ГЛАВА 2

Мне было десять лет, когда богиня сожгла мою деревню, будто та была всего лишь грудой хвороста. С тех пор каждую ночь я вижу во сне её глаза, светящиеся серебряной мощью. Я вижу её волосы цвета металла и усыпанную драгоценными камнями кожу, сверкающую в отблесках пламени. Вижу взмах её плаща, когда она развернулась на каблуках и бросила нас всех сгорать заживо.

Я убью её — и остальных богов, позабывших об этой стороне врат. Даже если это убьёт и меня тоже.

А значит, я должна пережить Отбор. Должна стать одной из Пятидесяти. Ради этого я вытерплю что угодно. Даже затравленный взгляд Стеллана, которым он провожает меня, когда я спрыгиваю с платформы.

Я не могу сейчас иметь дело с его разочарованием. Не теперь. Поэтому я использую всеобщее возбуждение и ликование как прикрытие, чтобы ускользнуть.

Дороги кишат королевскими гвардейцами. Их присутствие здесь не в новинку, учитывая, как близко мы находимся к их тренировочным лагерям. И всё же, при взгляде на них меня неизменно захлестывает ярость.

Четыре года назад, в самый разгар страшной засухи, я завернула за угол с ведром воды, которое три часа тащила от одного из немногих уцелевших колодцев, и наткнулась на гвардейца; он подпирал стену, одурманенный хемдрейком. Он мазнул взглядом по моему сухому, покрытому коркой пыли лицу, по моим побелевшим от напряжения костяшкам и сказал: «А ну-ка, давай помогу».

— Нет, я…

Я попыталась развернуться, но он рванулся вперед, вырвал ведро у меня из рук и принялся выливать воду — капля за каплей, прямо перед моим лицом, на разбитую булыжную мостовую. Всё это время он улыбался, и мой искаженный ужасом лик отражался в его поцарапанных серебряных доспехах.

Он швырнул пустое ведро на землю и прошел мимо.

С тех пор я научилась выбирать дороги получше. Эта обычно пустует.

Но группа, с которой я сталкиваюсь сейчас, преграждает мне путь, и мои кости сковывает напряжение. В животе вспыхивает ярость.

Однако, завидев пепельную дугу у меня на лбу, они отступают. Должно быть, им приказали не трогать королевских претендентов на Квестрал.

— Удачи, — бросает один из них голосом, полным скрытой насмешки. Я слышу еще что-то — шепоток о том, скольких претендентов Рейкер прикончит в первый же час, — но я поспешно ухожу прежде, чем успеваю разобрать остальное.

Задыхаясь от раскаленного воздуха, с саднящим от жажды горлом, я лавирую между рядами караванов и повозками, притащившимися из далеких деревень. Я не останавливаюсь, пока не достигаю знакомого участка светло-коричневой земли у подножия холма, к которому прихожу почти ежедневно, и начинаю подниматься по выветренным каменным ступеням.

Паника всё еще разливается в груди; мое тело словно не понимает, что опасность миновала. Сердце сбивается с ритма. Я спотыкаюсь, но вовремя прихожу в себя, ослепленная вспышками воспоминаний о резне: скрежет металла, обмякшие тела, кровь, окрашивающая землю в багровый, и кожа, сползающая с костей в языках пламени. Я стискиваю зубы, загоняя эти образы в темные углы сознания и стараясь не подвернуть лодыжку. Я выжила во всем этом кошмаре не для того, чтобы меня прикончили полуразрушенные ступеньки.

Чтобы отвлечься, я принимаюсь вытаскивать шпильки и прятать их в карманы. В кузнице волосы мне мешают, поэтому я всегда разделяю их прямым пробором, заплетаю по бокам две косы, которые на затылке переходят в одну большую. Обычно она свободно свисает вдоль позвоночника, но сегодня я продела её в зазор между косами, словно нитку в игольное ушко, оборачивая снова и снова, пока не заколола всё на затылке. Теперь я распускаю её, чувствуя, как уходит напряжение, когда коса снова ложится на спину.

