ГЛАВА 39

Рейкер убил их всех. Стремительно. Легко. Его клинок летал, вращаясь, сражая наповал, превосходя даже бессмертных. Я всегда знала, что ему не составит труда убить меня, но теперь… видя это воочию…

Я благодарна ему за то, что он спас меня. Снова. Но это не стирает тот случай, когда он этого не сделал. Тот раз, когда он решил, что долг или что-либо еще важнее помощи человеку.

Это было много лет назад. До того как… до всего этого. И всё же те дни наложили на меня отпечаток больший, чем просто резьба у основания позвоночника. Я так долго возлагала на него всю свою ненависть. Он олицетворял собой всё, что я ненавидела в гнусной королевской гвардии, которую меня учили бояться с тех пор, как я получила свои знаки. Он был их лидером. Он был воином без отметин на доспехах.

Есть только один человек, способный победить его, — и он уже в пути сюда.

— Бог Смерти идет, — говорю я, пока мы проносимся мимо бесконечных рядов статуй, посвященных ему.

— Пусть идет, — бросает Рейкер; он не выглядит настолько обеспокоенным, насколько следовало бы, прорубая своим клинком путь сквозь заросшие участки дикого сада.

— Даже тебе стоит бояться богов, Рейкер, — произношу я, сбиваясь от быстрого бега.

В порыве необузданного гнева рука Рейкера выбрасывается вперед; его меч вспыхивает, и он молниеносно рассекает воздух. Ближайшая статуя превращается в груду обломков.

Я сглатываю. В глубине души я ожидаю, что среброволосый бог вот-вот явится из огненных глубин преисподней и сразит нас на месте. Но он не является. По какой-то милости — нет.

И на границе земель лорда Родина мы без происшествий ускользаем в тишину леса.

Остаток дня мы идем молча, прежде чем разбиваем лагерь в последней лесной полосе под защитой ожерелья из звездного света, которое Рейкер оставил у себя.

Я почти не сплю, ожидая, что Бог Смерти появится в любой момент в окружении своих демонов. Но солнце встает — так же, как должна встать и я.

Вставай, — приказываю я себе, хотя я вымотана. Хотя мне совсем не хочется. Колени хрустят, когда я поднимаюсь на ноги.

— Почему ты так говоришь?

Я моргаю. Я и не заметила, что произнесла это вслух.

Рейкер выжидающе смотрит на меня.

— Это… это кое-кто постоянно говорил мне раньше. Он говорил: «Ты поднимаешься, всегда». Иногда мне приходится напоминать себе, зачем. Потому что порой подниматься очень трудно.

Он выглядит глубоко задумавшимся.

Я начинаю выходить из просеки, но его голос останавливает меня.

— Арис, — говорит он. И впервые — впервые он произносит мое имя почти как мольбу.

Я медленно поворачиваюсь к нему лицом.

Он стоит совсем рядом. И произносит последнее, что я ожидала услышать:

— Я помню тебя.

Я напрягаюсь. Пульс сбивается. Нет. Я бы не поверила ему, если бы не видела его лица, если бы он не откинул капюшон, словно желая открыться мне. Показать то, что он не показывает больше никому.

Он возвышается надо мной, совсем как в тот день, и продолжает:

— Я приказал им выбросить тебя на улицу. Не в тюрьму. — В его глазах вспыхивает гнев, резкий и пылающий, прежде чем исчезнуть. — Я не знал, что они ослушались. Я не знал… я не знал, что они…

— Вырезали свои имена на моей спине ржавыми лезвиями? — спрашиваю я, и мой голос дрожит. Слезы щиплют глаза, но я не даю им упасть. Я не стану тратить их на этих никчемных стражников.

Его взгляд на мгновение содрогается. И в это мгновение я вижу вспышку искренней эмоции. Боль. Ярость. Убежденность.

— Я должен был знать. Должен был это остановить. — Его взгляд впивается в мой, когда он говорит: — Мне жаль.

Все слова, что я собиралась высказать, умирают в моем горле.

Потому что ни за что на свете я бы не подумала, что Харлан Рейкер будет извиняться передо мной.

Я открываю рот. Закрываю. В конце концов я просто качаю головой и говорю:

— Это не имеет значения.

