ГЛАВА 3

Я никогда не заходила так далеко на восток. Стеллан часто ездил в замок, чтобы доставлять оружие королю. Он никогда не брал меня с собой, как бы я ни умоляла. Теперь я пойму, почему.

Стеллан. От мысли о том, что он гниет на наших половицах, меня выворачивает. Времени на похороны не было, но мне следовало вырыть ему могилу. Мне следовало послушать его, когда тем утром он велел мне остаться дома.

Это по моей вине он мертв.

Это по моей вине все они мертвы.

Я подавляю боль и сожаление, зарываю их глубоко под ребрами, в самых темных уголках своего сознания. Я позволяю им раздувать пламя в кузне внутри меня — пусть ненависть зреет и закипает.

Ради него. Теперь я делаю это и ради него тоже.

Кира и Зейн едут в моей повозке вместе с еще несколькими людьми. Мы сидим бок о бок; места ровно столько, чтобы вытянуть ноги, если делать это по очереди. На мили вокруг — лишь грунтовая дорога и зазубренные камни. Колеса повозки кривые. Наши тела подбрасывает и швыряет вперед, и через каждые несколько футов меня накрывает волнами тошноты.

Претендентов впереди тошнит так часто, что я радуюсь своему высокому воротнику, натягивая ткань на нос, хотя послеполуденное солнце печет так сильно, что одежда быстро пропитывается потом.

Название Штормсайд звучит как издевка — напоминание о том, чем эти земли были когда-то. Мы молимся о штормах. Их не было уже много лет. Ни капли дождя. Только палящее солнце, от которого чаще вред, чем польза.

Говорят, что первая же капля магии, принесенная с Квестраля, всегда оборачивается дождем. Люди выставляют ведра на улицу, ожидая её. Стоит мне закрыть глаза, и я почти чувствую холодную воду на своей коже.

Вспышка воспоминания заставляет меня снова их открыть.

Если оглядеться, становится ясно, что большинство этих претендентов понятия не имеют, как выживать на жаре долгое время. Кто-то уже обмяк. Другие громко жалуются, спрашивая, когда мы остановимся в тени. Интересно, проводят ли они большую часть времени в помещениях, не зная нужды выбираться наружу на поиски пропитания и ресурсов, как большинство из нас.

В этом моё преимущество. Возможно, у меня нет таких металлов, как у них, но я знаю, что значит сражаться за выживание. Я всегда находила способ выжить, даже в самых суровых условиях.

Кира наблюдает, как я закручиваю косу и закалываю её, чтобы волосы не липли к потной шее — и на случай, если я слишком сильно наклонюсь над краем повозки и их затянет в колесо, что переломит мне шею. Через несколько минут она начинает сбрасывать слои одежды, пока не остается в одном исподнем. Кэдок Болтер оборачивается из повозки впереди нас и орет, перекрикивая шум лошадей и гвардейца, ведущего наш фургон:

— На дороге и так полно блевотины! Не хватало еще, чтобы от твоего вида остальных стошнило.

Ублюдок.

Она делает в его сторону вульгарный жест, но я сижу достаточно близко, чтобы заметить, как ее бледные щеки заливает пунцовый румянец. Она обхватывает ноги руками, прижимая колени к груди, и отворачивается.

Взгляд Кэдока переключается на меня.

— И ты. Закуталась по самый подбородок. А я бы не возражал, если бы ты разделась.

Мне хочется швырнуть меч, висящий в ножнах за спиной, прямо ему в череп. Но нельзя. Не раньше, чем объявят официальное начало Отбора. Об испытаниях известно немногое, так как выжившие сразу отправляются на поиски. Мало кто возвращается назад. Я знаю лишь то, что они не могут длиться долго. Квестраль всегда начинается в двадцать пятый день пятого месяца. То есть всего через два дня.

В любом случае, выступить против Кэдока сейчас было бы смертным приговором. Меч, который я прихватила из кузницы Стеллана, — титановый. Прочный металл, но не элитный, и ни в какое сравнение не идет с золотом Кэдока, которое всего на две ступени ниже стали Старсайда.

Кэдок снова открывает рот, но Зейн произносит:

— Говорят, мужчины, которые калечат словами, не способны на то же самое со своими мечами. Это правда? Мне не довелось оценить твои навыки вчера…

— Все эти щиты мешались.

Тишина.

Глаза Кэдока сужаются, хотя улыбка всё еще держится на его лице. Он пытается казаться невозмутимым, но у него плохо получается.

— А ты еще кто такой?

— Зейн.

— Зейн кто?

— Стерлинг.

На этот раз улыбка Кэдока окончательно сползает. Кира медленно поворачивается к Зейну. Мой взгляд падает на его оружие — топор в чехле. Только сейчас я осознаю, что так и не видела, из какого он металла.

— Дом Стерлинг? — тон Кэдока становится ровным, но его поза меняется целиком и полностью.

Зейн едва заметно кивает.

Кэдок выпрямляется.