Когда я наконец добираюсь до руин на вершине холма, осознание того, что я только что совершила, обрушивается на меня всей своей тяжестью. Колени подкашиваются, и я оседаю на то, что осталось от белого мраморного пола; я тяжело дышу, руки дрожат. Только когда дыхание приходит в норму, я всем телом прижимаюсь к камню, а затем переворачиваюсь на спину и щурюсь на штормовое серое небо сквозь обломки потолка, разбросанные вокруг. Пульс заглушает все остальные чувства, он бьется так громко, будто заявляет:

«Я жива».

Я сделала это. Не верится, что у меня получилось.

Я преодолела первый этап. Я… иду на Отбор.

Я сажусь. Ветер со свистом гуляет между колоннами руин, заставляя покалывать пепельную дугу на моем лбу.

Это место слишком разрушено, чтобы понять, чем оно было раньше, но храм — самое логичное объяснение. Если не считать Великих Домов, единственные постройки из столь ценных материалов возводились лишь в честь богов.

Я нашла это место несколько лет назад, когда собирала всякий хлам. Поначалу мне хотелось во что бы то ни стало стереть его в порошок — просто назло им. Но когда камень оказался слишком твердым, чтобы на нем осталась хотя бы зазубрина, я попыталась его обобрать. Всё мало-мальски ценное вынесли давным-давно… но за массивным валуном мелькнуло яркое пятно. Край чего-то, похожего на картину.

Сама мысль об искусстве в мире руин… казалась нелепой. Но это напомнило мне, как много лет назад мы с сестрой находили полевые цветы — редкий росток среди пустоши. Искра надежды в темном месте.

Поэтому я возвращалась сюда каждый день в течение нескольких недель, сдвигая камень, преграждавший доступ к цвету, буквально по дюймам, пока, наконец, он не поддался, открыв моему взору пейзаж.

Я мгновенно узнала зазубренный горизонт, образованный горной цепью, похожей на зазубренный клинок. Я видела его не раз.

Здесь.

Я вытянула шею, заглядывая за стену, и увидела те же очертания. Это… была древняя картина с тем же самым видом. Но с тем же успехом на ней могло быть изображено совершенно другое место.

Потому что, если на этом рисунке всё пестрело зеленью и синевой — лесами, реками и долинами, тронутыми цветением…

То теперь я взираю на бесконечную грязь и пепел.

— Почему на той стороне осталась вся магия? — спросила я маму, когда мне было восемь лет, пока она расчесывала мне волосы (это был наш ежевечерний ритуал).

— У нас есть своя собственная магия, — ответила она, осторожно распутывая колтун.

— Правда? — спросила я, во все глаза глядя на неё через зеркало.

Она кивнула:

— У нас есть магия теплых носков, карточных игр у очага по вечерам, магия смеха и любви.

Я нахмурилась

— Это не магия. — Я бы гораздо больше хотела иметь дракона или волшебный меч из историй, которые она рассказывала перед сном. Тех самых, что ей когда-то рассказывала её мать.

— Это единственная магия, которая имеет значение, — сказала она.

Тогда я ей не поверила. Верю сейчас, когда уже слишком поздно.

С кряхтением я поднимаюсь на ноги, сапоги скользят по обломкам. Я прохожу вглубь руин, затем пролезаю между двумя обрушившимися стенами и запускаю руку глубоко в щель, пока мои пальцы не касаются ткани.

Я осторожно вытаскиваю свой покрытый пылью рюкзак.

У меня ушли годы на то, чтобы накопить достаточно денег, вырученных за сбор утиля, на эту простую сумку и всё, что в ней лежит: фляга для воды, кусок мыла, несколько полосок ткани для перевязки, иголка с ниткой, лоскуты и одна-единственная золотая монета, на которую я выменяла всё мало-мальски ценное. Это всё, что я смогла раздобыть, и мои лучшие догадки о том, что может понадобиться в пути.

Догадки — это всё, что у меня есть. Подготовка для любого, кто не является наследником Великого Дома, почти бессмысленна. Когда ворота закрылись, со всех наших книг о «той стороне» магическим образом исчезли чернила.

Все стихи исчезли. Все картины лишились красок, превратившись в пустые холсты.

Остались только истории, передаваемые из уст в уста, и я не сомневаюсь, что со временем истина в них исказилась. Всё, что у нас есть — это мифы и легенды. Даже наши знания о богах обрывочны.

Но наследники, чьи предки проходили Квестраль… у них есть самая свежая информация.