Я собираюсь идти дальше, но его рука перехватывает мое запястье. Одно это прикосновение. Оно пускает огонь по моей крови. Я оборачиваюсь к нему, и его глаза пылают, глядя в мои. Сияющие, великолепные серые глаза, словно облака перед бурей.

— Это имеет значение, Арис, — говорит он. — Ты… ты имеешь значение.

Я не знаю, почему эти простые слова проникают в самую мою суть. Не знаю, почему от них жжет в глазах. Я так долго винила и ненавидела себя, что мысль о том, что кто-то видит во мне не только худшие мои поступки… что кто-то вообще за меня переживает…

— Нет, — говорю я, искренне в это веря. — Ты сказал раньше, что в тебе нет ничего, кроме ярости и мести. Я… я такая же, Рейкер. Может, когда-то я и была кем-то. Но того человека больше нет. У меня осталось последнее дело. Последнее, за что стоит сражаться. А потом… потом для меня ничего не останется.

Его глаза твердеют. Он выглядит разгневанным.

— И что дальше? Ты просто позволишь себе умереть?

Я качаю головой.

— Нет. Но я с самого начала знала, на что подписываюсь. Что… что, скорее всего, конец этого пути станет моим концом. И… я примирилась с этим. Я готова умереть ради этого.

Он ищет что-то в моем взгляде. Слабость? Хоть тень сомнения в моей абсолютной уверенности? То, что он находит, заставляет его нахмуриться.

— И как ты планируешь убивать этих богов, Арис?

Я пожимаю плечом.

— Своим мечом. Я поняла, что он неплох.

— Тем самым, которым ты не умеешь пользоваться? — усмехается он, и я вижу его насквозь. Он пытается заставить меня усомниться в себе. Пытается заставить меня передумать.

— Умею, — отрезаю я. — Ты сам меня тренировал.

Его ноздри раздуваются. Я почти физически ощущаю слова, повисшие между нами, — те, что он оставляет при себе. Мы сверлим друг друга взглядами.

Я снова отворачиваюсь, и его пальцы соскальзывают с моего запястья — он меня отпускает.

Мы идем мили напролет без остановок, пока земля не становится настолько сухой, что по ней расползаются трещины.

— Мы почти у пустыни, — говорю я.

Рейкер кивает, словно и так это знает.

Мы добираемся до последнего источника, отмеченного на карте. Мы пьем проточную воду и наполняем фляги. Возможно, это последняя вода, которую мы видим за долгое время.

Сорок первый день похода. Возможно, если я воспользуюсь клятвами на своем мече, я смогу перенестись к одному из Великих Домов и получить право прохода обратно к вратам, чтобы успеть вернуться вовремя. Возможно, это путешествие действительно убьет меня. Так или иначе… я почти добралась до богов. Я почти у цели.

— Готов? — спрашиваю я Рейкера, глядя на бесконечное море песка. Где-то там, в этой пустыне, обитает существо, с которым не смог справиться даже Вандер Эврен.

«Я ничего не боюсь», — говорил Рейкер. Сейчас же он выглядит нерешительным.

— Давай покончим с этим, — бросает он.

Дюны переливаются сверкающими оттенками заката. Повсюду рассыпаны серебристые искры, ловящие свет, прежде чем их накроет очередным слоем песка.

— Интересно, сколько всего здесь было потеряно, — произношу я, думая о том, что под нами может быть погребен целый город, а мы об этом даже не узнаем.

Взгляд Рейкера прикован к горизонту. Его меч уже в руке. Такое чувство, будто он чует что-то, чего не замечаю я.

Но оно не появляется. Мы идем весь день и всю ночь, не замечая ни малейшего движения. Хотя мы находимся под защитой ожерелья из звездного света, демоны не пронзают эти пески даже за пределами его сияния — точно так же, как они не совались в туман. И от этого мне только страшнее при мысли о том, что же ползает там, внутри.

Каждое дуновение ветра заставляет меня напрягаться. Я оборачиваюсь при малейшем сдвиге дюн. Ничего.

Я начинаю гадать, не покинуло ли это место существо, о котором упоминал Вандер. Возможно, его собственная попытка была столетия назад — я так и не спросила. Или, может быть, у этого зверя есть дела поважнее, чем изводить двух людей.

