ГЛАВА 20

Дождь продолжает лить всю ночь и не прекращается до самого утра. К тому времени, как он заканчивается, я промерзаю до костей. Но моя фляга полна. В горле — блаженная влага.

Моя одежда медленно сохнет в лучах солнца, пробивающихся сквозь облака. К полудню мы находим лес, не тронутый гнилью, и мои колени подкашиваются от облегчения. Особенно когда я нахожу единственный живой куст, усыпанный ягодами. Я обрываю их все до единой, раздирая пальцы о шипы, но мне плевать. Я так отчаянно хочу есть, что заталкиваю плоды в рот горстями. Я молча протягиваю горсть Рэйкеру, и он берет их.

Это единственные плоды на мили вокруг. Я обыскиваю каждое дерево, каждый куст, но не нахожу даже захудалого гриба. Лес заканчивается, переходя в широкую равнину. Через неё протекает ручей. Вода в нем почти прозрачная, лишь с легким серым оттенком — судя по всему, здесь мы и заночуем.

Я почти ожидаю, что Рэйкер бросит меня здесь без лишних слов, но он встает в оборонительную стойку, быстро показывая её мне.

— Поняла? — спрашивает он.

Я киваю. Я принимаю стойку, он выкрикивает пару приказов, вносит несколько правок, а затем забирает свои вещи и скрывается в лесу.

Я удерживаю позицию столько, сколько могу. Когда проходят часы, а Рэйкер так и не появляется, я начинаю чередовать все стойки, которые он мне показал. Меч ощущается в руке свободнее. Движения становятся более плавными.

В тот самый момент, когда мне кажется, что я могла бы бросить вызов самому Харлану Рэйкеру, я спотыкаюсь и едва не роняю меч. Черт.

Позади меня раздается смех.

Я резко разворачиваюсь на каблуках.

Двое бессмертных — совсем дети — стоят там и наблюдают за мной. Они подбрасывают монету, которую я достала из кармана, чтобы она не мешала тренировке.

— Эй! — кричу я, но они не убегают и не кладут её на место. Нет. У них хватает наглости выглядеть забавленными. — Это моё!

Они даже не перестают перебрасывать её друг другу. Как будто я вообще ничего не говорила.

— У меня меч! — реву я, вскидывая оружие.

Один из мальчишек фыркает:

— Да, и судя по всему, ты даже не умеешь им пользоваться.

Я прищуриваюсь. Хватит.

Я бросаюсь к ним, но они в мгновение ока оказываются на другом конце поляны. Они смеются. Затем они срываются в лес, быстрые как молния; они бегут, оглядываясь на меня вместо того, чтобы смотреть вперед, и всё равно умудряются огибать ветки, при этом не прерывая своей игры.

По большинству стандартов я невысокая, но я намного выше их. У меня длиннее ноги. И всё же они — бессмертные, и у меня нет ни единого шанса за ними угнаться.

Рычание вырывается из моих губ: я слышу, как позвякивает моя монета, летая между ними и поблескивая на солнце. Я тяжело трудилась, чтобы заполучить эту монету. Она мне нужна.

Они резко сворачивают, и я бросаюсь сквозь кустарник; иголки жалят кожу, листья липнут к моему вспотевшему лицу.

Но их шаги стихли. Я бы подумала, что они залезли на деревья, если бы не услышала, как один из них произнес — наконец-то, с тенью стыда:

— Мы просто играли. Мы не собирались её забирать.

Рэйкер. Должно быть, он их поймал.

Я подаюсь вперед, чувствуя легкое самодовольство, но замираю, увидев в центре леса еще одну бессмертную.

И это не ребенок. Нет, это высокая женщина с луком за спиной. У меня перехватывает дыхание.

С поразительной скоростью её глаза встречаются с моими. Суровость её взгляда заставляет меня отшатнуться, но она тут же сменяется дружелюбной, хоть и немного сконфуженной улыбкой.

И всё же. Она бессмертная. Я понятия не имею, где Рэйкер. И, как очень услужливо заметил этот ребенок, я пока толком не умею пользоваться мечом.

Я начинаю отступать, подняв руки вверх и всем видом моля их: пожалуйста, забирайте монету и доброго вам дня.

— Не бойся, человек, — произносит бессмертная.

Я всё еще очень даже боюсь, спасибо большое. Я делаю еще один шаг назад.

Она делает шаг вперед.

— Прошу прощения за моих мальчиков. Им не следовало ничего у тебя забирать. — С пугающей быстротой она оборачивается к детям и рычит на них.