Если я смогу каким-то образом убедить Стеллана рассказать мне то, что он знает, тогда эти знания будут и у меня.

Я всматриваюсь в Найтфелл, пересчитывая караваны и изучая толпу. Даже если Стеллан не расскажет мне, с чем он столкнулся, довольно скоро… я узнаю это сама.

Я выживу в Отборе.

Я пройду сквозь те врата.

Я обязана.

И тогда я своими глазами увижу всё то, что должно было остаться скрытым. Я увижу Старсайд — мир, породивший тысячи легенд.

— Я сделала это, — повторяю я, на сей раз вслух, глядя в ту сторону, где когда-то стоял мой дом. Я чувствую неумолимую тягу к нему; боль и утрата зияют в моей душе открытой раной, словно часть меня всё еще там, стоит на коленях среди того пепла. — Я сделала это ради тебя.

Я бросаю последний взгляд на фреску, на мир, который когда-то существовал, и начинаю долгий путь вниз.

Улицы теперь забиты людьми — путешественниками, уже успевшими налакаться дешевого эля. Я иду в обход, через древнее кладбище, вдоль ряда заброшенных домов с провалившимися крышами, выцветшей обшивкой и давно выбитыми окнами. Каждый из этих соседей собрал вещи и уехал в разгар засухи в поисках еды и воды.

Я до сих пор помню, как годы спустя находила их караваны на дороге — разграбленные телеги. Их скелеты. Дети…

Я проскальзываю через задний ход, надеясь, что Стеллан в кузнице и не услышит меня, но натыкаюсь прямо на него: он ждет у самой двери, будто знал, что я струшу входить через парадную.

Стеллан тут же замечает мой рюкзак. Затем его взгляд встречается с моим. Я вижу в его глазах боль — он понимает, что я планировала это давно.

Я задираю подбородок:

— Не трать слова попусту. Я не передумаю.

Я пытаюсь пройти мимо, но он делает шаг в сторону, преграждая мне путь.

И тогда я замираю на месте, вынужденная выслушивать все мыслимые причины, по которым мне не стоит завтра утром уходить со Стражем. Все способы, которыми я могу погибнуть. Он расписывает всё это передо мной так, будто моя смерть неизбежна, при этом старательно избегая любых подробностей, которые могли бы принести реальную пользу. У него наготове список из десятков пунктов о моей прискорбной неподготовленности, и он отметает каждое моё возражение.

Но часы споров — ничто по сравнению с десятью годами ненависти. Это всё равно что бить дешевым металлом о сталь Старсайда: он лишь разлетается на тысячу острых осколков.

В конце концов я всплескиваю руками:

— Послушай. Я иду. Ты не сможешь меня остановить. И нет смысла тратить наши последние мгновения на ссоры.

«Последние мгновения». Я имела в виду последние часы перед тем, как Страж постучит в нашу дверь и погрузит меня в повозку, которая повезет меня на восток к королевскому замку, но я вижу, как в глазах Стеллана снова вспыхивает тревога, и жалею о выборе слов.

Словами мы никогда не владели в совершенстве. Мы могли днями не разговаривать друг с другом вовсе. Нашим языком всегда был язык плавки и ковки металла. Он почти ничего не говорил в те первые недели, когда привел меня сюда, а я могла только плакать. Я думала, ему плевать. Я думала, он просто огромный мужлан — сплошная борода, густые брови и ворчание. Я думала, он забудет про меня в той каморке, где он навалил для меня гору одеял. Я думала, он вышвырнет меня обратно на улицу.

Однажды он постучал в мою дверь и вошел, обнаружив, что я всё еще плачу. «Ну вот и всё, — подумала я. — Конец теплым одеялам и супу, который он оставлял у порога». Слезы обжигали щеки. «Это к лучшему. Если он бросит меня умирать, может, я и умру. Наверное, это было бы лучше, чем вся эта боль».

Но он не выставил меня из дома. Всё, что он сделал, — это медленно опустился на колени передо мной, так что наши глаза оказались почти на одном уровне. Он просто протянул мне фигурку маленькой девочки с клинком в руках, застывшей в боевой стойке. Она была кропотливо отлита из металла, настолько детально и искусно, что это могла быть только я.

