаюсь вокруг него, и с моих губ срывается сдавленный хрип.

А затем мир переворачивается. Одним плавным движением он поднимается на ноги, подхватывает меня за ягодицы и с силой прижимает к каменной стене.

Холодный и гладкий камень обжигает спину, пока он вбивается в меня, прижимая к стене, а его губы всё так же горячо пылают на моей шее. Он задерживается там, на чувствительном участке между шеей и плечом. Снова резкий укол зубов, и я выгибаюсь, отрываясь от стены из-за ослепительной вспышки наслаждения. Он одобрительно рычит, затем переходит на стон, а я скулю, когда он начинает брать меня глубже и грубее, будто всё еще пытается забрать себе еще больше меня.

Слова сейчас лишние. Только тяжелое дыхание и настойчивые движения: я обвиваю его ногами, впиваясь пятками в его спину, отвечая на каждый толчок, седлая это безумное удовольствие на его члене. Он берет меня снова и снова, меняя положение моих бедер и угол наклона; каждый удар затягивает узел желания внутри меня всё туже, почти до боли.

— Харлан, — шепотом молю я, и его рука скользит между нами. Одного прикосновения его мозолистого большого пальца хватает, чтобы мое тело выгнулось, а мир разлетелся на тысячу сверкающих стальных осколков. Я вскрикиваю, и его рот тут же накрывает мой, присваивая мой голос, поглощая каждый вдох и стон. Я цепляюсь за него, пока он ведет меня через каждую дрожащую волну оргазма, а затем продолжает — так, словно хочет выжать из моего тела каждую каплю наслаждения до последней.

Этого всё равно мало. И близко нет.

— Мне нужно…

— Я знаю, что тебе нужно, — отрезает он. Мои ступни касаются пола, он разворачивает меня, прижимая лицом к холодной стене, и, подхватив за бедра, приподнимает на цыпочки, снова заполняя меня до предела…

— Боги, Рейкер… — кричу я в стену, пока он берет меня жестко и быстро.

Одна из его массивных ладоней ложится мне на затылок, прижимая мою щеку к камню.

— Нет. Ты трахаешься со мной, Арис. Только со мной.

И он вбивается в меня еще сильнее, словно пытаясь оставить на мне клеймо, заявить свои права, а я толкаю бедра назад, встречая каждое его движение и делая то же самое.

Это. Именно в этом я нуждалась все эти недели — в желаниях, которые не могла даже облечь в слова. В наслаждении, о возможности которого я и не подозревала. Ненависть между нами размылась и переплавилась во что-то куда более сложное; бесконечные дуэли вели именно к этому моменту.

Мы сражались, воевали и спорили на протяжении всего пути, и теперь каждая капля этого напряжения находит выход — основательно, будто это наш собственный поединок, наш собственный язык. Мое тело то натягивается, как струна, то обмякает; я сжимаюсь вокруг него, и он стонет. Он вцепляется в мои бедра, и даже если бы мир вокруг начал рушиться, я бы не заметила — я слишком глубоко погрязла в этом пульсирующем, настойчивом, отчаянном безумии. Он дает мне всё, что мне нужно, даже без слов.

Оставив одну руку на моем бедре, он медленно ведет костяшками пальцев вверх по изгибу моего бока к талии. Его длинные пальцы раскрываются один за другим, обхватывая мои ребра, и он осторожно оглаживает мои контуры, будто я — карта, которую он хочет выучить наизусть.

По разгоряченной коже пробегает озноб, и он касается каждой мурашки, чувствуя, как мое тело откликается на него. Он изучает, как заставить меня дрожать еще сильнее, смотрит на меня не как на врага, которого хочет покорить, а как на противника, которому мечтает сдаться сам. Его толчки — жесткие и быстрые, он вбивается в меня так, что перед глазами пляшут искры, но его пальцы при этом легки, как перышко. Он касается моего тела с той заботой и благоговением, которые раньше приберегал только для своего меча — будто я ценнее любого металла, опаснее любого лезвия и будто обладать мной для него важнее, чем любым оружием в мире.

Затем его рука запутывается в моих волосах, и он стонет, пропуская длинные пряди сквозь пальцы.

