ГЛАВА 33

Я просыпаюсь вся в поту. И я нахожусь в движении.

Сильные руки обхватывают меня.

Я напрягаюсь и смотрю вверх — вижу только капюшон Рейкера.

— Она укусила… — говорю я, и мой голос звучит хрипло, будто его протащили по острым камням.

— Жить будешь, — отрезает он с явным оттенком сожаления.

Неужели он смог найти противоядие? Или мой организм сам поборол змеиный яд?

Рейкер всё равно не ответит ни на один мой вопрос, так что я замолкаю, чтобы поберечь голос. Всего через несколько минут он опускает меня на пол пещеры.

— Спи, — бросает он мне. А затем исчезает за входом.

Я просыпаюсь с пульсирующей головной болью, но чувствую себя лучше. Могу двигаться. Рядом со мной лежит горка ягод, а по соседству — кучка грибов. Прямо у головы стоит бурдюк с водой.

Рейкер. Должно быть, он собрал всё это, пока я спала. Я оглядываюсь —

И тут вижу его. Он тяжело привалился к стене.

Почему-то я кожей чувствую: он не спит. Я знаю, что что-то не так.

— Рейкер? — я поднимаюсь на ноги, на мгновение теряя равновесие и борясь с приступом головокружения. Через секунду я уже стою на коленях перед ним.

Он не поднимает взгляда. Он только протягивает руку, словно пытаясь оттолкнуть меня, не подпустить к себе. Его ладонь задевает мое плечо.

— Ложись спать, Арис, — говорит он.

Но его рука.

Я перехватываю её своей прежде, чем он успевает меня остановить, и…

— Ты горишь. — Он горячее, чем это вообще возможно для живого человека. Я не понимаю, как он до сих пор в сознании.

А его вены… они того же красного цвета, что и глаза змеи. Неужели его тоже укусили?

Я думаю о том, как быстро я поправилась без всяких лекарств. Я касаюсь места, куда впились клыки, и обнаруживаю, что кожа там нормальной температуры. Мои собственные вены не окрашены в такой цвет. Я полностью исцелена, как будто…

Я сглатываю. Нет. Нет, он бы не стал.

— Ты что… ты высосал яд из моей шеи? — спрашиваю я едва слышным шепотом.

Он ничего не отвечает.

Странное чувство колет в груди. Он вытянул яд из моей крови. Он… спас меня. И теперь он здесь, сгорает от лихорадки, пока яд добирается до его сердца.

Его огромная ладонь всё еще в моей. Я переплетаю свои пальцы с его, словно пытаясь их охладить.

— Какой глупый поступок, — шепчу я.

Услышав это, он слегка приподнимает голову. Я могу представить, как он свирепо смотрит на меня. Его голос звучит еще грубее, чем обычно.

— Спасение твоей жизни? Глупее, чем ты можешь себе представить.

Значит, он всё-таки сделал это.

— И всё же ты продолжаешь это делать, — выдыхаю я.

— Кто-то же должен, — говорит он, вторя моим собственным словам. Словно… словно он слушал. Запоминал.

Я выгибаю бровь.

— Я тоже спасала тебе жизнь.

Он издает звук, похожий на смешок.

— Вряд ли. Всё, что ты сделала, — это превратила мою жизнь в гребаный кошмар.

«Продолжай говорить», — думаю я, пока тревога расползается внутри. Не засыпай. Я не знаю, проснешься ли ты.

— И всё же ты высосал яд из моего горла.

Он вздыхает.

— Ты нужна мне живой.

— Верно. Ради карты. — Хотя он уже несколько дней не просил меня рисовать её. — Но… но теперь ты умираешь.

Это он тоже не отрицает.

— Ну… ну, тебе нельзя, — говорю я.

Он ведет головой на дюйм, его тело вздрагивает, будто даже движение причиняет боль.

— Я думал, моя смерть тебя порадует, — произносит он. — Учитывая, как сильно ты меня ненавидишь.

Я киваю.

— Обычно — да, но… — я пожимаю плечом. — Это было бы просто неловко: быть Воином Без Меток На Доспехах и умереть от змеиного яда.

Он издает звук, который почти напоминает смех.

— К тому же, сомневаюсь, что та змея смогла бы поднять твой меч, так что твоя смерть была бы напрасной тратой таланта.

