ГЛАВА 41

Восстань, феникс, восстань.

Голос Стеллана снова звучит в моей голове — слова, знакомые до боли, пришедшие из совсем другого времени.

Дрожащая девочка в куче пепла.

Седобородый мужчина, протягивающий руку.

Восстань, феникс, восстань.

Мир вокруг меня кипит. Мои чувства были разорваны в клочья. Медленно они возвращаются. Я слышу приглушенный треск пламени, поглотившего меня целиком. Даже с закрытыми глазами я вижу этот неумолимый красный и оранжевый свет, словно я заперта внутри последнего в истории заката.

Мое тело — я едва его чувствую. Мои кости, должно быть, превратились в крошево.

Кира мертва. Мертва. Она умерла в одиночестве, умоляя о спасении. Я подвела её. Я подвела их всех. Каждый человек, который когда-либо любил меня, в итоге погиб.

Этот Город в Огне должен позволить мне сгореть. Мой стыд, вина и ярость подобны этому бесконечному пламени, вечно ревущему вокруг.

И всё же его голос снова звучит в моей голове, настойчиво: «Никто не сможет исцелить тебя здесь. Ты должна выйти из огня».

Восстань, феникс, восстань.

«Я не могу», — думаю я. «Не в этот раз».

Голос Стеллана теперь звучит гневно. Его слова меняются.

— Каждый раз, — говорит он. — Ты восстаешь каждый раз.

Глаза щиплет от воспоминания о той руке, протянутой из ниоткуда к дрожащей девочке, покрытой руинами всего, что она когда-то любила; девочке, чей голос сорвался от бесконечного крика.

Он не ушел. Он не отвернулся. Он протягивал руку часами, как мне казалось, пока, наконец, моя рука не коснулась его ладони. Он сжал ее с силой, которую я и представить себе не могла. С твердостью, которую я до сих пор чувствую своей душой. Но он не помог мне подняться. Он сказал, что я должна сделать это сама.

Что бы ни случилось, Стеллан поднимался день за днем. Он всегда был рядом со мной. Так же, как и они.

Ты восстаешь каждый раз.

Ради них всех — я попробую.

Мир вокруг полыхает, мое тело сломлено, но я стискиваю зубы, пересиливая боль и хруст раздробленных костей, и вытягиваю руку вперед. Затем другую. Я поднимаю голову. Каждая ноющая мышца умоляет меня остаться на месте, замереть, но я не слушаюсь.

Я поднимаюсь, пока не встаю на ноги.

Моя одежда сгорела. Кожа покрыта пеплом и кровью от падения.

Один шаг. Первый всегда самый трудный. Разрушенное колено едва не подламывается. Рука висит под неестественным углом. Череп треснул. Ребра сломаны. Дышать невыносимо больно. Но даже когда мне кажется, что я достигла предела, собственная стойкость удивляет меня.

Снова. Я делаю еще шаг. Стоит доказать себе, что я могу сделать один, как за ним следует следующий, а потом еще один, пока я не начинаю идти сквозь бушующее пламя, раздвигая его, словно клинок, который отказывается плавиться.

Плоть свисает с костей, я представляю собой сплошную рану, я окровавлена и разбита, но я продолжаю идти, волоча босые ноги по этому городу — городу, который пылает тысячелетней яростью; городу, который горел столетиями до моего рождения и будет гореть столетиями после того, как я стану лишь пылью на ветру.

Я тащу себя вперед, пока не достигаю края пожарища —

И тогда я прохожу сквозь него.

Харлан Рейкер несется к Городу в Огне, не сбавляя скорости, будто собирался броситься в это пламя за мной. Тот рев… это был он.

Увидев меня, он замирает.

Наши взгляды встречаются. Его глаза. Капюшон откинут. Он упал, пока он бежал, и Рейкеру было плевать на то, чтобы надеть его снова.

Эти серые глаза сияют, они широко распахнуты, в них читается облегчение, которое я чувствую почти на вкус. И что-то еще… что-то похожее на благоговение.

Небо пронзает вопль. Я медленно перевожу взгляд вверх, туда, где Кэдок кружит на своем порочном драконе низко над землей — он хотел насладиться зрелищем моей гибели. Он достаточно близко, чтобы я увидела шок на его лице.

Он думал, что убил меня.

Он еще пожалеет, что не убил.

Не сводя с него глаз, я вскидываю руку в сторону. Сломанные кости кричат от боли, растерзанная ладонь широко раскрыта.