Мы опустошаем наши фляги, умывая лица и смачивая горло. Я снова мечтаю о своем высоком воротнике, хотя бы для того, чтобы спрятать лицо от пыли. Затем начинается жажда.

Мы не разговариваем. Мы просто продолжаем идти, с трудом волоча ноги по тяжелому песку.

Пока моя нога не застревает.

Я хмуро смотрю на нее. Пытаюсь высвободить, но она не двигается.

— Что?..

Я вздрагиваю от боли, когда когти впиваются в мою плоть —

И затягивают меня вниз.

Я не успеваю вскрикнуть. Я зажмуриваю глаза, содрогаясь от того, как песок царапает щеки и сечет одежду.

Спустя вечность меня, наконец, выбрасывает в другой части пустыни. Я выбираюсь на поверхность, отбиваясь и жадно хватая ртом воздух, стряхивая песок, который обжег каждый дюйм моей открытой кожи.

Он повсюду. Я моргаю, прогоняя зернистую сухость, — и дюны передо мной начинают приходить в движение. Они вздымаются, песок разлетается, искрится, обретая формы.

Они создают… людей.

Я замираю, наблюдая, как вокруг меня материализуются худшие из моих воспоминаний.

Мы с сестрой тайком выбираемся из дома под дождем, чтобы нарвать полевых цветов. Это была моя идея.

Ее глаза расширяются, когда молния бьет прямо в нее — и воздух с шумом вырывается из ее легких, когда я отталкиваю ее с дороги.

Мне не следовало ее отталкивать.

В тот момент я думала, что спасаю её. Я действовала инстинктивно, не раздумывая, подставляя под удар себя вместо неё. Всегда вместо неё.

Вместо этого я, сама того не зная, предрешила её судьбу.

Как только они сформировались, сверкающий песок осыпался, и новый порыв ветра принес новые фигуры.

Моя мама. Расчесывает мне волосы перед зеркалом.

— Посмотри на себя, любовь моя. Ты красавица.

Я качаю головой.

— Я уродлива. Я странная.

Метки были признаком моего безрассудства. Моей безответственности. Моя сестра могла погибнуть.

Она наклоняется к моему лицу.

— Ты — это ты, Арис. И это делает тебя идеальной. Никогда не прячься от самой себя.

— Ты сама говоришь мне прятаться! — кричу я, вскакивая со стула. — Ты заставляешь меня чувствовать себя неправильной! Может, мне стоит выйти на улицу прямо так, — заявляю я. — Может, если рыцари уволокут меня в тюрьму или к королю, чтобы он вскрыл и изучил меня, я это заслужу!

Я никогда не забуду шок на её лице. Я никогда не повышала голос на мать. Это было несправедливо с моей стороны. Всё, что она делала, было ради моей защиты. Теперь я это знаю.

Но винить её в своих проблемах было проще. Моя мама никогда не кричала на меня в ответ, и, возможно, это делало её легкой мишенью для моего гнева.

От этой мысли сейчас выворачивает желудок.

— Прости меня, — шепчу я, стоя в стороне, чувствуя укол вины, пока песок осыпается. — Ты была идеальной, мам.

В мгновение ока песок вздымается столбом прямо предо мной. Моя мать стоит там, искаженная и неправильная. Её обычно улыбающийся рот искривлен в усмешке.

— Идеальной? Я не смогла открыть двери. Если бы смогла… возможно, мы все бы выбрались. Возможно, мы не были бы мертвы. Возможно, ты не была бы ходячим призраком своей боли и худших воспоминаний.

Я сглатываю.

— Это не твоя вина, — говорю я, и это правда. — Это её вина.

— И что ты с этим сделала? — Она делает шаг вперед. — Я лгала. Ты не идеальна. Ты слабая. Ты — позор. Ты должна была умереть в тот день. Миру было бы от этого только лучше.

Это не ранило бы так сильно, если бы я не была с ней согласна.

Слезы щиплют глаза, и без того забитые песком, и стекают по исцарапанным щекам.

Она наступает.