Шмыгая носом, я выдавила:

— Но… но у меня нет меча.

Он покачал головой. Ткнул массивным пальцем в крошечную фигурку.

— Это кинжал. Не меч. И он у тебя будет, если ты поднимешься и перестанешь реветь.

Затем он вытащил клинок из кармана. Что-то внутри меня шепнуло, что, возможно, мне стоит бояться этого огромного человека с суровым взглядом, обветренной кожей и длинной бородой. У него было оружие. Он мог меня убить.

Но я была так ошеломлена блеском металла, что впервые за многие недели перестала плакать.

Он быстро убрал клинок в ножны.

— Он станет твоим, когда будешь готова. Можешь даже сама придумать эскиз рукояти, если захочешь. Но только если поднимешься. Выбор за тобой.

Он встал. И протянул мне руку. Даже тогда я понимала, что это значит. Либо сгореть дотла, либо восстать из пепла раз и навсегда.

Я приняла его руку.

С того дня он тратил свои будни на то, чтобы учить меня ковать мечи, а вечера — на то, чтобы учить меня ими пользоваться.

За последние десять лет я ни разу не видела, чтобы его лоб прорезала морщина. Я ни разу не видела, чтобы он проявлял хоть какую-то эмоцию.

Но сейчас его лицо — это клубок страдальческих линий. В такие моменты легко заметить, как много времени утекло.

Я делаю шаг вперед, отталкиваясь от стены. Мой тон смягчается:

— Если… если ты хочешь помочь мне выжить… тогда скажи мне что-нибудь. Хоть что-то, что сохранит мне жизнь.

Истории о Старсайде полны существ и магии, в которые почти невозможно поверить — слишком уж они за гранью реальности. Но он знает правду. Он один из немногих выживших в прошлом Квестрале. Он может рассказать мне, как ему это удалось.

Лицо Стеллана снова каменеет. Я замираю в ожидании, веря, что после всех этих лет он наконец-то откроет мне хоть что-то о «той стороне».

— Хочешь жить? — спрашивает он.

Я киваю. Разумеется. Мне нужно дойти до самого конца, чтобы добраться до богов.

— Хочу.

Он наклоняется ближе, будто собирается поведать одну из величайших тайн мира. Я не смею дышать от предвкушения. В тишине слышно лишь ровное гудение кузнечного горна, и я вспоминаю обо всей работе, которую нам еще предстоит закончить за ночь. Его губы оказываются почти у самого моего уха.

— Тогда не ходи, — бросает он и проходит мимо меня в кузницу. Я так и стою как вкопанная перед очагом, надеясь, что он вернется, что скажет наконец хоть что-то дельное, пока не слышу знакомый грохот молота по металлу. Только когда я лезу в карман, я понимаю, что он незаметно вытащил свой кинжал.

Проклятье.

И на что я только рассчитывала? Он ни слова не проронил о Старсайде за все эти годы. С чего бы ему помогать мне сейчас, когда он всё еще надеется, что я останусь?

В своих глупых мечтах я представляла, как мы сидим перед этим тусклым пламенем. Он — рассказывает мне всё, что нужно знать. Я — планирую, как выжить.

Вместо этого я достаю запасной клинок попроще из тайника на высокой полке, проклиная Стеллана и его вечную заботу о моем благополучии, и выскальзываю в ночь.

На улице удушающая жара, как и всегда. Очень «удобное» место для того, кому приходится носить на себе столько слоев одежды, чтобы просто существовать.

Пот уже струится по ложбинке у меня на груди, но я по привычке проверяю ткань на горле — так я делала почти всю свою жизнь, просто на случай, если воротник сполз.

Проклятые метки.

Когда я приближаюсь к деревенской площади и вижу женщин, на которых надеты лишь клочки материи, я гадаю, каково это. Чувствовать ветер на обнаженной коже. Позволять людям смотреть на себя. Не прятаться.

Из бара, который обычно пустует — ведь мало у кого здесь найдутся лишние обломки металла на выпивку — доносится взрыв смеха. Через открытое окно пошатывающийся мужчина замечает дугу у меня на лбу и пытается всучить мне в руку щербленный кубок.