Под этим взглядом они что-то мямлят в оправдание — явно опасаясь своей матери куда больше, чем меча у меня за спиной.

Я их понимаю. В этот момент я тоже боюсь их матери и того великолепного набора стрел, что она носит.

Бессмертная женщина хмурится. Затем, словно желая унять мой страх, она кладет монету на ветку.

— Вот, возьми. Извини, что потревожили. — Еще раз строго взглянув на детей, она начинает уходить. Я провожаю её взглядом, сердце бешено колотится.

Только когда она оказывается на другом конце леса, я подкрадываюсь поближе и грубо заталкиваю монету в карман.

Я уже собираюсь развернуться и уйти, когда она говорит, и голос её доносится за много ярдов:

— Тот рыцарь. Он мало что найдет в этом лесу. Мы слишком близки к гнили и туманам, крупная дичь сюда не заходит.

Она видела Рэйкера. И она всё еще жива — значит, скорее всего, не пыталась на него напасть.

Живот скручивает от голода и гнетущего разочарования. Так вот почему его нет гораздо дольше обычного.

Проклятье.

— У нас есть еда.

Я медленно поднимаю на неё взгляд. С тем же успехом она могла бы заявить, что у неё связаны и приготовлены мне на заклание сами боги.

— Деревня недалеко. Мы могли бы устроить вам ужин на вечер. — Мой желудок снова делает кульбит. Теперь все мои мысли сосредоточены только на том, чтобы наполнить его хоть чем-нибудь, но я всё еще не двигаюсь с места, и она продолжает: — Это меньшее, что я могу сделать. В… извинение за поступок моих сыновей.

С чего бы бессмертной вообще переживать о том, что её дети что-то украли у человека? Я уже собираюсь отказаться, надеясь отыскать еще какой-нибудь плодоносный куст, но её взгляд метнулся к небу и собирающимся там тучам. — Дождь будет лить всю ночь. По крайней мере, позволь предложить тебе крышу над головой. Местная таверна — не бог весть что, но… — Она не договаривает, но я понимаю её без слов. Это лучше, чем спать под проливным дождем.

— В какой стороне деревня? — спрашиваю я.

Мы не можем доверять бессмертным. Но когда Рэйкер наконец выходит из-за деревьев и слышит то же предложение, он, должно быть, понимает так же хорошо, как и я: мы не в том положении, чтобы отказываться от еды и крыши над головой.

Мы следуем за бессмертной и её детьми через лес, и я надеюсь, что это не очередная ошибка.

Рэйкер не произносит ни слова за всё время пути до деревни, даже когда мальчишки носятся вокруг него, задавая тысячу вопросов: о его мече, о доспехах, о его росте, о капюшоне и маске. Его молчание, кажется, только подогревает их любопытство.

— Оставьте их обоих в покое, — говорит женщина усталым голосом, будто такое случается постоянно. «Их» — это сказано слишком щедро, потому что, если не считать моей монеты, мальчишки совершенно мной не интересуются. Им нужен только рыцарь.

— Разве воины здесь редкость? — спрашиваю я женщину, подстраиваясь под её шаг. По крайней мере, сбор информации — занятие куда более полезное, чем прослушивание бесконечных расспросов детей.

Она бросает на меня взгляд. Её черты лица резкие — и красивые. У неё смуглая кожа и темные волосы, завязанные в низкий хвост.

— Нет, они встречаются, — отвечает она, и её губы сжимаются в серьезную линию. — Но мальчики их не видят.

Интересно. Хотела бы я знать, что она имеет в виду.

— Мама никогда не пускает нас вниз по ночам, — громко жалуется один из мальчиков.

— Я бы и днем тебя не пускала, если ты вечно находишь себе такие неприятности, — процеживает она сквозь зубы.

Мальчик закатывает глаза и возвращается к попыткам допечь Рэйкера.

— А дети… дети — это обычное явление для бессмертных? — спрашиваю я спустя некоторое время.

— Нет, — кратко отвечает она. — Совсем нет.

Я перевожу взгляд на неё. На её оружие.

— Если крупной дичи здесь не водится… на кого же вы охотитесь?

— Эти стрелы не для охоты на дичь, — просто говорит она.

И тут мы поднимаемся на гребень холма, и я вижу окраину небольшой деревушки. Там есть мельница. Петляющие дороги, переулки и тесно прижатые друг к другу здания. Но мой взгляд цепляется не за это. И не это заставляет холодок страха пробежать по моей спине.