— Твоя сестра — вот она была идеальной. Она всегда была лучше тебя. Красивее. Добрее. Она могла бы сделать этот мир лучше. А ты? Ты только и хочешь, что убивать. В твоем сердце живет ненависть. В ее сердце жила любовь.

Песок сгущается, закручиваясь вокруг меня, отрезая остальную пустыню, запирая меня наедине с ней. Он кружит, как циклон, завывая, и ее слова отдаются эхом.

Воздух исчезает. Мои чувства одно за другим гаснут. Колени подкашиваются. Медленно я оседаю на землю.

— Ты — ничто. Ты хуже, чем ничто. Ты — причина, по которой все мертвы. Ты — яд. Ты — проклятие.

Мое дыхание переходит в хрип, я пытаюсь вдохнуть воздух, которого нет, и вместо него легкие заполняются песком.

Когда я падаю ниц, последние слова звучат у самого моего уха, будто мать наклонилась, чтобы прошептать:

— Сделай миру одолжение и умри на этот раз.

Я не поднимаюсь. Ради этого мира. Ради всех тех, кто был бы жив, если бы я просто не встала тогда. Если бы я просто умерла, когда в меня ударила молния.

Песок осыпается на меня, укрывая, как одеялом. Скоро я буду погребена, как и все остальные тайны этой пустыни.

И миру будет от этого только лучше.

Какое-то время слышен только шепот песка. Затем наступает тишина. Плотный слой накрыл меня полностью. Я больше не чувствую даже солнца.

Там, внизу, мир затих.

Пока другой голос не разрушил этот покой.

Стеллан. Вот он, в отголосках воспоминания.

— Почему ты поднимаешься?

— Оставь меня в покое, — говорю я, и слова едва касаются губ.

— Почему ты поднимаешься, Арис?

— Оставь меня. Пожалуйста.

— Почему ты это делаешь? У тебя вообще есть причина? — Голос теперь звучит прямо надо мной, будто он пытается найти меня под толщей песка.

Причина.

Он вздыхает. — У тебя её нет, верно? Во всяком случае, веской. — Он начинает уходить. Я чувствую, как его шаги удаляются, оставляя меня здесь.

Ярость пронзает меня, воспламеняя вены. Раньше я не чувствовала своего тела, но теперь я ощущаю каждую конечность, каждую косточку, каждую мышцу. Все они напряжены от гнева. Меня трясет от него, когда я прорываю сокрушительный вес песка.

Я не вижу даже его призрака — я вообще ничего не вижу — но эти эмоции не останутся погребенными. Мой голос не узнать, это первобытный рык. Мне мало просто сказать ему. Я скажу это всей галактике, если потребуется. Я заполню вселенные своей яростью. Я стряхну звезды с небосвода своим гневом.

— Я делаю это, потому что она убила её! Она была моей сестрой, она была невинна, она была для меня всем, и эта богиня, черт возьми, убила её просто потому, что могла! И теперь… я собираюсь убить их всех. Я сожгу этих безжалостных богов дотла, даже если сгорю вместе с ними. Даже если с меня сдерут кожу, если я буду сломлена и истеку кровью, если все мои кости будут раздроблены — я доползу до этих богов и прикончу их. И если это убьет меня, я умру с улыбкой на лице, потому что это того стоило. Они будут стерты из этого мира — и тогда, только тогда, наконец-то, я обрету покой. — Мой голос срывается на кричащий хрип. — Эти призраки… они правы. Я — скверна. Во мне нет чести. Всё, чего я хочу — это месть. Это всё, чего я хочу. И это единственная причина, почему я это делаю.

Моргая, тяжело дыша, я наконец вижу в песке очертания Стеллана. Очертания их всех — каждого человека, которого я любила и потеряла. Все они смотрят на меня, стоящую на коленях и дрожащую от ярости.

Я вспоминаю слова Вандера о чудовище, которое делает тебя врагом самому себе. Интересно, не на него ли я сейчас смотрю?

Моя губа кривится.

— Давай же. Делай всё, что можешь, — говорю я невидимому существу, создающему эти образы и ковыряющему лезвием в моей вечно кровоточащей ране.