Я отказываюсь и перехожу на другую сторону дороги, пробираясь сквозь море незнакомцев. Я задеваю ткани, которые в разы мягче тех колючих тряпок, что делает местная ткачиха — женщина с длинными грязными ногтями, скупающая у меня одежду, снятую с трупов. В иные недели только благодаря ей нам есть что есть. И именно благодаря ей у меня есть вещи, которые полностью закрывают тело, хотя обычно такое количество ткани в подобную жару сочли бы либо расточительством, либо опасным безумием.

Я сворачиваю за угол — и тут же отшатываюсь, когда из местной таверны вываливается толпа путников. Я была уверена, что это здание давно заброшено, ведь за последние десять лет не видела в нем ни души. Теперь же его второй этаж заметно проседает под тяжестью скопившегося народа.

Стеллан предупреждал меня о толпах еще несколько месяцев назад. Я думала, он преувеличивает. Кто станет добираться сюда днями или неделями только ради того, чтобы посмотреть, как люди умирают в попытках взойти на камень? Это ведь не значит, что им действительно дадут увидеть события таинственного Отбора…

Оказалось, тысячи людей.

Торговые повозки съехались сюда за многие мили. Их ряды превратили обычно пустые улицы в настоящие лабиринты. Я лавирую между ними, провожая взглядом кружки с пенным элем, взбитый сахар и обсыпанную специями выпечку. Некоторые путешественники останутся здесь до тех пор, пока у них не кончатся монеты, просто чтобы дождаться вестей о тех, кому удастся вернуться из-за ворот.

Мой пустой желудок предательски ворчит. Я знакомлю его со своими пустыми карманами.

Может, лишнего металла у меня и нет, но остались кое-какие грибы, которые я собрала сегодня.

Желудок скручивает — и на этот раз не только от голода. Нам со Стелланом следовало бы сейчас варить суп, а не собачиться.

Чувство вины просачивается внутрь. Он звучал таким расстроенным. Таким разочарованным. Мне стоит вернуться домой, но я этого не делаю. Я снова сворачиваю — на этот раз в сторону камня, на который мне едва удалось взобраться. Толпа начинает редеть, большинство людей тянутся к торговым рядам. Я замечаю тонкую струйку дыма.

— А вот и она. Воровка рук.

Я вздрагиваю и резко разворачиваюсь к переулку, который только что прошла, крепко сжимая клинок. Он медный, почти ничего не стоит. Один из первых кинжалов, которые Стеллан позволил мне выковать.

У кирпичной стены стоит мужчина, лениво помешивая напиток в ржавом кубке. У него смуглая кожа, темные волосы, и он настолько высок, что мне приходится задрать подбородок, чтобы рассмотреть его лицо. Я узнаю его — он был там, на платформе. Он склоняет голову набок.

— Ты там не истекаешь потом в этой куче тряпья?

Да. Ощущение такое, будто по мне текут настоящие реки.

Я игнорирую его вопрос и вскидываю бровь:

— Только не говори мне, что ты действительно собираешься это пить.

Это один из тех щербатых кубков из бара.

Он усмехается:

— Ни капли. Я бы хотел дойти до врат. Было бы обидно выжить на платформе только для того, чтобы пасть жертвой дрянного эля.

— Скорее уж отравленного эля, — произносит Кира, подходя к нам с другой стороны улицы. Её рыжие волосы теперь чисты и расчесаны, кровь смыта. Она с отвращением разглядывает собственный кубок. — Это выглядит просто омерзительно.

Яд бы меня не удивил. Некоторые Великие Дома пойдут на всё, чтобы их наследники попали в заветную Пятидесятку. Формально мы все сейчас под защитой короля, но факт отравления доказать трудно.

Кира выливает жидкость в полуживой куст рядом с собой. К утру он, скорее всего, станет окончательно мертвым.

Жаль. На этой стороне и так слишком мало зелени.

— И всё же, — произнесла Кира, поворачиваясь к мужчине. Она замерла у входа в переулок, в пятне лунного света. — Ты кто такой?

— Зейн, — ответил он. — Из Клинковых земель. Если точнее, из Хелмпика.

Кира качнулась вперед, и её подозрительность мгновенно сменилась восторгом:

— Серьезно?

Клинковые земли — это горная гряда на западе. Стеллан говорил, что счастливчики, рожденные там, там же и умирают. Вершины тех гор остаются пышными и зелеными. Каждый год сотни людей мигрируют к Хелмпику весной, когда условия не такие суровые, но лишь немногие переживают этот подъем.