— Что это такое? — выдыхаю я.

К востоку от деревни раскинулся лес. По крайней мере, мне кажется, что это он. Переплетение белых деревьев почти полностью скрыто густой стеной тумана.

— Это Костяной лес, — говорит женщина, не замедляя шага. Я заставляю себя сдвинуться с места, чтобы не отстать. Она даже не смотрит в ту сторону, и я гадаю: от страха ли это, от отвращения или просто от безразличия, вызванного привычкой. — Со всеми его туманами.

Туманы. Одна из причин, по которой, как она сказала, Рэйкеру не удалось бы найти здесь добычу.

— И вы… живете на самой его границе?

— Раньше он не был так близко, — натянуто отвечает она. — Десятилетие за десятилетием он подползает всё ближе.

Я бы спросила, почему она не уедет, но понимаю это, как только мы входим в деревню: полдюжины прохожих кивают женщине и мальчикам, прежде чем впиться подозрительными взглядами в нас. У них здесь община. Дом.

Это слово цепляет что-то внутри меня и тянет за ребра. Из-за него наружу выплескивается смесь грустных и счастливых воспоминаний.

У меня тоже когда-то был дом.

Я одновременно оплакиваю его утрату… и радуюсь тому факту, что он у меня вообще был.

Она останавливается перед маленьким домиком с крашеной деревянной дверью, которая не совсем плотно прилегает к раме. Там есть большое окно, стекло которого помутнело от времени.

— Наверх. Живо, — говорит она мальчикам, и те убегают, бросив на прощание Рэйкеру пару слов, на которые тот, разумеется, не отвечает.

Она качает головой и ведет нас дальше по улице, останавливаясь у другого дома, в котором чуть больше этажей. Она ныряет внутрь и вскоре возвращается с двумя ключами.

— Ужин вам принесут в комнаты.

Рэйкер берет свой ключ, кивает, бурчит слова благодарности и скрывается за дверью, не произнеся больше ни слова.

— Мы очень ценим это, — говорю я, когда она протягивает мне мой ключ, и она, с натянутой улыбкой, снова растворяется в суете улицы.

Лестница такая узкая, что я диву даюсь, как Рэйкер вообще по ней поднялся. Дерево стонет под моими сапогами, когда я вхожу в маленькую уютную комнату. Ванны здесь нет… зато есть ведро с водой, тряпка и мыло. Я принюхиваюсь… нет, оно совсем не пахнет так, как то мыло у Рэйкера.

Я осторожно снимаю одежду и провожу мокрой тканью по коже. Затем принимаюсь стирать вещи, вещь за вещью, прямо в ведре. Дождь смыл большую часть грязи, но я не жалею времени на мыло. Намыливаю и полощу снова и снова, пока всё не становится чистым. Я развешиваю одежду сушиться у огня, расстилаю одну из простыней на полу перед камином и ложусь, наслаждаясь теплом. Я смотрю в потолок. Стены здесь тонкие. Я слышу всё: от звуков шагов и того, как люди справляют нужду, до… того, как постояльцы весьма агрессивно предаются плотским утехам.

Почему-то это заставляет меня подумать о Рэйкере. Интересно, чем он занят в своей комнате? Возможно ли, что он нашел кого-то в этом городке? Я вспоминаю, как он рубил те деревья, выплескивая часть своего раздражения.

Нужна ли ему разрядка иного рода?

Что за чертовщина, Арис?

Я отмахиваюсь от этой мысли. Рэйкер выглядит так, будто он скорее выпотрошит любого, кто посмеет к нему приблизиться. И даже если он найдет с кем разделить постель, это не мое дело…

Стук в дверь заставляет меня подскочить. К тому времени, как я открываю её, полностью завернувшись в простыню, на пороге меня ждет лишь поднос. Запах горячего супа ударяет в нос, и я едва не падаю на колени. Хлеб. Там есть хлеб.

Я затаскиваю поднос внутрь и, не теряя времени, опускаюсь на пол. Я принимаюсь за ужин, слишком голодная для чего-то даже отдаленно напоминающего сдержанность. Мои руки дрожат, когда я подношу миску к губам и пью.

Как только горячая жидкость попадает в желудок, его мутит, но я продолжаю пить, надеясь, что меня не вывернет. Я съедаю хлеб до последней крошки.

Затем я растягиваюсь на спине и наслаждаюсь забытым ощущением сытости.