Я обнажаю меч и вонзаю его в песок под собой, используя как опору. Медленно, на дрожащих ногах, я поднимаюсь. Они продолжают дрожать, когда я делаю шаг вперед. Песок уходит из-под ног, но я не падаю. Я вгрызаюсь стопами в землю и стою твердо.

Злой, искаженный смех срывается с моих губ.

— Я потеряла всю свою семью. Я потеряла всех, кого когда-либо любила. Этот мир недостаточно велик, чтобы вместить мою ярость. Он хочет сбить меня с ног? — я усмехаюсь. — Хотела бы я посмотреть, как он попытается.

Мои руки крепче сжимают рукоять, и энергия клинка проходит сквозь меня, наполняя силами.

— Мой худший кошмар уже случился, а я всё еще стою. Я ничего не боюсь! — взревела я.

И песок осыпается в ничто. Пыль исчезает вместе с ветром. Всё успокаивается.

Рейкер.

Я бегу по дюнам, щурясь от песка, — и тут вижу его.

Воин Без Отметин на Доспехах. Завершитель Битв. Клинок Дьявола. Так много имен. И он заслужил каждое из них.

Его капюшон частично наброшен. Он сражается с невидимым противником с исступленной яростью дуэлянта. Его металл поет, мерцает, движется дугами, подобно воде; он был рожден для этого, он лучший в этом деле. Его лицо почти ничего не выражает, но я знаю его. Теперь… я знаю его. Я вижу сжатую ярость в развороте его плеч. Наблюдаю, как она перетекает в его движения. Они становятся более поспешными. Более безрассудными.

Иллюзии… они добираются до него. Интересно, что он видит?

«Я ничего не боюсь», — говорил он. Думаю, он и сам в это верил.

Но, похоже, даже у дьяволов есть свои демоны.

Когда я подхожу ближе, его глаза закрываются, будто он не в силах даже смотреть на то, что появилось. Что же там такое ужасное, чему он не может противостоять?

Он вздрагивает. Вздрагивает.

Потянуться к нему — это просто инстинкт.

Я хватаю его за руку, пытаясь вытянуть из этого сна, но вместо того, чтобы пойти за мной, он наносит удар, едва не разрубив меня пополам. Я едва успеваю отскочить в сторону.

Моя грудь тяжело вздымается. Так близко. Он был так близок к тому, чтобы убить меня.

Я вспоминаю круг мертвых рыцарей. Вспоминаю их головы, с глухим стуком ударяющиеся о каменный пол, снова, и снова, и снова.

Ледяной укол страха пробегает по моему позвоночнику. Он может убить меня так легко; я знала это всё время. Но до этого момента я никогда не боялась, что он действительно может это сделать.

Он не в себе. Он думает, что я кто-то другой…

— Арис, — рычит он. Я моргаю. Он знает, что это я. И всё равно замахнулся клинком. — Арис, оставь меня в покое.

Это приказ.

Мне следовало бы уйти. Это было бы разумно.

Но разве не те же слова я говорила Стеллану? Я молила его оставить меня умирать, но он так и не ушел. Даже его иллюзия не исчезала, пока я не встала на ноги. Пока я не стала свободной.

Я стану рукой в этой темноте. Я вытащу его отсюда.

— Я не оставлю тебя, — кричу я, чтобы он услышал меня сквозь рев песка.

Его лицо искажается, превращаясь в маску холодного, жестокого веселья. Словно всё худшее в нем взяло верх. Вся нежность, всё понимание — всё исчезло. На смену пришел тот черствый, бессердечный воин, которого я встретила под дождем.

— У тебя никогда не было хорошего инстинкта самосохранения, — выплевывает он. — А от меня… от меня тебе не спастись.

У меня такое чувство, что он прав. Но всё равно, всё равно я остаюсь.

Он чувствует это даже с закрытыми глазами. Он качает головой.

— Ты дура, Арис. Ищешь крупицы человечности в сломленном мире. Ищешь заботу, которой никогда не существовало. Ищешь красоту, — он выплевывает это слово, — в монстрах.

Его клинок всё еще сражается с невидимым зверем. Его глаза всё еще плотно зажмурены. Я делаю шаг вперед и пригибаюсь; металл снова едва не задевает меня.