— Тогда тебе было бы лучше в нашей повозке. Мой дом обеспечил нас провизией на весь путь. — Он указывает вдаль, где на горизонте виднеется конвой всадников. Само собой.

У них наверняка есть еда. И вода, которая на этой бесплодной дороге ценится не меньше, чем сталь Старсайда. Моя фляга опустела еще несколько часов назад.

Кэдок поворачивается к одному из мужчин в своей повозке и бросает:

— Пересаживайся.

— Что? Мы же кузены, Кэдок! Мой отец…

— Не стоит, — отзывается Зейн. Его низкий голос звучит буднично, но глаза прищурены. — Боюсь, в той повозке для меня не найдется места — там и так слишком тесно от тебя и твоего эго.

У Киры отвисает челюсть.

Кэдок лишь холодно усмехается.

— Как хочешь, — бросает он и отворачивается. Через несколько минут его повозка уходит так далеко вперед, что мы перестаем его слышать.

В этот момент Кира резко разворачивается к Зейну:

— Ты не говорил, что ты из Дома Стерлинг!

Зейн барабанит пальцами по борту повозки.

— Я говорил, что я из Хелмспика.

— Да, но ты не говорил, что тебе принадлежит вся эта чертова гора, — парирует Кира.

И всё, что скрыто в её недрах. Включая запасы серебра, добываемого веками. Стерлинги поставляют металл для королевской гвардии и таким кузнецам, как Стеллан. Именно благодаря своим мечам их дом удерживал контроль над горой всё это время, не участвуя в поисках. Что делает присутствие Зейна здесь еще более загадочным.

Зачем Дому Стерлинг внезапно понадобилась магия?

— Тебе стоило принять его предложение, — горько говорит Кира.

Ее слова кажутся еще более верными позже, когда мы наблюдаем, как Кэдок и его друзья поглощают флягу за флягой и уплетают одно мясное блюдо за другим, швыряя нам кости, когда заканчивают.

Ублюдки.

Мой язык шершавый от жажды. Горло саднит. Глаза щиплет от пыли, поднятой бесконечной вереницей повозок.

Голод выедает меня изнутри, и эта пустота растет с каждым часом. Мы продолжаем путь, останавливаясь лишь ненадолго, чтобы справить нужду, и тут же возвращаемся на дорогу.

Я не спала прошлую ночь и не ужинала, и теперь это начинает сказываться. Мои веки смыкаются, но тут колесо повозки налетает на большой камень, и я едва не вылетаю наружу. Я хватаюсь за борт в последний момент, сдирая кожу до мяса. Вытаскивая занозы из пальцев, я решаю, что больше не засну.

Легче сказать, чем сделать.

Пальцы начинают неметь. Голова склоняется вперед, и я рывком прихожу в себя. Кажется, будто желудок грызет сам себя.

Мои губы и ноздри пересохли. Дышать больно.

И как раз в тот момент, когда мне кажется, что жара и голод вот-вот меня добьют, Кира сжимает мою руку.

— Смотри, — говорит она.

Мне требуется несколько раз моргнуть, чтобы разглядеть впереди очертания деревни. И… людей. Люди стоят снаружи, выстроившись вдоль дороги. Их руки протянуты вперед. Просят милостыню? Нет. Их ладони не пусты. Они держат что-то, чего я не могу разобрать, пока мы не подъезжаем ближе.

Корзины, полные еды. Даже оружие, сделанное из простых металлов.

— Подношения, — шепчет Кира.

Я не задаю вопросов, хотя, возможно, следовало бы. Но я слишком чертовски отчаялась. Мои руки жадно хватают всё, что предлагают. Хлеб — я проглатываю его, почти не жуя, едва не подавившись. Вода — она стекает по моему подбородку, впитываясь в воротник. Я выливаю немного на лицо, смывая грязь, прежде чем принять еще одну флягу.

— Зачем отдавать, если у них и так почти ничего нет? — спрашивает Кира, пережевывая что-то похожее на вяленое мясо. Упакованное пирожное едва не задевает её голову, приземляясь прямо в повозку.

Зейн разворачивает его, принюхивается, а затем откусывает кусочек. Он издает довольный звук.

— Они надеются, что мы выживем и не забудем об их деревне, когда вернемся с магией.

Он прав. Некоторые бросают в наши повозки письма — послания богам, желания, молитвы. Женщина, чьи кости просвечивают сквозь одежду, ухитряется идти вровень с нашей повозкой. Заметив мой взгляд, она бросается вперед и вкладывает записку мне в ладонь. Её покрытые грязью ногти впиваются в мою кожу.

— Пожалуйста, — умоляет она. — Возьми это.

Мне хочется сказать ей, что всё это бесполезно. Что ей лучше сжечь это письмо. Боги о нас забыли.

Но её рука такая костлявая, глаза такие остекленевшие, а голос такой слабый, что я забираю письмо. Я прячу его в карман. Её колени подкашиваются. Она благодарит меня, оставаясь на земле, пока наша повозка проезжает мимо, а колеса поднимают облако пыли.