Так проходят часы; я слушаю скрип постоялого двора, пока голод снова не дает о себе знать. Я проклинаю тот факт, что у меня нет сменной одежды, натягиваю свои вещи — они почти высохли — и медленно спускаюсь вниз, зажав монету в кулаке. Я втайне ожидаю увидеть там Рэйкера за тем же занятием. И втайне надеюсь его встретить, просто чтобы не есть в одиночестве.

На последней ступеньке я сталкиваюсь со взглядом воина. Но это не Рэйкер.

— Посмотрите-ка, кто тут у нас, — тянет густой бас. — Человек. — Он сидит за целым столом в окружении бессмертных рыцарей, все в сверкающих доспехах. Перед ними — добрая дюжина пустых стаканов. Мое вечное везение.

Я игнорирую его и иду к стойке. Я кладу монету; рыжеволосая подавальщица едва удостаивает меня взглядом, прежде чем забрать её и вернуться с горстью незнакомых резных железок на сдачу и миской дымящегося супа. От этого запаха у меня текут слюнки. Я могла бы проглотить целый котел. Я принимаюсь за еду, и в этот момент стул рядом со мной стонет под тяжестью бессмертного в полном облачении.

Просто фантастика.

Я не отрываю взгляда от супа. Моё безразличие, кажется, только подстегивает его интерес.

— Что это смертная забыла так далеко на нашей стороне? Да еще так близко к туманам? — Какая-то мысль осеняет его, и он с силой хлопает ладонью по стойке. — Точно. Квест. Как раз пришло время. — Так близко я чувствую запах эля из его рта. Он придвигается еще ближе. — Люди такие уродливые. Все в пятнах. Но ты… ты из тех, что посимпатичнее.

«Ого, спасибо», — думаю я. Я продолжаю прихлебывать суп, надеясь, что это вызовет у него достаточно отвращения, чтобы он оставил меня в покое.

Не помогает. Он лишь изучает меня пристальнее, пялясь на моё тело. Я вижу момент, когда его взгляд наконец падает на мою спину. И на меч. Ему потребовалось время — видимо, он даже на секунду не допускал мысли, что у меня может быть ценное оружие. Его непринужденная ухмылка гаснет.

— Скажи-ка, как такая тощая девчонка разжилась подобным мечом?

Я вздыхаю.

Это лучший суп в моей жизни. И он, блядь, не дает мне им насладиться.

Я осторожно опускаю ложку в миску. Медленно поворачиваюсь к назойливому воину. И голосом, сладким, как мед, произношу:

— Я выиграла его, когда один бессмертный идиот прервал мой ужин.

В баре воцаряется тишина.

Дерьмо. Знаете, наверное, мне не стоило этого говорить. Но слово не воробей, поэтому я задираю подбородок, не позволяя ни тени мгновенного раскаяния отразиться на лице.

Проходит секунда. Другая.

Затем ухмылка возвращается. Бессмертный воин поднимает руки, встает, но в его глазах я вижу тень чего-то похожего на ярость — от того, что я посмела дать ему отпор. Я, ничтожная смертная.

Черт. А я ведь так старалась быть милой.

Шум в баре так и не возвращается в прежнее русло. Я чувствую на себе взгляды, пока доедаю остатки супа. Даже подавальщица смотрит на меня с примесью уважения и жалости, которая ясно дает понять: я выбрала не того рыцаря, которому стоило дерзить. Единственное, чего мне хочется — это вернуться в свою комнату, лечь перед камином и вырубиться, но компания воинов всё еще там. Всё еще поглядывает в мою сторону. Я не хочу, чтобы они знали, в какой комнате я сплю.

Поэтому я выхожу из бара и выскальзываю на скользкие от дождя улицы. Я испытываю облегчение, когда не слышу шагов за спиной.

Мне не требуется много времени, чтобы дойти до дома той бессмертной женщины. Свет горит. Сквозь старое окно я вижу, как она сидит за столом, склонившись над книгой, и читает при свете нескольких расставленных повсюду свечей.

Прежде чем я успеваю передумать, я тихонько стучу костяшками пальцев по стеклу.

Она мгновенно вскидывает голову. Её взгляд, свирепый и защищающий, лишь слегка смягчается, когда она узнаёт меня. На мгновение мне кажется, что она меня не впустит — судя по всему, она склонялась именно к этому решению. Но затем, вздохнув, она встает, подходит к двери и открывает её.

— Что-то случилось? — спрашивает она. Её глаза метнулись вверх, туда, где спят мальчики; я понимаю, что она, скорее всего, уже жалеет о том, что потенциально привела опасность к своему порогу.