В глазах Киры читалась тысяча вопросов. У меня же был всего один: если люди гибнут, пытаясь добраться до пика его горы, зачем уходить оттуда?

Зачем рисковать ради почти верной смерти?

— Скажи, Шлемовидные ястребы настоящие? — Кира уже вошла в тень, углубившись в переулок. Я осталась у входа, по-прежнему сжимая рукоять клинка.

Мне пора идти. Гнев, сковавший мои кости, уже утих. Нужно вернуться и помочь Стеллану закончить последние заказы. Это меньшее, что я могу сделать.

Они — незнакомцы. Нет, теперь они — претенденты. Мы все сражаемся за пятьдесят мест. Они мои соперники.

Но я не двигаюсь ни на шаг. Понимаю, что мне чертовски интересно услышать ответ Зейна. Я никогда не была на западе.

— Были, — наконец произносит он.

Деревенская ткачиха любит поболтать, пока шьет мне одежду. За умение слушать я получаю скидку. Она утверждает, что когда-то была личным портным наследника Великого Дома, который желал иметь ткани со всех уголков Штормсайда. Так что она объездила почти всё, собирая материю для хозяина, а для себя… она собирала пуговицы. У неё есть целый ящик с ними, запертый на ключ. У каждой пуговицы своя история. За эти годы она рассказала мне почти все из них. Иногда я подхожу к ящику и вытягиваю одну. «Расскажи мне об этой еще раз», — прошу я. Вот так я и узнала о Хелмпике и ястребах, что когда-то там жили.

Говорят, Шлемовидные ястребы размером больше человека и гнездятся на самых высоких пиках, которые только могут найти — а на этой стороне это Хелмпик. Ходят слухи, что сотни лет назад они позволяли седлать себя.

— Они исчезли? — восклицает Кира так громко, что несколько прохожих оборачиваются в сторону переулка.

Зейн кивает.

— Около века назад они улетели. Осталось лишь несколько гигантских перьев. Единственное доказательство того, что они вообще когда-то существовали.

Это история всей нашей стороны. После войны и закрытия врат вся магия здесь угасла. Природа засохла. Мы выживаем лишь за счет тех крох магии, что удается принести обратно. И эти несколько лет перед началом нового Квестраля — самые тяжелые.

Возможно, мне стоит чувствовать вину за то, что я вовсе не собираюсь возвращаться. Возможно, мной должно двигать нечто более благородное, чем месть.

Но именно боги — причина наших страданий. Когда они умрут, врата падут. Магия больше не будет копиться только на одной стороне.

Кира хватает меня за локоть, и я чуть не пронзаю её грудь на инстинкте. Хорошо, что я помедлила: она лишь рассмеялась и кивнула на улицу:

— Посмотри на этих идиотов. Завтра их будет выворачивать прямо с их повозок.

Она смотрит на группу увенчанных пеплом претендентов, сидящих на темной платформе перед только что разведенным костром. Они пьют вино, которое, должно быть, привезли с собой, потому что ничего подобного не продается нигде поблизости, даже в торговых лавках. У их ног, на пропитанной кровью земле, скопились брошенные бутылки. Само стекло чего-то да стоит. Я подавляю в себе желание собрать его, чтобы превратить в то, что можно будет продать.

У некоторых претендентов на коленях сидят женщины. Кто-то уже отключился прямо в грязи. А некоторые и вовсе не претенденты.

Здесь собралась половина королевской гвардии; они стоят и празднуют так, будто каждый из них лично сумел отвоевать место на платформе в решающий момент. Мои кулаки сжимаются при взгляде на них. Кожу покалывает от застарелой ярости.

Их предводитель сидит перед ними, вонзив в грязь подле себя массивный меч. Оружие стоит само по себе.

Это самое ценное оружие по эту сторону врат. Я инстинктивно прикидываю, за сколько оно ушло бы на пустынных рынках…

Бесполезно, право слово. Даже если бы его не охраняли рыцари и сам Харлан Рейкер, я бы не смогла на него претендовать.

Чтобы владеть им, нужно быть сильнее Рейкера. Древний меч не выбирает хозяина; на него заявляют права обе стороны — и клинок, и человек. Его нужно заслужить.