И снова он — этот хриплый звук неприкрытого веселья.

Как бы я хотела это видеть. Как бы я хотела узнать, умеют ли демоны улыбаться.

Его дыхание замедляется. Это заставляет что-то внутри меня сжаться. Тревога? Паника? Ядам нужны либо противоядия… либо с ними нужно бороться. Он не может поддаться. Я не позволю. Мне нужно заставить его говорить.

— Ты всегда хотел быть рыцарем?

— Хотел? — Он произносит это слово так, будто оно чужое. Он качает головой. — Я стал рыцарем, чтобы выжить.

Я хмурюсь.

— Ты… ты голодал? — Я помню, с какой яростью он говорил мне, что я совсем его не знаю. По какой-то причине я не могу представить Рейкера человеком, у которого чего-то нет. Он кажется тем, кто способен просто взять то, что ему нужно.

— Мы голодали, — говорит он. — Мой отец был рыбаком. Мать — швеей. В один из сезонов вся рыба прибилась к берегу мертвой. К зиме у нас закончилась еда. Мои братья и сестры превратились в обтянутые кожей кости. Вопреки желанию родителей, я записался в рыцари королевской гвардии. Жалованье позволяло им кормиться. — Я замечаю, что он говорит о своей семье в прошедшем времени. Я думаю обо всех тех предположениях, которые я о нем строила.

Меня затапливает стыд. Не знаю, почему я априори решила обратное. Ведь это история многих воинов. Король обеспечивает их и их семьи едой. Многие из них гибнут — на тренировках или в битвах. Это жестокая жертва.

— И ты просто… очень хорошо умел убивать? — спрашиваю я.

— Я хорошо умел делать всё, что требовалось, чтобы они выжили, — отвечает он. Его голос становится глубже. Грубее. — Чем выше я продвигался, тем больше еды они получали, поэтому я стал лучшим.

— И это сработало? — спрашиваю я, гадая, не слишком ли я лезу в душу. Гадая, не замолчит ли он в любую секунду. — Стоило ли оно… всё это… того?

Его дыхание становится всё более тяжелым, словно тело ведет яростную борьбу. Это хорошо. Если его реакция на яд хоть немного похожа на мою, то его сердце сейчас несется вскачь, а голова пульсирует от боли. Ему нужно отвлечься.

— Нет, — говорит он, и это единственный раз, когда я слышу в его голосе хотя бы тень эмоций.

Я чувствую, как в нем поднимаются колючки. С тем же успехом он мог бы выставить между нами свой меч. Я задела что-то болезненное, а я знаю, насколько проще возводить стены, чем разрушать их.

— Я тоже потеряла семью, — негромко произношу я.

Я думала, он скажет, что ему плевать. Или велит замолчать. Но он молчит. Он просто сидит… будто слушает.

— Это случилось в одну ночь. — Я сглатываю подступивший к горлу комок.

— Кошмары, — хрипло произносит он.

Я киваю.

— Именно это мне и снится. Каждый раз, когда я засыпаю достаточно глубоко. Та ночь, когда всё изменилось. Я была единственной, кто выжил. — Я издаю прерывистый вдох. — И я бы хотела, чтобы на их месте была я.

— Дойти до конца — это поможет тебе свершить месть? — спрашивает он. Должно быть, он полагает, что я использую чашу с магией для осуществления своего плана.

Я киваю.

— А ты?

Он кивает в ответ.

Я опускаюсь на пятки.

— Значит, у нас есть кое-что общее. Бесчестные намерения. — Я наклоняю голову. — Впрочем, я и не ждала ничего иного от самого жестокого воина короля.

Он просто смотрит на меня из темноты своего капюшона.

— Я знаю, это эгоистично, — говорю я. — Наш мир умирает. Люди страдают. Но… но с той самой ночи внутри меня зияет дыра. Она растет, пожирая всё вокруг. Каждая крупица сострадания или доброты… я чувствую, как они увядают. Я не хочу заботиться обо всех остальных. Я заботилась о своих близких, и их больше нет, и мир стал от этого только хуже. — Глаза начинает жечь. Я слабо улыбаюсь. — Я знаю, что это неправильно. Но я бы обменяла каждого человека в этом мире на них. Не колеблясь. — Я качаю головой. — Это неправильно, но это правда.