— Нет, — быстро отвечаю я. Никаких настоящих неприятностей не было… я надеюсь. — Просто не спалось.

Она хмурится.

— Понятно. Вообще-то у меня есть кое-что для этого, если хочешь принять. — С явным опасением она отступает в сторону, пропуская меня внутрь. Как только я переступаю порог, меня окутывает жар очага. Мои плечи опускаются. Напряжение покидает меня мощной волной.

Это… это место ощущается как дом. Место, обжитое воспоминаниями. Я вижу их в щербинах на половицах, в царапинах на стенах, в просевших подушках кресел и в выцветшем узоре ковра у окна. В доме тихо. Мальчики спят. Но пока я иду в гостиную, мне кажется, будто я слышу смех, затаившийся между досками пола. Этот дом хранит свою историю. Совсем как мой когда-то.

Звенит стекло: бессмертная женщина копается в бесконечных рядах флаконов. Её пальцы двигаются уверенно, между бровей залегла складка; наконец она достает фиолетовую жидкость.

— Вот, — говорит она и поворачивается ко мне. — Открой рот.

Я моргаю, глядя на неё.

Она склоняет голову, видя мою нерешительность. Её взгляд говорит сам за себя: «Если бы я хотела причинить тебе вред, я бы уже давно это сделала».

Это правда. В конце концов, она была вооружена, когда мы встретились. И хотя я солгала о причинах своего появления здесь… моя бессонница — чистая правда. Нам предстоит долгий день. Моя усталость может стать гранью между жизнью и смертью.

Я открываю рот. Две капли обжигают язык.

Она убирает флакон. Я сглатываю жидкость, на вкус напоминающую цветы.

— Вы… целительница.

Она кивает.

Теперь всё встает на свои места. И то, почему она часто видит рыцарей. И, судя по поведению тех типов в таверне, понятно, почему она хочет держать своих детей от них подальше.

Она снова опускается в свое кресло, и дерево под ней тихонько скрипит. Затем, с некоторой осторожностью, она указывает на место перед столом — простой табурет.

— Эликсиру нужно время, чтобы подействовать. Садись.

Я медленно подчиняюсь. Она изучает меня.

— Значит, ты участвуешь в квесте?

Я киваю. Притворяться нет смысла. Она осматривает меня, и я гадаю, что именно она видит. Моё истощение? Отсутствие настоящих, крепких мышц? Порезы, уже покрывшие мои щеки и руки?

— Полагаю… полагаю, у тебя есть веская причина, — только и говорит она. «Веская причина для того, чтобы броситься в объятия почти верной смерти ради кубка с магией» — вот слова, которые она, вероятно, имела в виду.

По тени беспокойства на её лице я вижу: она не верит, что я дойду до конца. И я не могу её винить.

Но она может мне помочь. Если она целительница… если она знает о туманах и о землях, что лежат дальше…

— Что такое Костяной лес? Он опасен? — Я помню карту. Теперь я понимаю, что это за бледно заштрихованная область. У неё нет названия, и она занимает огромный кусок земли. Путь в обход займет несколько дней, которых у нас нет. Пройти насквозь было бы куда проще…

— Это именно то, на что указывает название. Лес, сделанный из костей. И да. Он очень опасен. Туман — это тюрьма. В нем обитают существа, которых даже боги оставляют в покое.

В теплой комнате внезапно становится холодно.

— Почему?

Она пожимает плечом.

— Говорят, они ровесники самих богов. А может, и старше. Я знаю только то, что целые армии уходили в эти туманы… и их больше никто не видел.

Это звучит как легенда. Но я уже усвоила, что на этой стороне возможно всё. Но если она права… Что может быть настолько могущественным, кроме бога?

— Зачем тогда вообще туда идти?

Она поджимает губы. Я вижу, как она взвешивает каждое слово, решая, что сказать, а что оставить при себе. В конце концов, она, должно быть, решает, что я всё равно, скорее всего, умру, потому что произносит:

— В тех туманах сокрыт божественный меч.

Божественный меч. Именно так Рэйкер назвал тот светящийся багровый клинок, обладающий пугающей силой.

— Меч какого бога?

Она качает головой.

— Этого я не знаю. Но наследники Великих Домов и даже сами боги посылали туда бесчисленное множество людей на его поиски. — Она пожимает плечами. — Никто из них не вернулся.

Мой следующий вопрос опасен:

— А почему боги не пойдут сами?