— Я был прав, — шепчет он, склоняясь надо мной, касаясь губами моего уха. — Это опасно.

Он говорил это еще в Странствующем Городе, когда впервые увидел мои волосы распущенными. Тогда он имел в виду риск во время дуэли.

Теперь он собирает их все в кулак — и тянет. Мои губы невольно размыкаются. Его хватка легкая, совсем не причиняющая боли, но этот собственнический жест заставляет мой рассудок помутиться. Потому что дело вовсе не в том, что кто-то из нас сдается. Теперь я это вижу. Нет, это точь-в-точь как столкновение наших клинков. Две равные силы, сходящиеся воедино. Противоборство, которое превращается в идеальное слияние.

Это наслаждение — ослепительное, разрушительное, и я всей кровью чувствую: ни с кем другим так не было бы. Я не просто хочу этого. Я хочу его.

Я завожу руки назад, обвивая его шею, выгибаясь навстречу, пока мои соски всё еще прижаты к холодной стене, зажатые между ним и камнем пещеры. Он буквально вплавляется в меня, пока каждое его очертание не совпадает с моим. Я стою на цыпочках, его ноги упираются в мои бедра, удерживая меня. Его руки снова на моих бедрах, он насаживает меня на себя, находя точку, от которой при каждом толчке по позвоночнику пробегает разряд тока. Я сдавленно выкрикиваю его имя. Он повторяет движение. Быстрее. Я крепко зажмуриваюсь перед лицом нахлынувшей волны экстаза.

— Так? — выдыхает он.

На этот раз я киваю, прижимаясь к нему.

Этого ему мало. Его ладонь скользит к моему горлу, большой палец нежно поглаживает место, куда он впивался зубами.

— Мне нужны твои слова, Арис, — его глубокий голос отдается эхом, вибрируя в самой моей крови. — Пожалуйста.

Черт. Я никогда не думала, что услышу, как он умоляет.

И я даю ему то, чего он хочет.

— Да, — говорю я, глядя на него снизу вверх. Он прижался лбом к стене пещеры и смотрит на меня так, словно больше никогда не захочет смотреть ни на что другое. Его губы всего в паре дюймов от моих. — Именно так, Харлан.

Его пальцы впиваются в мое бедро и горло — и тут он срывается, вбиваясь в ту самую ослепительную точку в разрушительном, неумолимом темпе. Я вскрикиваю, когда молнии пронзают мои вены, и он одобрительно рычит. Он продолжает и продолжает, будто довести меня до грани — его единственная цель в жизни, будто он хочет проверить, сколько наслаждения я способна выдержать.

Мне нужно почувствовать его вкус. Мы смотрим в одну сторону, моя голова закинута вверх, его — склонена вниз, но я вцепляюсь пальцами в его волосы и тяну его рот к своему, и —

Этот угол не должен был быть удобным. Но мой язык касается его губ, и он стонет, когда они встречаются. Поцелуй выходит сбивчивым, настойчивым; он удерживает меня у своего рта за горло, он пробует меня на вкус так, будто не может насытиться, и я чувствую, что могла бы умереть от этого. От этого идеального ощущения того, как он отчаянно заполняет каждую ноющую часть меня, от звука его стонов в моем рту, от всепоглощающего чувства его присутствия. Он целует меня, пока я не теряю способность мыслить и дышать, а затем я прикусываю его нижнюю губу, облизывая и лаская, кусая его так же, как он кусал меня, помечая его, пока еще одна волна удовольствия не прокатывается через меня, и я не отпускаю его.

Его глаза потемнели, став черными, как чернила. Он выглядит полубезумным. Исступленным. Кажется, он в шаге от того, чтобы окончательно потерять рассудок — будто я контролирую его здравомыслие и вот-вот оборву последнюю нить.

— Арис, — произносит он, и его голос звучит как мучительный хрип. — Ты станешь моим чертовым концом.

— Харлан, — выдыхаю я. — Если бы только…

Наши взгляды скованы воедино. Я запрокидываю голову. Его имя замирает на моих губах в тот миг, когда мое желание достигает пика.