— Я понимаю, — говорит он.

— Конечно, понимаешь, — отвечаю я. — Ты же демон.

Он снова издает этот звук — то ли усмешку, то ли вздох разочарования. Едва слышный… но он есть. Я всматриваюсь в темноту. Он смотрит в ответ. Интересно, что он видит? Я чувствую исходящий от него жар, его лихорадочную кожу прямо перед собой, когда слегка придвигаюсь ближе.

И тут я осознаю: на нем нет маски. Только капюшон.

Мой голос превращается в едва различимый шепот. — Что ж… раз уж ты умираешь. — Я сглатываю. — Твое лицо. Я хочу увидеть твое лицо до того, как это случится. Ну, знаешь, в интересах справедливости — змеиные кольца и всё такое. Он видел мои отметины. Он видел меня. Мы сражались спина к спине и выжили в бесчисленных опасностях.

Он молчит. Поэтому я поднимаю руку. Пальцы дрожат, когда я медленно, очень медленно тянусь к его капюшону.

Я даю ему время. Пространство. Возможность. Но в этот раз он меня не останавливает. Его дыхание, кажется, становится еще более тяжелым. Мои пальцы касаются края ткани, и я готова поклясться, что чувствую, как он вздрагивает. Возможно, это яд. Или лихорадка.

Поддавшись порыву любопытства, я откидываю ткань назад, и вот он.

Мир несправедлив, совсем несправедлив.

Потому что Харлан Рейкер — монстр, но он на него не похож.

Он мучительно красив.

У него бледная кожа, острые скулы, темные волосы, вьющиеся у ушей. Один взгляд на него заставляет мою кровь закипать. Он выглядит так, будто его изваял безжалостный бог, пожелавший создать оружие, к которому люди сами будут бежать навстречу.

Он как клинок. Я знаю: если коснусь его — истеку кровью. Но я всё равно этого хочу.

Я не могу с собой совладать — я заворожена. Я смотрю, не отрываясь, хотя он видит это. Я открываю рот, затем закрываю, не в силах подобрать слова.

— Зачем прятаться? — наконец спрашиваю я.

— А ты зачем пряталась? — парирует он.

— Но у тебя… у тебя не было причины.

Его голос резок, как коса. — У тебя тоже.

Это несправедливо. Особенно когда это говорит тот самый человек, которого меня учили бояться.

Я изучаю его гораздо дольше, чем позволяют приличия, а он просто сверлит меня взглядом, прищурившись, почти свирепо, но я не могу остановиться.

— Ты… — выдыхаю я.

— …Не клубок змей, — заканчивает он.

Я качаю сестрой. — Нет. Совсем нет. — Возможно, дело в шоке, или в остатках яда, или в том, что я окончательно лишилась рассудка, но я произношу:

— Ты красив, Рейкер.

Он вскидывает бровь.

— Ты считаешь меня красивым?

— Снаружи — да.

Он вздыхает тем самым полным страдания вздохом, который я слышала и раньше, но видеть это… видеть, как он раздраженно прикрывает глаза, как напрягаются линии его идеальной челюсти…

Он морщится, словно его снова пронзила вспышка боли. По какой-то необъяснимой причине мне хочется, чтобы она ушла; я хочу отвлечь его.

— Должно быть, ты полон сожалений… умирая за кого-то столь незначительного, — говорю я легким тоном. Пытаюсь снова заставить его рассмеяться.

Но его голос звучит серьезно.

— Арис, — произносит он, и мое имя глубоким шепотом скребет по моим костям. — Ты раздражающая. И безрассудная. И идиотка.

— Спасибо…

— Но ты не незначительная.

Ты не незначительная.

Это едва ли можно назвать комплиментом. Это почти ничего не значит… но почему-то… это важно. Я чувствую прилив тепла.

Мгновение мы просто смотрим друг на друга. Его серые глаза… они как сталь в темноте. Как великолепный металл наших клинков.

— Ты милее, когда умираешь, — шепчу я. — Тебе стоит делать это чаще.

И в этот момент я впервые вижу, как Харлан Рейкер улыбается.

В груди теснит, дыхание перехватывает. Это лишь легкое движение, даже не полноценная улыбка, но я не могу отвести взгляд. Его зубы ровные и белые. В уголках глаз собираются морщинки.