— Ты прав, — говорю я, и мой голос — лишь хрип в вихре песка. — Я вижу красоту в темных местах. Если это делает меня дурой, значит, так тому и быть.

Я тянусь к его капюшону, чтобы откинуть его полностью, но он отскакивает назад, а затем выставляет меч прямо перед собой — барьер между нами.

— Ты спрашиваешь, почему я прячусь? Почему ношу капюшон? Маску? Шлем? — кричит он, и его лицо искажается. — Я прячусь, потому что сам не могу на себя смотреть, Арис. То, что я совершил… ты даже не представляешь.

— Могу вообразить, — отвечаю я, подбираясь ближе. Мне просто нужно, чтобы он открыл глаза. Может, если я коснусь его…

Он мгновенно чует меня и разворачивается, снова вскидывая клинок.

— Не можешь, — выплевывает он. — Если бы ты знала, сколько крови на моем мече, ты бы бежала, Арис. Ты бы сжалась от ужаса. Ты бы не смотрела на меня так, как смотришь сейчас. Ты бы никогда не назвала меня красивым.

Он жестоко смеется. Он пытается меня отпугнуть.

— Я не уйду, — твердо говорю я.

— Значит, ты умрешь.

Он произносит это как обещание.

Я качаю головой. Мой голос непоколебим.

— Я тебя не боюсь.

Его голос полон жалости:

— А зря.

Он снова делает резкий выпад — и на этот раз его клинок встречается с моим.

Звон их столкновения эхом разносится по пустыни, на мгновение заглушая рев ветра. Сила удара спиралью проходит по моим венам.

Это единственный клинок, который он не может сломать. Он давит, рыча так, будто пытается это сделать. Он правда пытается.

Я толкаю в ответ, стиснув зубы; ноги скользят по песку. Я вкладываю каждую крупицу энергии, ярости и чувств в это единственное движение. Со скрежещущим стоном наши клинки начинают скользить друг по другу, пока я становлюсь всё ближе. Ближе к нему.

— Открой глаза, Рейкер, — говорю я. Мои руки дрожат от напряжения. Мы теперь слишком близко. Одно резкое движение — и он насадит меня на свой металл. Мой голос переходит в шепот. — Пожалуйста.

Он качает головой, а затем с силой толкает мой меч. Я отшатываюсь назад, и мне следовало бы воспользоваться этим шансом, чтобы сбежать. Чтобы спастись от него. Но вместо этого я бросаюсь вперед, и мой клинок снова встречается с его клинком с такой силой, что, кажется, сейчас раздробятся кости.

Я налегаю всем весом, пытаясь подобраться ближе, но он закрывает лицо своим мечом, используя его как очередную маску, за которой можно спрятаться, — еще один лист металла в качестве стены между ним и остальным миром. Между нами. Но за эти последние несколько недель эти стены дали трещину. Я заглянула под маску, увидела того, кто скрыт за воином и смертоносной репутацией, и именно поэтому я не позволю ему поддаться этому. Я не позволю худшему в нем победить. Мы расходимся на секунду, и затем мое оружие снова с грохотом ударяет по его мечу.

— Рейкер, — зову я его.

Но он словно потерян.

Что бы он ни вспоминал, с чем бы ни сражался — я знаю, что он в ловушке своих самых мрачных моментов, точно так же, как была я. В ловушке самых темных сторон своей души.

До этого похода он был мне чужаком, но теперь… он знает меня лучше, чем кто-либо другой.

И я знаю его.

Я знаю его.

Я стану для него картой в этой темноте. Я стану рукой, вытягивающей его из неё.

Наши клинки скрежещут друг о друга. Он собирается сделать выпад, но я опережаю его. И вместо удара — я отпускаю свой меч. Он глухо падает на песок.

Какой глупый поступок.

Но высасывать яд из моей крови тоже было глупо. Призывать древнего бессмертного, чтобы спасти его, — глупо. Одной глупостью больше, одной меньше.

Он бросается в новую атаку. И вместо того, чтобы потянуться за своим клинком —

Я тянусь к нему.

Мои пальцы скользят по его щеке, прежде чем окончательно откинуть капюшон. Тот спадает, полностью открывая его лицо.