Будто почувствовав, что я смотрю на его оружие, Харлан Рейкер резко вскинул голову.

На мгновение воздух словно застыл. Холод лизнул мой позвоночник. Страх. Так чувствует себя существо, встретившее главного хищника своего вида. Беспощадного убийцу. Его капюшон скрывал всё лицо густой тенью, даже маска не давала отблеска. Он бы прикончил меня на месте, если бы это не нарушало правила. Если бы я вообще стоила его времени.

Разум твердил: «Отвернись. Отступи в тени переулка».

Но я помню тот день под дождем. День, когда я молила его о пощаде. Молила отпустить меня.

Он не отпустил.

Я не опускаю взгляд, пусть даже не вижу его глаз. Я прищуриваюсь — так, словно этот жест может передать хотя бы малую часть моей ненависти к нему.

Этому ублюдку хоть бы что. Он вообще не реагирует. Впрочем, неудивительно. Я не вижу его лица, но его расслабленная поза говорит сама за себя. Кто-то хлопает его по плечу, и он наконец отворачивается — так, будто я уже забыта. Будто он и вовсе меня не помнит.

— Велика вероятность, что он убьет кого-то из нас, — почти небрежно бросает Зейн, кивая в сторону Рейкера. Он уже стоит рядом со мной.

Кира бросает на него недоверчивый взгляд.

Зейн лишь пожимает плечом:

— Это правда. Нет смысла притворяться, что это не так.

Он прав. Харлан Рейкер однажды в одиночку подавил целое восстание. Говорят, против него вышла сотня человек, а он вышел из боя без единой капли крови на доспехах. Его движения были настолько точными, а клинок — настолько острым, что казалось, будто он и вовсе не сражался — так рассказывали немногие заезжие торговцы, заносившие к нам в город сплетни.

Но он не единственный, кто отправится на Отбор со сталью Старсайда. Я убежу Стеллана отдать мне его кинжал. Он злится… но он всегда обещал, что однажды тот станет моим.

Стеллан обожает списки. Каждое утро он составляет перечень всех наших задач и заказов. По пути домой я составляю свой — список всех причин, по которым он должен мне помочь.

По улицам бродят пьяные гуляки. Пепельная дуга на лбу приносит мне несколько поклонов, комплименты и — чаще всего — ставки на то, как долго я продержусь в Отборе. Очевидно, недолго. Впрочем, никто не пытается украсть мой кинжал, что уже является заметным прогрессом по сравнению с моими обычными прогулками до дома.

Я не слышу Стеллана в кузнице, хотя обычно он запирается там на всю ночь после каждой нашей ссоры. «Может, он решил простить меня», — мелькает мысль, и в груди вспыхивает надежда. Может, он сам предложит мне кинжал. Может, список мне и не понадобится, и это к лучшему — он всё равно выходил не слишком убедительным.

Я не хочу уходить врагами. Не хочу, чтобы он сидел здесь, в этом доме, совсем один и ненавидел меня.

— Стеллан? — зову я.

Половицы скрипят, когда я осторожно пробираюсь вглубь дома. Очаг погас. Я ворошу кочергой слой золы, обнажая несколько тлеющих углей. Подкладываю щепки и мягко дую, стискивая зубы — я всегда так делаю, когда оказываюсь слишком близко к огню. Поленья вспыхивают.

Я оборачиваюсь, думая, что он уже ушел спать, и вскрикиваю, задыхаясь от ужаса.

Стеллан лежит посреди комнаты в луже крови.

Мир наполняется оглушительным гулом. Я уже на коленях рядом с ним, лихорадочно ощупываю его тело, пытаясь понять, где он ранен. Пальцы натыкаются на зияющие раны, похожие на кричащие рты. Руки скользят в крови. Её так много. Мне нужна помощь, мне…

Его ладонь накрывает мою. Она холодная.

— Я…

— Дай мне сказать, дитя, — произносит он. Слова даются ему с трудом, будто он из последних сил боролся за то, чтобы не потерять сознание. Как долго он лежал здесь, на этом холодном полу, в темноте? Как долго он ждал моего возвращения?