— Что? — требует он ответа, и эта великолепная улыбка тут же рассыпается в прах.

— Ты улыбнулся, — выдыхаю я. — Жду, когда мир перестанет вращаться.

Он качает головой, уголок его губ почти незаметно дергается.

— А ты смешнее, когда я умираю, — говорит он, откидывая голову на каменную стену позади. Его глаза закрываются.

— Это потому, что я так счастлива.

— Неужели?

— Да. Не могу дождаться, когда этот меч окажется в моих руках.

При этих словах он открывает глаза.

— Ты понятия не имеешь, как обращаться с мечом такого размера, — говорит он.

— А вот это уже звучит двусмысленно, — парирую я.

Я не знаю, собирается ли он выругаться, рассмеяться или нахмуриться. Кажется, он и сам не знает, что делать.

Мои щеки вспыхивают. Не верится, что я это ляпнула.

— Ты умираешь, — говорю я, определенно «исправляя» ситуацию. — Ты этого не вспомнишь. — Я будто пытаюсь убедить саму себя.

Даже если он не умрет, при такой лихорадке всё будет для него как в тумане.

Я надеюсь.

— Если я умираю, — произносит он натянутым голосом, — и ты так в этом уверена, и так этим воодушевлена… тогда скажи мне, зачем ты это делаешь.

Его дыхание замедляется. Глаза то закрываются, то открываются. Я провожу большим пальцем по его запястью, нащупывая пульс. Он не такой сильный, как должен быть, но он есть. Возможно, ему нужно отдохнуть.

Или он действительно умирает.

Он смотрит на то место, где я касаюсь его руки, затем снова на меня. Я отпускаю его ладонь прежде, чем он успеет этого потребовать.

— Хочешь знать? — спрашиваю я.

Он кивает.

Я придвигаюсь вплотную. Он смотрит на меня так же внимательно, как я изучала его, хотя видел мое лицо бесчисленное количество раз за последние недели. Он смотрит так, словно больше никогда меня не увидит.

Когда я приближаюсь к его лицу, он перестает дышать. Я практически сижу у него на коленях. Я наклоняюсь еще ближе, чтобы прошептать свой секрет прямо ему на ухо.

— Я собираюсь убить богов, — говорю я, и мои губы касаются его кожи.

И в этот момент он замирает.

— Ты погибнешь, — ровно произносит он.

Я вижу, что он борется с подступающим сном. Борется, чтобы не отключиться. Он пытается сесть ровнее, но веки смыкаются сами собой. Он теряет сознание. Я отстраняюсь, оказываясь прямо перед ним.

Я пожимаю плечом.

— Всё в порядке. Я буду рядом с тобой, — говорю я, имея в виду насмешливую угрозу.

Это последнее, что он слышит перед тем, как забыться.

Рейкер спит весь день напролет, но он всё еще жив. Я знаю. Я часто проверяю, и тревога за него скручивает внутренности.

Пульс бьется слабо, но ритмично под моими пальцами, и облегчение волной проходит по груди. Я прикладываю руку к его лбу, проверяя температуру. Всё еще горит. Но всё еще жив.

«Пожалуйста, живи», — думаю я.

Не убирая пальцев с его лихорадочной кожи, я поражаюсь ему. Он похож на скульптуру. Бессмертные идеальны, но он… в нем есть опасная, поразительная красота. Жаль, что он прячет её за маской.

Могу представить, что он ненавидит свое лицо. Ненавидит, когда его называют красивым. И, должно быть, больше всего он возненавидел это, когда слова сорвались с моих губ.

Он должен жить. Обязан.

Но лихорадка усиливается. Если мы не найдем помощь, он умрет.

Есть травы, которые помогают при лихорадке. Моя мать заваривала их крошечные засушенные кусочки, которые хранились в жестяной банке и передавались из поколения в поколение, когда мы с сестрой болели. Не знаю, растет ли в Старсайде тот же сорт… но я должна попытаться.

Я быстро наполняю бурдюки водой из потока, закрывающего вход в пещеру, и отправляюсь в лес.

Этот последний участок леса не так богат растительностью, как другие. Я пробираюсь сквозь листву в поисках тех самых длинных заостренных листьев, проклиная каждую уходящую минуту.