— Стелларис! — воплю я каждой частицей своего переплавленного существа, и это слово звучит как надтреснутый рык.

И я чувствую это. Мой металл заводит песню, слышную только мне. Меч проносится сквозь небо, подобно падающей звезде, и влетает прямо в мою ладонь с силой, которая сотрясает саму мою кровь. Сотрясает весь мир.

Глаза Кэдока пылают гневом. Мой взгляд обещает расплату. Он устремляется ввысь, пока его дракон не превращается в едва заметное пятно на пылающем горизонте.

И тогда мои кости окончательно сдаются.

Чьи-то руки подхватывают меня прежде, чем я касаюсь земли.

Я судорожно вдыхаю воздух.

— Тсс-с, — произносит голос настолько нежно, что он просто не может принадлежать тому, о ком я думаю. — Еще совсем немного.

Но я не могу молчать. Не тогда, когда кажется, будто я плыву сквозь море лезвий.

Я продолжаю кричать, боль ослепляет, словно яркий свет. Мое тело содрогается в конвульсиях, мука пронзает меня снова и снова.

— Прекрати это, — говорит он, и его голос звучит так угрожающе, как никогда прежде.

Это идет в полный разрез с мягким голосом, который отвечает ему:

— Купели нужно время. Скоро всё закончится.

Я узнаю этот голос. Эсте. Она здесь. Но как?

Мое тело охвачено пожаром, оно горит изнутри, а вода настолько холодная, что пробирает до костей. Я не хочу кричать. Я не собираюсь этого делать. Но тело предало разум, оно движется само по себе, и я слышу собственный рев и мольбы так, словно слушаю кого-то постороннего.

Я слышу резкий звук меча, покидающего ножны.

— Прекрати это.

Я не знаю, что происходит дальше. Боль становится настолько великой, что утягивает меня на дно.

Когда я просыпаюсь, боль исчезает. Остается лишь далекое онемение, призрак воспоминания о ней.

Я открываю глаза и вижу Рейкера — он сидит по другую сторону мерцающей заводи и пристально смотрит на меня. Он выглядит погруженным в свои мысли, лоб нахмурен.

В мгновение ока он оказывается рядом. Его взгляд яростен.

Ожерелье. Каким-то образом Рейкер использовал его, чтобы призвать Эсте на помощь. Вода перед нами кружится серебристыми искрами, словно в неё раскрошили звездный свет.

— Ты потратил ожерелье на меня, — произношу я охрипшим голосом.

Если я думала, что это утихомирит его ярость, я ошибалась. Гнев только растет. Он издает раздраженный звук.

— Твои травмы были… значительными, — цедит он сквозь зубы, будто это самое мягкое описание из возможных. Всё его тело натянуто как струна.

Я киваю. Разумеется, я их чувствовала. Мое тело было раздроблено и превращено в лохмотья после падения. Я не должна была выжить.

Между нами повисает тяжелая тишина, и я вспоминаю его глаза. То, как они светились тогда, у края пустыни. Они совершенно не принадлежали безжалостному воину, бесстрашному и грозному главе королевской гвардии.

— Среди них не было ожогов, Арис.

Вот оно. Ответ, который он заслуживает, но который я не готова дать. Я не встречаюсь с ним взглядом. Я очень пристально смотрю на сияющую заводь перед собой, полную этого звездного света; затем я чувствую, как длинные пальцы обхватывают мою челюсть, заставляя меня посмотреть на него.

Мой подбородок дрожит от закипающего протеста.

— Что ты хочешь, чтобы я сказала? — вот и всё, что я могу выдавить.

— Начать можно с того, как ты прошла сквозь гребаное пламя, — говорит он сквозь зубы, и его голос дрожит от едва сдерживаемой ярости, будто он из последних сил пытается сохранять спокойствие.

Я пытаюсь отстраниться, но его хватка подобна железу.

— Сейчас не время для секретов. Разве мы прошли недостаточно через всё это? — Его голос. Он изменился. Он звучит… почти ранено.

Мой взгляд сцепляется с его взглядом. Я смотрю на него. По-настоящему смотрю. Он спас меня. Я спасла его.

Я видела его лицо. Он видел мои отметины. Мои шрамы. Он видел, как меня тошнило, как я рыдала и как кричала.

Если мгновения способны оставлять следы, впиваясь когтями в наш разум и душу, то у нас теперь одинаковые боевые шрамы. Что бы ни случилось после этого пути, после этих недель, проведенных вместе, если я каким-то чудом выживу, если однажды мы станем чужими друг другу людьми, идущими в толпе, нам достаточно будет одного взгляда, чтобы понять: мы знаем истины этого мира, которые никто другой никогда не сможет постичь.