Она просто смотрит на меня своими мерцающими фиолетовыми глазами. В них что-то едва заметно тлеет. Она поднимает взгляд вверх. Не на богов. На то, что ей явно дороже — на своих детей. Её слова звучат взвешенно:

— Боги не подвергают себя опасности. Больше нет.

Больше нет?

— Почему?

Она качает головой. Я не уверена, означает ли это, что она не знает… или же она дает понять, что не ответит. Не тогда, когда в доме её дети.

Неужели она думает, что боги слышат нас? А могут ли они?

В наши дни на Штормовой стороне отношение к богам разное. Трудно поклоняться тому, о чем почти ничего не знаешь, но самые истовые приверженцы верят, что боги видят всё.

Я же думаю, что у них есть дела поважнее, чем подслушивать разговор в захолустном, окутанном туманом городке.

Тем не менее, я меняю тему.

— Существа в туманах… встречаются ли они в других лесах? — Я помню предупреждения Ксары об опасностях разных чащ. Между этим местом и Землей Богов их еще немало.

Она склоняет голову.

— Там их наверняка больше, но — да. Смертоносных тварей можно встретить почти где угодно. Большинство древних спят или не покидают своих территорий вроде туманов, но другие… бродят.

Бродят. Я сглатываю, и холод разливается по моим костям.

— Что это за существа?

Её глаза встречаются с моими. В них нет ни капли юмора — только абсолютная серьезность и страх.

— Такие, что заставляют даже бессмертных молить о смерти. Такие, что перемалывают твои кости зубами и высасывают душу из тела.

Я беспокойно ерзаю на табурете.

— Откуда вы так много о них знаете?

— Их яд очень ценен. Он может убивать… но может и исцелять. Я веду дела с охотниками, которые рискуют жизнью, выслеживая их.

Охотники. Ксара упоминала их еще там, в Вествере.

Женщина встает и подходит к полкам, прогнувшимся посередине под тяжестью фолиантов. Её длинные, изящные пальцы скользят по дюжине корешков, пока не останавливаются. Она достает книгу в кожаном переплете, иссеченном морщинами времени. Пергамент внутри пожелтел. Она пролистывает до середины и протягивает раскрытую книгу мне.

Я беру её осторожно — так же, как держала бы меч в кузнице Стеллана. Как нечто редкое и бесценное.

Это бестиарий. Иллюстрации выполнены с поразительной точностью в разных оттенках, а чернила слегка поблескивают. Я никогда не видела ничего подобного.

— Можно мне… можно мне остаться и почитать? — Это слишком наглая просьба. Она и так дала мне слишком много. Я уже готовлюсь к тому, что меня выставят обратно под дождь.

Но она лишь кивает подбородком в сторону очага. Перед ним стоит уютное на вид кресло с подушкой, на которой вышита звезда.

— Валяй.

Я бережно отношу книгу к огню. Сажусь. И… это кажется непозволительной прихотью, величайшей роскошью — сидеть у камина с книгой в руках.

Я начинаю с самого начала. Читаю быстро, стараясь усвоить как можно больше, переворачиваю страницы, впиваясь глазами в каждое изображение. В каждое описание.

И я осознаю, что ничего не знаю о Звездной стороне. Совсем ничего. Потому что самое грозное оружие здесь — не мечи.

Это звери.

И некоторые из них владеют магией.

Лишь немногие могут по-настоящему ею пользоваться. У большинства она сокрыта в костях, чешуе или когтях, готовая к тому, чтобы ее извлекли и переплавили в мечи или превратили в снадобья. Именно на таких охотятся чаще всего.

Другие же внушают первобытный ужас. Есть существа, способные превращаться в огненные шары и проноситься сквозь чащу, за считанные минуты испепеляя целые леса.

Есть исполинские скорпионы, способные вызывать землетрясения одним взмахом своих рогатых хвостов.

Есть призрачные кошки, состоящие из одних костей, которые проходят сквозь твердые предметы, растворяясь в тенях.

И есть те, о ком говорила бессмертная, — древнее первых семян этого мира; те, что способны проникать в разум и заглатывать души.

Феникс.

На этом слове у меня перехватывает дыхание — я вспоминаю тот последний раз, когда Стеллан назвал меня так.

Оказывается, их существует несколько видов.

Есть Штормовые фениксы, которые рождаются лишь во время сильнейших ливней, сотканные из молний, грома и ветра.

Есть Ледяные фениксы, которые тают, превращаясь в лужи, лишь для того, чтобы возродиться вновь.