У Рейкера может быть совсем мало времени. Паника пульсирует в моих венах, пока я лихорадочно веду поиски. Я уже собираюсь войти в рощу, когда слышу голоса.

Я замираю, прижимаясь к ближайшему дереву.

— Смотрите. Следы, — говорит кто-то с тем гладким, тягучим акцентом, который присущ бессмертным. — Они должны быть рядом.

Рейкер.

Я бросаюсь в противоположную сторону, огибая их по дуге, бегу так быстро, что сердце горит от напряжения, и наконец влетаю в пещеру. Страх сжимает грудь — и отпускает, когда я вижу, что Рейкер всё еще спит, и его никто не побеспокоил. Но это ненадолго.

Они быстрее. Им понадобятся считанные секунды, чтобы найти нас.

Я осторожно трясу его. Затем сильнее, когда он не шевелится.

— Рейкер, — зову я. — Рейкер, ты должен встать. Они…

Звук сапога отдается эхом от камня.

Я каменею. Медленно поворачиваюсь к выходу, где высокий, жилистый бессмертный прислонился к стене. Он выглядит довольным.

Он не из кавалерии, как я сначала заподозрила. И всё же он здесь — и он явно выследил нас.

— Ну надо же. Что тут у нас? Найти вас было почти слишком просто.

Я обнажаю меч, поднимаясь с земли. — Что тебе нужно?

— Ты, разумеется, — говорит он. Он делает небрежный шаг вперед. — Все охотятся за тобой. За твою голову назначена крупная награда. — Он наклоняет голову. — И какая же это симпатичная головка.

За мной? Нет. Должно быть, он имеет в виду мой божественный меч. Хотя Вален говорил то же самое.

Я стискиваю зубы, пытаясь соображать, пытаясь выстроить стратегию.

— Кто меня ищет? — требую я ответа. — Какой бог?

Его глаза мерцают голодным блеском.

— Бог Смерти, конечно же.

Бог Смерти. Первопричина появления демонов. Возможно, виновник гнили. Бог, похищающий невест. Что ему нужно от меня?

— Тебя… тебя я, возможно, смогу доставить живой… но его… его он хочет видеть мертвым.

Я бросаю взгляд на Рейкера. Он всё еще спит. Он всё еще в беспамятстве… в лихорадке. Слаб. Значит, дело не в наших мечах. Дело в нас самих. Почему? Я отступаю на шаг, изучая стойку этого человека. Его движения. Всё то, что я обычно делаю перед дуэлью.

Но он бессмертный. Даже с этим клинком у меня нет шансов. Я говорю, чтобы выиграть время и хоть что-то, черт возьми, придумать.

— Зачем кому-то могла понадобиться я?

Медленная улыбка расползается по мерзкому лицу мужчины. Он не торопясь осматривает меня с ног до головы, и к горлу подступает желчь.

— Я могу придумать несколько причин. — Его глаза снова встречаются с моими. — А почему кто-то хочет твоей смерти? — Он пожимает плечом. — Пока за это хорошо платят, я не задаю вопросов.

Он бросается вперед в мгновение ока, и я едва успеваю вскинуть меч.

Он быстрый. Сильный. Я вскрикиваю, когда его металл с грохотом сталкивается с моим. На его оружии появляется лишь крошечная трещина.

Его меч хорош. Должно быть, он украл его у кого-то влиятельного.

Но мой — лучше.

С рыком, вырвавшимся из самой глубины груди, я мечу в его шею, используя прием, которому меня научил Рейкер, но клинок бессмертного преграждает мне путь в последний момент. Появляется еще одна трещина, спиралью уходящая к самой рукояти. Еще несколько ударов — и он останется без оружия.

Я пытаюсь снова поднять меч, целясь ему в бок, но он слишком проворен. Он обрушивает свое оружие на мое с такой силой, что сбивает меня с ног…

И выбивает меч из моих рук. Он отлетает в сторону, с лязгом ударяясь о дальнюю стену пещеры.

Мужчина улыбается.

— Уверен, за клинок мне доплатят отдельно. А может, я продам его какому-нибудь другому богу, — говорит он.

Нет. После падения у меня кружится голова. Я едва могу сосредоточиться на словах, но протягиваю руку.