— Они так… полны надежды, — говорит Кира, проглатывая кусок хлеба и глядя, как люди исчезают вдали.

Мужчина в нашей повозке фыркает. Он молчал всё это время, стараясь сесть как можно дальше от нас. Его доспехи покрыты длинными царапинами и сделаны из железа — металла рангом ниже титана. Тем не менее любая броня ценна.

— Какие они есть, так это жалкие, — говорит он. Он не ест ничего из предложенного. Более того, он берет охапку писем, привязанных к булкам хлеба, и выбрасывает их прямо из повозки.

Зеленые глаза Киры сужаются.

— Сказано как человеком, которому никогда не приходилось ничего просить.

Мужчина лишь улыбается. Его зубы слишком тесно прижаты друг к другу. Он выглядит искренне забавленным.

— А ты будешь просить? — спрашивает он с неподдельным любопытством.

Её бледные брови сдвигаются к переносице. — Что?

— Когда кончик моего меча будет у твоего горла, будешь ли ты умолять о пощаде? — Он говорит совершенно серьезно.

— А ты будешь умолять о своей? — наконец парирует Кира.

Улыбка мужчины медленная и змеиная.

— Нет… не думаю, что мне придется, — произносит он. Затем он снова переключает всё внимание на дорогу.

Солнце безжалостно. К тому времени, как день сменяется ночью, мои щеки становятся розовыми, а кончик носа обгорает. Веснушчатая кожа Киры потемнела от загара, а плечи стали темно-красными. Впервые я радуюсь обилию слоев одежды на себе.

Всё, чего я хочу, — это спать, но как только я снова задумываюсь об этом, тьму прорезает крик. Затем нашу повозку дергает в сторону: одно из колес наезжает на что-то.

Тело.

Еще одно.

Еще.

Я сглатываю, и холод пробегает по моим жилам. Отбор еще не начался, но под покровом ночи трудно понять: выпал ли кто-то сам… или его столкнули.

Я не смыкаю глаз, крепко сжимая рукоять меча. Кира и Зейн кажутся довольно милыми, но мы все претендуем на эти пятьдесят мест. Я не могу доверять никому.

Время ползет вперед, пока, наконец, ночь не перетекает в день.

Утреннюю тишину прорезает резкий крик. Я поднимаю взгляд и вижу серебристую вспышку. Ястреб. Мгновение спустя мимо повозок проносится Страж на своем коне. Мы знаем, что это значит. Очередной привал.

— Всем подъем! — кричит он.

Повозки останавливаются на опушке леса, и я в благоговении смотрю на деревья. Это не тот лес, что был на картине в руинах. Зелени здесь почти нет. В основном грязь, скрученные ветви и крошечные, колючие листья. Но я не видела ничего подобного уже много лет.

Несколько человек ныряют вглубь леса, чтобы воспользоваться относительным уединением. Я разминаю затекшие ноги, провожу пальцами по коре, с изумлением озираясь по сторонам.

Неподалеку журчит ручей. Несколько претендентов бегут к нему со своими флягами. Я остаюсь на месте и разминаю шею.

Поездки Стеллана к королю никогда не занимали больше трех дней в общей сложности, а значит, мы уже близко. Король, скорее всего, накормит нас перед началом Отбора. Нет смысла рисковать, попив воды, от которой меня вполне может стошнить.

Кира делает шаг к источнику, и я выставляю руку, преграждая ей путь. Я сама не знаю, зачем это делаю. Её смерть была бы мне только на руку. Друзья — это обуза.

Тем не менее, я говорю:

— Я бы не стала этого делать.

— Но у меня всё кончилось, — она приподнимает свою флягу.

Зейн встает рядом со мной. Он разминает шею с отчетливым хрустом.

— Я знал одного парня, который попил из плохого источника и обделался до смерти.

Она медленно убирает флягу обратно в сумку.

— Ладно. Как думаете, сколько нам еще?

— Полдня. Может, меньше, — отвечаю я.

Плечи Киры опускаются в порыве облегчения.

— Хорошо. Я больше ни секунды не высижу в этой повозке. У меня в заднице штук двенадцать заноз.

Это почти заставляет меня улыбнуться, пока мы идем к Стражу, на руке которого теперь сидит серебристый ястреб.

Вместо этого я замираю.

Повозки исчезли. Среди претендентов, подобно лесному пожару, начинает расползаться гул голосов.

Только когда все мы выходим из леса, он заговаривает:

— Вас здесь двести шестнадцать. — От этого числа по моей коже пробегает мороз. Десять претендентов погибли в дороге. — А лошадей всего сто пятьдесят. — Я оборачиваюсь и прищуриваюсь. Вот они — на вершине далекого холма сразу за лесом, оседланные и выстроенные в ряд.

— Отбор начинается сейчас, — произносит Страж.

И тут разверзается ад.