Затем я снова опускаюсь на пятки. Но не успеваю я почувствовать пустоту, как он разворачивает меня к себе, поднимает на свой уровень, и мои ноги обвивают его талию. Он снова входит в меня, и —

Его губы врезаются в мои в грубом поцелуе, полном зубов и придушенных вздохов. Именно так я и хочу закончить: лицом к лицу с ним. Я уже близко, и он, кажется, это знает. Его рука скользит вниз, большой палец ведет меня к самому краю этого обрыва, пока я не замираю на грани, дрожа от наслаждения, готового утянуть меня на дно. Я пытаюсь бороться, выгадать себе еще немного времени, толкаясь бедрами, преследуя это желание до самого конца.

Теперь уже он прижат спиной к стене. Его лоб упирается в мой. Он больше не двигается — он просто наблюдает за тем, как я двигаюсь на нем, как беру то, что мне нужно; наблюдает за тем, как дрожат мои бедра, пока я оттягиваю разрядку, и как я ругаюсь, потому что это чертовски хорошо.

Я пытаюсь принять его глубже, но под этим углом трудно, и —

Мне не нужно говорить ни слова. Хватает лишь складки у меня на лбу: он соскальзывает на пол, увлекая меня за собой, и я упираюсь руками в его широкие плечи, продолжая движение. Лучше. Намного лучше. Он сидит, слегка согнувшись, подавшись вперед, и смотрит, как я скачу на нем — жадно, отчаянно. Мое дыхание обжигает его губы.

— Я всё еще ненавижу тебя, — выдыхаю я.

— Да?

— Да, — подтверждаю я сквозь тяжелое дыхание. — Я так сильно тебя ненавижу.

Его руки крепче сжимаются на моих бедрах.

— Хорошо. Ненавидь меня сильнее, Арис.

Те же самые слова, что он бросал мне во время наших дуэлей. Ненавидь. Меня. Сильнее.

И я ненавижу. Я двигаюсь на нем так яростно, как только могу, и он стонет, глядя, как я беру его — снова и снова, позволяя мне использовать его тело. Я наклоняюсь вперед, втираясь в его твердые мышцы, преследуя свой экстаз. Мои пальцы запутались в его волосах, его лицо — всего в паре дюймов от моего.

Недостаточно близко. Я хочу, чтобы он заполнил все мои чувства, хочу осязать его, вдыхать его запах, чувствовать вкус. Я наклоняю голову — и медленно провожу языком по тонкой линии на его горле. Его единственный шрам.

Мое напоминание.

Он стонет. Я чувствую, как он вздрагивает и пульсирует внутри меня.

— Арис, — шепчет он, и мое имя звучит на его губах как молитва.

И я ломаюсь. Я пульсирую вокруг него, вскрикивая, и он приникает к моим губам, проглатывая этот звук. Теперь инициатива переходит к нему: он берет меня быстрее, чем прежде, жесткими, беспощадными толчками, будто читает меня, будто знает, что именно этого я от него и жду. Затем он поднимается одним плавным движением, удерживая меня без видимых усилий, прижимает к стене и вытрахивает из меня весь рассудок, всю спесь и весь гнев, ни на секунду не прерывая поцелуя. Он пробует меня на вкус, словно умирает от голода, словно это ему жизненно необходимо; и когда я втягиваю его язык, а затем провожу зубами по его нижней губе, он стонет и тоже сдается. Я чувствую, как он пульсирует внутри меня; наши взгляды скованы, губы — в считанных дюймах друг от друга. Мы тяжело дышим, деля один воздух на двоих, и изучаем друг друга.

Черт.

Всё не должно было быть так. Он не должен был стать исцелением от всего того, о чем я даже не подозревала.

Это должно было быть быстро и бессмысленно. Но…

Его безупречная прежде грудь теперь покрыта длинными полосами от моих ногтей. Я чувствую вкус горячей крови на губах там, где он меня укусил. Кожа на шее горит. Между ног — неоспоримая саднящая тяжесть, и по бедру стекает влага.

Мы уничтожили друг друга. И к тому моменту, когда мы наконец засыпаем в ворохе простыней, мы успеваем уничтожить друг друга еще сильнее.

Когда я просыпаюсь, всё тело ломит. Оно ноет. Каждое прикосновение отзывается остротой.

А Харлана нет.

Он забрал мой меч.

Он предал меня — именно так, как я всегда и знала.