— Стелларис, — произношу я.

— Что ты сказала? — переспрашивает мужчина, делая шаг ко мне.

— Стелларис, — шиплю я в отчаянии. Мой клинок дрожит, но не летит мне в руку. Я пытаюсь сфокусировать свою энергию, свои мысли, но они рассеяны. Ничего не выходит.

Мужчина заносит меч над головой для чистого удара. Металл описывает дугу в воздухе, стремясь к моей шее. Я инстинктивно вскидываю руки к лицу, зажмуриваюсь, мышцы сводит судорогой.

Проходит мгновение. Другое.

Я медленно открываю глаза и вижу, что бессмертный замер в той же позе, только в его груди зияет огромная дыра.

Позади меня стоит Рейкер, его ладонь раскрыта. В ней — меч. Его клинок прошел насквозь через врага.

— Ты не умер, — выдыхаю я.

Я слышу, как тело мужчины падает на пол, и звук металла отдается эхом от камня.

— Прости, что разочаровал, — произносит Рейкер, возвращая мне мои же слова, после чего накидывает капюшон на голову, стирая свою красоту. Он встает, делает шаг вперед и замирает. Он всё еще восстанавливается. Я бросаюсь к нему, чтобы помочь удержать равновесие.

— Нам нужно уходить. Сейчас же. В лесу есть и другие.

Он делает еще один нетвердый шаг, прежде чем всё его тело напрягается, словно пронзенное вспышкой боли. Его костяшки пальцев побелели, крепко сжимая рукоять клинка.

— Оставайся здесь, — говорю я, принимая решение. — Я уйду. Они погонятся за мной. Я… я вернусь за тобой с лекарством.

Рейкер игнорирует меня, делая еще шаг, затем другой. Он движется почти плавно. Я бегу за своим мечом и следую за ним.

Голоса. Здесь есть и другие, и они совсем рядом. Рейкер поднимает меч, готовый к бою, но я замечаю дрожь, проходящую по его телу. Я вижу её даже сквозь доспехи.

Затем …

Топот копыт. Кавалерия. Они нашли нас.

Черт.

Черт, черт, черт.

Я поворачиваюсь к Рейкеру. Я знаю, он тоже чувствует, как близко они подошли. Меньше чем через минуту мы будем окружены.

Он смотрит на меня, его капюшон сползает назад. Кажется, у него нет сил даже поправить его.

— Уходи, — говорит он тоном приказа, как и всегда. — Я выиграю тебе время — просто уходи.

Я не двигаюсь с места.

Он скалится на меня:

— Хоть раз в жизни, Арис, ты можешь, черт возьми, послушаться?

Я качаю головой.

В порыве ярости он делает шаг ко мне — кажется, он готов снова перекинуть меня через плечо, отшвырнуть к дереву или силой заставить бросить его.

Но прежде чем он успевает хоть что-то сделать, его тело окончательно сдается.

Я бросаюсь к нему. Его лицо пылает, жар стал еще сильнее, чем прежде. Вены налились ярко-пурпурным цветом. Я не представляю, откуда он взял силы, чтобы призвать меч или просто стоять.

Я поднимаюсь, глядя, как он пытается — и не может — сесть; его могучие руки дрожат.

— Нет, — говорю я решительным шепотом. — К несчастью для тебя, я тебя не оставлю.

Топот копыт нарастает до рева. Деревья неистово качаются. Кавалерия здесь. Они наступают со всех сторон. Выхода нет.

Я помню все предостережения. Держись подальше от Великих Домов. Призвать его — всё равно что подписать себе смертный приговор.

Но земля дрожит, а Рейкер не может даже встать. Он вытянул яд из моей крови. Мы окружены.

Прежде чем я успеваю передумать, я провожу лезвием по ладони, вонзаю меч глубоко в почву, опускаюсь на колени перед его мерцающим серебром и шепчу:

— Вандер Эврен.

При звуке этого имени лес замирает, словно даже он боится его. Топот копыт смолкает.

— Нет, — рычит Рейкер. Он ползет ко мне, пытаясь остановить. Но силы покидают его, и он рушится на землю.

В лесу раздается эхо шага.

Я слышу собственное дыхание, стук своего сердца. Волоски на затылке встают дыбом — тело чует опасность.