Мы вместе прошли через бесконечные испытания. И если я когда-нибудь решусь доверить эту тайну кому-то, произнести непроизносимое… я хочу, чтобы это был тот, кто видел, как я сражаюсь яростнее, чем когда-либо в жизни. Тот, кто видел меня сломленной, избитой, но всё еще стоящей на ногах.

Тот, кто видел, как я иду сквозь пламя.

— С того самого дня, как небо коснулось меня, я стала невосприимчива к жару. Я могла трогать раскаленные вещи. Меня тянуло к очагу. Я не проверяла это намеренно. Отметины пугали моих родителей, поэтому я прятала их. Я никому не говорила о способности, которую в себе открыла. Я думала… я думала, если я буду её игнорировать, она исчезнет, и я снова стану нормальной, и, может быть, родители перестанут так беспокоиться. А потом, одной ночью, сестра разбудила меня.

Я сглатываю.

Мои глаза закрываются. Мой кошмар. Тот самый, что преследует меня годами. Я никогда никому о нем не рассказывала. Даже Стеллану. Во всяком случае, эту часть.

Худший момент в моей жизни. Мгновение, которое поглотило всё мое существование. В каком-то смысле моя душа так и осталась там, в той ночи. В том пламени. Мое тело может быть здесь, но сердце, разум и душа всё еще там, в той куче пепла.

Тепло вопреки бесконечному холоду. Я открываю глаза и вижу, что рука Рейкера сжимает мою. Я поднимаю взгляд: его глаза смотрят яростно и твердо. «Я здесь», — кажется, говорит его взгляд. — «Ты можешь доверить мне непроизносимое. Ты можешь рассказать мне то, чего не поймет никто другой».

Он сжимает мою руку — крепко, почти до боли, и в этом единственном движении заключена тысяча воспоминаний обо всех моих самых тяжелых испытаниях, словно он напоминает мне о моей силе.

Мои слова звучат неровно, но я продолжаю.

— Она сказала, что начался пожар. Она почувствовала запах дыма. Мы пытались выйти из комнаты, но двери были заперты. Родители были с той стороны, пытались прорваться к нам. — Я делаю дрожащий вдох. — Они пробовали всё. Мы слышали… мы слышали их крики, когда огонь поглотил их. Они могли бы выжить, если бы бросили нас. Но… они так и не ушли. Они не прекращали попыток до последнего вздоха. Это было последнее, что они сделали в жизни.

— А потом… — Я захлебываюсь рыданием. Рейкер рядом, он держит меня за руку, его вторая ладонь твердо покоится на моей спине. «Я тоже тебя вижу», — говорил он когда-то. Он видит меня сейчас. — Огонь захватил комнату. Мы знали, что это конец. Мы обняли друг друга. Она начала кричать. Сначала загорелись волосы. Потом одежда. Кожа. Её глаза… они стали такими огромными. Она сгорала, превращалась в прах прямо у меня на руках, но я…

Слезы текут нескончаемым потоком, удушающие, бесконечные слезы — словно вскрытая вена, которая никогда не перестанет кровоточить. Адская мука.

Его голос звучит хрипло от понимания:

— А ты не сгорела.

Я не сгорела. О, как бы я хотела сгореть. Я хотела бы, чтобы это была я — вместо неё, вместо любого, кто стал пеплом.

Я лишь качаю головой.

Мир вокруг превратился в пламя, но я видела её. Сквозь огонь я видела её. Богиню с серебристо-рыжими, искрящимися глазами, которая затем повернулась к нам спиной. Это она устроила пожар — я знала это так же четко, как истину, зарытую глубоко в моей душе.

А потом она исчезла.

Я держала сестру, пока она не превратилась в пепел и кости, пока не осталось ничего, что можно было бы обнимать, и я кричала до тех пор, пока голос не покинул меня.

На следующий день Стеллан нашел меня в пепле всего, что я когда-то любила.

— Я умерла в тот день вместе со своей семьей. Единственное, что заставляло меня двигаться дальше — это вера в то, что я снова увижу ту богиню. — Мой взгляд впивается в его глаза, рыдания стихают. Теперь мой голос не дрожит. — Я собираюсь убить её. Я собираюсь убить их всех. Я окрашу небо их кровью. Я обрушу на них такой гнев, что даже звезды содрогнутся.

Я произношу это как клятву.