Есть…

Мои веки внезапно становятся тяжелыми, как железо. Слова начинают расплываться. Сонная сыворотка. Она путает мысли, заставляя буквы сливаться воедино.

Когда мои глаза медленно закрываются, я думаю о том, что путешествую по Звездной стороне уже несколько недель. Я думала, что видела худшее, на что она способна.

Но эта книга ясно дала мне понять: я еще не видела истинного оскала этого мира.

Резкий стук заставляет меня вздрогнуть и проснуться, судорожно хватая ртом воздух.

— Это просто дождь, — произносит мягкий голос. — Не беспокойся.

Я всё еще в доме бессмертной. Книга раскрыта у меня на коленях. На плечи наброшено тяжелое тканое одеяло.

Я сажусь, моргая, чувствуя себя одновременно отдохнувшей и опустошенной. Утренний свет начинает просачиваться сквозь окно. Я проспала здесь всю ночь. Бессмертная всё еще работает.

Я не на полу… а значит, кошмары меня не мучили. Нет. Впервые за долгие годы я спала глубоко и спокойно.

Я медленно встаю. Складываю одеяло и оставляю его на кресле. С щемящим чувством грусти я возвращаю и книгу.

Бессмертная долго смотрит на меня, прежде чем нырнуть под свой стол. Слышится тихий звон стекла.

— Местный лорд суров. Я не могу выделить много, но вот, — она выпрямляется, держа в руках пригоршню флаконов. — Для всего, что ты найдешь и соберешь в своем путешествии.

В горле встает ком: я знаю, что эта женщина не верит в мое долголетие… и всё же она отдает мне нечто столь драгоценное.

— Мне правда жаль, что всё так вышло с той монетой, — говорит она, провожая меня к выходу.

Дождь шепчет на покатых булыжниках мостовой, барабанит по алюминиевым крышам. Деревня еще не проснулась. Лишь самый слабый свет пробивается сквозь тучи, такие плотные, что они кажутся еще одной стеной тумана.

Я обхватываю себя руками, шагая по тихой улице. Мне уже не хватает того очага, уютного кресла и книги. Что-то подсказывает мне, что больше мне не будет так комфортно. Уж точно не во время Квестрала.

На миг… лишь на краткий миг я позволила себе притвориться, что мне есть место в таком доме. Что у меня вообще есть дом, который всё еще стоит на этой земле.

Перед самым поворотом к постоялому двору я замираю. Волоски на затылке встают дыбом. Я оглядываюсь через плечо — но улица пуста.

Это всё та книга. Она взвинтила мне нервы всеми этими рассказами об опасных тварях, некоторые из которых проскальзывают в щели булыжных стен и крадутся за путниками. Но сейчас день. Мне нечего бояться.

И всё же это странное чувство заставляет меня свернуть с тропы, повинуясь инстинктам. Я ныряю в другой переулок, и шум дождя скрадывает мои шаги.

Но он не может скрыть чужой голос.

— Она только что ушла. Должна быть здесь с секунды на секунду…

Раздраженное рычание в ответ:

— Я ждал всю эту гребаную ночь. Снеси ей башку, как только она вернется, и покончим с этим. Этот меч…

Я отступаю назад, кровь в жилах превращается в лед.

Мне не следовало выходить из комнаты. Нужно было сидеть там, тихо и незаметно, до самого утра. Теперь я это понимаю.

И мне никогда не следовало насмехаться над тем рыцарем. Неважно, какое удовольствие мне это доставило в тот момент.

Я не могу вернуться на постоялый двор. Я не могу пойти к Рэйкеру — учитывая его молчаливость и общее безразличие ко мне, я даже не уверена, что он станет вмешиваться.

Прижимаясь ладонью к сырой каменной стене закрытой лавки, я порывисто оборачиваюсь в сторону дома целительницы… но тут же останавливаю себя.

Они знали, где я была до этого. Им не составит труда выследить меня снова. И сама мысль о том, чтобы привести этих рыцарей к порогу бессмертной… я вспоминаю, как она смотрела на второй этаж, где спали её дети…

Нет. Я не могу подставить её под удар.

Остается только один путь. Вперед, во тьму, к окраине города, где небо сливается с белесой стеной.

Куда ты направишься теперь, Арис: рискнешь проскользнуть мимо них к окраинам или попытаешься найти другое укрытие в этом враждебном городе?