Я сглатываю, озираясь по сторонам, рука всё еще сжимает рукоять меча, кровь капает в пыль. Я пытаюсь понять, откуда доносятся шаги. Но не могу.

Я поднимаюсь и оборачиваюсь…

И тут же встречаюсь взглядом с одним из самых красивых мужчин, которых я когда-либо видела. Даже просто стоя, он возвышается надо мной; каждая его черта внушает трепет. Его волосы — серебряные, подстриженные короче, чем у Рейкера, того же цвета, что и его искусно украшенные доспехи.

Серебро. Цвет, обычно зарезервированный для богов. Насколько же могущественным должен быть этот бессмертный наследник, если он родился с волосами такого оттенка?

Все предупреждения о нем вихрем проносятся в моей голове.

И все они были правдой.

Он выглядит как истинный воплощение беспощадного бессмертного воина, особенно когда смотрит на меня сверху вниз, нахмурившись и явно не впечатлившись увиденным. Затем он переводит взгляд на Рейкера, неподвижно лежащего на земле. Его взор замирает на клинке, который я вонзила в грязь.

Он поднимает свой меч без тени колебания.

Я призвала его на дуэль, использовав древний обряд. Он — наследник, которого боятся даже бессмертные, даже Садовник. Он собирается сразить меня.

Он собирается забрать мой меч.

Я вскидываю окровавленную руку, словно это может помочь, и слова вырываются из меня на одном дыхании:

— Стеллан сказал, что ты мне поможешь.

Его меч замирает всего в дюйме от моей ладони. Между его бровей залегает складка.

— Стеллан послал тебя?

Он знает его. В уголках глаз начинает покалывать от осознания того, что я встретила кого-то, кто был с ним знаком.

Я сглатываю. У меня такое чувство, что он сразу поймет, если я солгу.

— Не совсем. — Меч снова дергается вперед. — Но он всё равно знал, что ты поможешь! Он велел мне разыскать тебя.

Вандер хмурится, разглядывая меня. Обдумывая мои слова. Оценивая воина, лежащего всего в нескольких футах.

— И где же Стеллан?

Стеллан.

Перед глазами встает образ: он, застывший на досках пола, глаза широко открыты и не мигают.

— Мертв, — говорю я. При звуке моего сорвавшегося голоса его глаза сужаются. Его взгляд — испытующий и жестокий — изучает меня так, словно видит мои сокровенные мысли и чувства. Будто одно это слово могло передать ему хотя бы малую часть тех воспоминаний, что связывали нас со Стелланом.

Я не отвожу глаз под этим пронзительным, впивающимся взглядом. Я смотрю прямо на него — так, как хотел бы Стеллан: не дрогнув.

И именно он первым отводит взор. Он тихо ругается.

Затем, как раз когда я думаю, что он оставит меня здесь или прикончит, он протягивает руку.

Несмотря на предостережения, всё еще звучащие в голове, я принимаю её. Его рука холодная, как лед, и гладкая, как кость.

— Оставьте его, — приказывает он стражникам, которые начали выходить из леса буквально из ниоткуда. На них тот же герб, что выгравирован на рукояти меча, покоящегося за спиной этого бессмертного.

Я вырываю свою руку.

— Нет. Я не оставлю его здесь.

Он хмурится, словно его глубоко возмущает тот факт, что я посмела возразить.

— Я не допущу неизвестного воина с таким мечом в свой замок. — Он переводит взгляд на меня и на мой собственный клинок. — Единственная причина, по которой я впускаю тебя, — это Стеллан.

Паника пронзает меня.

— Ладно. Не впускайте его в замок. Оставьте в конюшнях, мне плевать! Но я не оставлю его здесь.

Вандер прищуривается, глядя на меня. На мою дерзость. Наконец он вздыхает, словно решив, что спор того не стоит.

Он делает жест воинам в сторону Рейкера. Понадобилось пятеро, чтобы поднять его на ноги. Его голова бессильно поникла — он всё еще без сознания. Я вздрагиваю, надеясь, что он продержится достаточно долго, пока я не найду ему лекарство или лекаря.

Вандер тянется к своему клинку, который сияет ярко-фиолетовым светом. Божественный меч.

Он вонзает лезвие в землю, и лес исчезает.