И его лезвие замирает у моего горла. Я цепенею. Одно движение — и я мертва. Один вдох — и всё это путешествие окажется напрасным.

Я изо всех сил стараюсь сохранить спокойствие в голосе.

— Рейкер. Ты сам не свой.

Его губы кривятся в безжалостной усмешке.

— Вот тут ты и ошибаешься, Арис. Это и есть я. А не то, кем ты пытаешься меня вообразить.

Я качаю головой, осторожно, стараясь не задеть кромку лезвия.

— Нет. Нет, это не так.

— Ты не знаешь меня, — рычит он. — Ты вообще ничего не знаешь.

Я сглатываю. Мой пульс бьется о металл.

— Я знаю, что твой отец был рыбаком. Твоя мать была швеей. У тебя когда-то были братья и сестры. Ты вырос у океана. — Он яростно скалится, но я продолжаю: — Ты стал воином, чтобы помочь своей семье. О тебе идет слава как о жестоком, безжалостном рыцаре. И так оно и есть.

Мой голос срывается.

— Но это не всё, что в тебе есть. Ты используешь свои навыки и для спасения тоже. Ты спасал меня. Ты тренировал меня. Ты… заставил кошмары прекратиться. У меня их не было несколько дней, и я думаю, это потому, что я наконец-то чувствую себя в безопасности. Даже в мире полном опасностей, даже когда ты — именно тот человек, которого меня учили бояться… когда я с тобой, мне не страшно. Больше нет.

От этих слов он резко вдыхает. Его хватка на мече ослабевает — а затем снова усиливается. Он давит на мое горло так сильно, что становится трудно говорить. Но я не останавливаюсь.

— Ты говорил мне, что ты — ничто, ничто, кроме твоей ярости и мести, но ты не «ничто». Ты значим и без своего клинка. И без своих умений. Ты значим для меня. Потому что я вижу тебя, — говорю я, задыхаясь, пока слеза скатывается по моему лицу и падает на его металл. — Я вижу, что под маской. Я вижу, что под доспехами. Я вижу то, что скрыто за яростью, за жаждой мести. — Моя рука тянется к его руке, той самой, что прижимает меч к моему горлу.

Его кожа обжигает. Его пальцы дрожат.

— Я вижу тебя, Рейкер. Я вижу то, что важнее крови на этих руках. Я вижу твои ошибки, и мне ненавистна мысль о том, что ты не можешь смотреть на свое отражение, потому что… потому что я никогда не хочу переставать смотреть на тебя, Рейкер. — Стараясь не продвинуться ни на дюйм, я другой рукой провожу по его щеке. Его тело вздрагивает, его сотрясает озноб. И всё же меч не отрывается от моего горла. Одно резкое движение — и мне конец. Я истеку кровью прямо здесь, на этом песке.

— Я вижу добро. Я вижу зло и всё, что между ними. Я вижу тебя. Я вижу тебя, и однажды ты увидишь хотя бы малую часть того, что вижу я. — Я произношу это как приказ. Как обещание.

— Ты видишь то, что хочешь видеть, Арис, — говорит он, и его голос такой же острый, как и его клинок. Он надавливает сильнее, и я чувствую резкую вспышку боли.

Капля крови стекает по его мечу.

Черт. Мне пора остановиться. Мне пора сдаться.

Но нет. Я не ошибаюсь. Даже когда я истекаю кровью, даже когда он в считанных мгновениях от того, чтобы перерезать мне горло, я вспоминаю наш путь. Я вспоминаю его поступки — а не слова.

Мой голос переходит в сдавленный шепот:

— Я видела тебя и безжалостным, и добрым. Я видела, как ты убиваешь и как спасаешь. Я видела в тебе и лучшее, и худшее. Я видела всё. Я видела в тебе зло, Рейкер, и именно поэтому я знаю, что в тебе есть добро. Именно поэтому я знаю… знаю, что ты этого не сделаешь.

— Ты не знаешь меня, — рычит он, его рука дрожит. Лезвие скребет по тонкой, хрупкой коже. Еще больше крови стекает на металл.