Вспоминая о том, как я проснулась с этим одеялом на плечах. Этот простой акт заботы…

Нет. Я не подвергну её опасности, поэтому мой единственный выбор — спрятаться где-нибудь еще и надеяться, что им надоест меня ждать. Надеяться, что Рэйкер выйдет из постоялого двора в ближайший час, и я смогу добраться до него раньше, чем воины доберутся до меня.

Используя дождь как прикрытие, я пригибаюсь и сворачиваю на другую дорогу. Деревня маленькая. Мест, где можно спрятаться, немного. На всякий случай я пробую ручки разных дверей, но все они заперты. Я ищу сараи, лачуги, хоть что-нибудь — но ничего нет.

Я заворачиваю за очередной угол. Позади раздается легкий скрежет. Сапог о мокрый камень. Я резко оборачиваюсь.

И вот он. Бессмертный воин.

Он ухмыляется.

Я бегу.

Мои ноги кажутся какими-то ватными, словно они не до конца проснулись. Эликсир. Должно быть, он всё еще течет по моим венам. Полагаю, та бессмертная нечасто имеет дело с людьми. Неужели она дала мне слишком много?

Волна сна накатывает на меня подобно тошноте. Я стискиваю зубы, сопротивляясь ей.

Потому что теперь я их слышу. Всех троих. Все бегут за мной.

— Рэйкер! — кричу я, забыв о гордости, забыв о стыде. Дождь начинает лить сильнее, словно вступив в сговор с этими воинами. — Рэйкер!

Бессмертные позади меня смеются. У меня такое чувство, что они даже не преследуют меня в полную силу. Что они, на самом деле, играют, затягивая охоту, будто это спорт.

— Её страх… её отчаяние… — произносит один из них, и его голос звучит как бархат. — Я чую его даже сквозь дождь. Посмотрите, как она молит о помощи. Посмотрите, как она осознаёт, что никто не придёт.

Остальные смеются.

В животе всё сжимается от понимания, что эти бессмертные способны ощущать каждый оттенок моего ужаса. И это доставляет им удовольствие.

Мои сапоги поднимают брызги воды и грязи. Я рискую оглянуться — они уже прямо у меня за спиной. Рты растянуты в ухмылках.

Достигнув края деревни, я продолжаю бежать, надеясь, что они сдадутся. Но как только мои ноги касаются грязи, я слышу их прямо по пятам.

Они бессмертны. Быстрее. Лучше во всём. То, что они до сих пор меня не поймали, скорее всего, объясняется количеством пустых кубков, стоявших на их столе.

— Бежать некуда, глупая смертная, — заливается смехом один из них.

Он прав. Впереди — лишь плотная стена серого цвета. Туманы. Костяной лес. Туман неподвижен даже под ливнем, он висит тяжелым, зловещим облаком.

Я бегу к нему, надеясь, что его близость заставит их помедлить. И с каждым дюймом, что я становлюсь ближе, я чувствую это. Потусторонний холод сковывает мои кости. Скользит по венам. Замораживает мою кровь, капля за каплей. Когтями впивается в душу.

Один из воинов позади меня ругается и замедляется, но остальные — нет.

И когда я достигаю тумана, я резко сворачиваю, чтобы бежать вдоль его кромки.

На таком расстоянии я слышу его как шепот, как манящий зов. Я чувствую его холод на своей щеке, словно прикосновение скелетного пальца. Я чувствую его остроту, будто прохожу по самой кромке меча.

— Тебе не убежать от нас, — говорит один из воинов; его доспехи лязгают на бегу. Его голос слишком близко. Прямо за спиной. Почти у самого уха. Я оглядываюсь и вижу, как он тянется к моему мечу. Его рука уже почти на рукояти.

В другой руке он держит свое оружие. Оно почти у моей шеи. Я виляю в сторону — и вскрикиваю. Там уже другой воин, выставивший меч.

Тот, что был раньше, теперь преграждает путь впереди.

Они окружили меня. Зажали в тиски.

Я поворачиваюсь в сторону деревни, но на помощь никто не идет. Рэйкер не услышал моих криков — или услышал, но ему плевать. Я одна.

— Посмотрите только. Попалась, как кролик в силки. Бежать некуда, — говорит один из воинов, занося клинок для удара. Я хорошо знаю эту стойку. Я замирала в ней часами. Я знаю, что это замах для жестокого, смертельного удара. Он хочет быть тем, кто заберет мой меч.

Но он ошибается. Есть куда бежать.

Дождь стекает по моему лицу, когда я разворачиваюсь — и бросаюсь сквозь стену тумана.