На челюсти Рейкера перекатывается желвак.

— Ты умрешь.

— Знаю. Это убьет меня.

Он в упор смотрит на меня тяжелым, яростным взглядом.

Я качаю головой.

— Разве ты не понимаешь? — мой голос сорван от крика. Я выдавливаю некое подобие улыбки. — Мне не страшно. Она ждет меня в конце этого пути, и тогда я больше не буду одна.

Он изучает меня какое-то время. А затем произносит то, о чем я и подумать не могла:

— Арис, ты не одна.

Ты не одна.

Мы смотрим друг на друга. Мгновения утекают, но тишина больше не кажется холодной.

— Ты не понимаешь. И никогда не смог бы.

— Я понимаю, — отрезает он.

Я сглатываю ком в горле.

— У тебя же нет сердца. Откуда тебе знать?

Он хмурится, не оценив мою попытку пошутить.

— Я знаю тебя, Арис. Ты утверждаешь, что тебя не волнует ничего, кроме мести, но я видел, как ты неизменно, глупо ставишь чужие жизни выше своей собственной. Ты не тот монстр, которым себя считаешь.

Его слова заставляют всю мою ненависть подняться к поверхности, потому что я не ненавижу его — я никого не ненавижу так сильно, как саму себя.

— Я хуже! — выкрикиваю я. — Я — причина, по которой они все мертвы!

Он открывает рот, собираясь что-то возразить, но в этот момент позади нас раздаются шаги.

Эсте.

За ней следует полдюжины женщин, удивительно похожих на фейлингов: они облачены в тонкие белые ткани, в их длинные волосы вплетены цветы, а руки обвивают живые лозы.

Облегчение смягчает черты лица Эсте.

— Ты очнулась.

— Благодаря тебе, — произношу я, и мой голос тяжелеет от нахлынувших чувств. — Но как…

— Тебе нужна была помощь, — просто отвечает Эсте. Она переводит взгляд на Рейкера. — Он потянулся к ней. — Теперь я вспоминаю последние слова, которые она сказала мне перед тем, как мы покинули Странствующий Город. Её взгляд опускается на мою спину. — Мы ничего не могли сделать со старыми отметинами, к сожалению. Это потребовало бы больше времени в купели звездного света. И боли.

Я качаю головой.

— Всё в порядке. — Я хочу, чтобы они остались. Они — напоминание, как и та метка, призрак которой я всё еще чувствую на своей шее.

Я выпускаю руку Рейкера и замечаю, как его пальцы рефлекторно дергаются вслед за моими, прежде чем замереть.

— Надеюсь, одежда тебе подойдет, — продолжает Эсте, указывая на платье, в котором я очнулась. Это тонкая шелковистая ткань, едва прикрывающая тело — точь-в-точь как на женщинах за её спиной, что с любопытством разглядывают нас. Я вышла из Города в Огне нагой, сломленной, покрытой пеплом, но не обгоревшей. Я вышла тем фениксом, стать которым меня всегда призывал Стеллан. Одежда… она не имеет значения. Не тогда, когда Эсте дала мне шанс завершить этот путь.

Я поднимаюсь на ноги и протягиваю ей руку.

— Спасибо, — говорю я, сжимая её пальцы и стараясь передать всю свою бесконечную благодарность.

Она улыбается, но в её глазах я замечаю тень печали.

Что-то не так.

Я думаю о Странствующем Городе и всех его правилах. О том, как Старейшина смотрела на неё, когда Эсте подошла ко мне, чтобы сказать прощальные слова.

Между моими бровями пролегает складка.

— Ты не можешь вернуться, верно? — спрашиваю я, надеясь, что ошибаюсь.

Но она лишь гордо поднимает голову.

— Нет. Как только кто-то из нас решает пройти через врата… назад пути нет. Нас больше не примут.

Мои глаза расширяются. Она пожертвовала всем, что любила… включая свою сестру… ради меня.

Но почему?

— Я…

Она заставляет меня замолчать, положив руку мне на предплечье.

— Я сделала свой выбор и не жалею о нем. — Она смотрит в небо. — Ты — тот уголь, что зажжет факел, Арис. Я это знаю. Мир вот-вот изменится… и нам пора перестать прятаться. Пора наконец начать действовать.

В её словах звенит непоколебимая убежденность. Она едва заметно кивает.

— А теперь идем, — говорит она, ведя меня к остальным женщинам. — Завтра ты завершишь свой поход. Ты заслуживаешь хотя бы одну ночь покоя.