— Я знаю достаточно, — выдыхаю я. Пока меч всё еще прижат к моему горлу, я совершаю безумство. Медленно, чтобы он почувствовал моё намерение, я подаюсь вперед. Я замираю, ожидая горячего толчка крови. Ожидая шока смерти. Но он подается назад вместе со мной.

Он не прикончил меня — по крайней мере, пока.

Сердце колотится, я прижимаюсь еще ближе, мое лицо — прямо перед его лицом. Его глаза всё еще закрыты. Я наклоняюсь, пока металл не останавливает меня.

— Я вижу тебя, — шепчу я в дюйме от его губ. Я чувствую его… чувствую, как дрожит его рука. Его пальцы напрягаются под моими, пока мы оба сжимаем рукоять его меча. — Я вижу монстра, но не отвожу взгляд. Я вижу тьму, но не вздрагиваю. — Мой дрожащий голос становится резче. — Твой клинок у моего горла, но я. Не. Уйду.

Он — величайший воин Штормсайда. Он — печально известный убийца. Но прямо сейчас, когда его меч касается моего пульса, он колеблется. Его трясет.

Осторожно, очень осторожно я отстраняюсь на дюйм, и лезвие следует за мной. Я вижу, что его лицо всё еще искажено, будто он заперт в невидимой битве.

— Открой глаза, Рейкер, — шепчу я.

Он качает головой. Боль на его лице настолько явная — я хочу забрать её себе. Хочу исцелить её так же, как он исцелил меня.

— Открой глаза. Пожалуйста. — Мой голос срывается на последнем слове.

Песок вздымается, кружит, замыкает кольцо, обрушивается на нас, словно пытаясь заглушить мои слова. И это значит лишь одно — это работает.

— Открой глаза! — кричу я, потому что этот песок… этот песок не заставит меня замолчать. Он не сотрет те моменты, когда мы сражались, выживали и жили. Вопреки всему мы выстояли, и хотя я ненавидела его и проклинала, каждый шаг этого пути мы прошли бок о бок. И если он не оставил меня раньше… я тоже его не оставлю.

Песок неистовствует. Он ревет. И. Я. Тоже.

— Я ВИЖУ ТЕБЯ! — воплю я. — Я вижу тебя, Харлан Рейкер. Я вижу тебя, и мне нравится то, что я вижу. Я хочу видеть больше. Я хочу… пожалуйста. Я хочу…

Слезы льются ручьем, стекая по шее и смешиваясь с кровью.

К черту всё. Если это мои последние мгновения, я не позволю ни одному слову остаться несказанным.

— Я хочу быть с тобой, Рейкер. Я хочу снова найти тебя, когда всё это закончится. Я хочу увидеть, какой может быть жизнь за пределами страданий. За пределами мести. Ты заставляешь меня хотеть увидеть то, что у меня осталось. Ты заставляешь меня хотеть строить жизнь в мире пепла. Поэтому, пожалуйста. Пожалуйста. Открой глаза. Открой…

Он открывает.

И его меч падает между нами.

— Я тоже тебя вижу, — говорит он, впиваясь взглядом в мои глаза; сталь его взгляда полыхает сквозь пустыню.

«Я вижу тебя».

Я знаю, что он видит. Потому что в какой-то момент этого пути ров, который я вырыла вокруг себя, опустил мост специально для него. Он знает о моих кошмарах. Он знает о моих метках. Он знает о моей сестре. Он знает мои страхи, мои слабости и то, что заставляет меня улыбаться.

Все остальные, кто хоть немного знал меня, мертвы. Я сама только что едва не присоединилась к ним от его руки.

Мои колени подкашиваются от облегчения, и он подхватывает меня за талию. Никто не подходит к нему близко. Все слишком напуганы. Мне тоже следовало бы бояться. Он только что едва не убил меня. Но я всё равно обвиваю его руками. Вместе мы опускаемся на песок, колено к колену. Я чувствую, как его руки неуверенно обнимают меня, словно он понятия не имеет, как это делается, словно он никого не обнимал очень долгое время.

— Я думала… я думала, ты убьешь меня, — выдыхаю я, прижавшись щекой к его шее. Наши сердца бешено колотятся, одно напротив другого. Я чувствую его ладонь на затылке — он прижимает меня к себе.

Он ничего не говорит. Он только сжимает объятия еще крепче.