Сожаление пронзает меня глубже, чем любой клинок. Я не должна была уходить. Мне следовало остаться с ним в кузнице. Этого бы никогда не случилось…

Его рука дрожит от неимоверного усилия, когда он тянется к моему карману, в котором лежит медный нож. Слабый, никчемный — ни в какое сравнение не идет с его оружием.

Его. Я бросаю взгляд на его ножны и вижу, что они пусты.

Нет.

Это моя вина. Кто-то из претендентов, должно быть, видел, как я использовала тот кинжал. Видел, с какой легкостью мерцающая сталь проходит сквозь кость и крушит чужое железо. Они поняли, что в Отборе этот клинок будет бесценен. И они пришли сюда за ним.

Он вкладывает мой собственный нож мне в руку. Я понимаю, что он хочет сказать.

Он хочет, чтобы я его убила. Чтобы я заявила права на его кинжал. Если я не сделаю этого сейчас, право перейдет к тому, кто совершил это с ним.

Это леденящий душу поворот. Чтобы забрать силу и «связь» со сталью Старсайда, претендент должен убить предыдущего владельца, верно? Стеллан пытается спасти тебя даже в свой последний час, предлагая совершить это милосердное убийство, чтобы оружие по праву крови и духа принадлежало тебе, а не вору.

Как ты думаешь, сможет ли она переступить через свою любовь к нему, чтобы получить этот шанс на выживание? Ведь если она откажется, она отправится на Отбор практически безоружной против тех, кто уже пролил кровь.

Но я не могу.

Я мотаю головой. Рыдание вырывается из груди, эхом разлетаясь по комнате.

Он берет меня за руку. Она дрожит.

— Послушай меня. Слушай внимательно. Найди Вандера Эврена, — его голос настолько слаб, что я едва разбираю слова.

— Что?

Он не отвечает. Он лишь сжимает мои пальцы на рукояти кинжала. Он лишь тянет наши соединенные руки к своему сердцу. В его глазах — мольба.

— Убей меня, — шепчет он, захлебываясь словами.

Я вспоминаю фигурку, которая всё еще стоит у моей кровати. Вспоминаю день, когда он взял меня с собой в поместье Великого Дома, чтобы лично доставить меч. Вспоминаю деревню за стенами поместья и то, как он открыл потрепанный мешочек с ломом, который носил в переднем кармане, и потратил одну из своих немногих медных монет, чтобы купить мне кусок жареного хлеба в сахаре.

Я вспоминаю, как я посмотрела на него и широко улыбнулась после первого же кусочка. Как я запихнула половину ему в рот, и он притворился, что ему не нравится, но я-то знала — он в восторге. Как он сам выучился шить, чтобы мастерить мне рубашки с длинными рукавами, скрывающими мои метки до самого горла — те самые, что сохранили мне жизнь, — когда я была слишком мала, чтобы шить самой, и когда ткачиха еще не открыла свою лавку. Как каждый раз, когда я терпела неудачу, он велел мне восстать из пепла и называл меня фениксом.

— Я не могу, — шепчу я, и слезы застилают мне глаза.

— Глупая, — выдыхает он и умирает.

Я остаюсь у его тела, пока рассвет не окрашивает половицы в алый. Пока солнце не начинает искриться в его безжизненных глазах.

Пока в дверь не раздается одинокий стук, сопровождаемый пронзительным, высоким скрежетом.

Снаружи скрипят повозки. Слышится гул голосов.

Мои слезы закончились. Они высохли на горящих щеках. Темная яма в моем желудке — та самая, где живут все мои худшие воспоминания и чувства, — бурлит. Я подавляю это. Я подавляю всё, потому что если я этого не сделаю, то уже никогда не поднимусь. Я так и останусь лежать рядом со Стелланом и позволю ярости и агонии окончательно погасить меня.

Единственное, что удерживает меня от этого — знание того, как сильно Стеллан возненавидел бы такой исход.

Мой голос звучит с абсолютной уверенностью:

— Я найду того, кто это сделал, и убью его. Я использую всё, чему ты меня научил, всё, что ты для меня создал, и я убью их всех.

Я прижимаюсь губами к его холодному лбу.

Затем я забираю свои вещи, сажусь в повозку и смотрю, как моя деревня превращается в ничто, становясь лишь пепельным пятном на горизонте.