ГЛАВА 17

Как раз в тот момент, когда я начинаю думать, что раскусила этот край, зелень заканчивается.

Ее сменяет пепел. Миля за милей серого пепла.

Это место выглядит точь-в-точь как перевал Призм, только разоренный. Оно напоминает Штормсайд. Деревья в лесу сгнили. Ветви голы.

Но здесь есть ручьи. Я бросаюсь к одному из них, чувствуя, как горло саднит от жажды, и замираю в последний миг, прежде чем пальцы касаются поверхности.

Вода красная, как кровь.

Даже на Штормсайде вода не бывает такого оттенка. Большинство стоячих водоемов там мутные и опасные для питья… но не багровые.

Я перевожу взгляд на Рэйкера. По наклону его головы я понимаю, что он изучает жидкость. Не проронив ни звука, он отворачивается. Значит, пить это нельзя.

Мы идем, пока солнце не опускается совсем низко, и наконец находим пещеру, вход в которую закрыт завесой красной воды. Рэйкер уходит — либо охотиться, либо тренироваться.

Он не станет учить меня владеть мечом. Глупо было даже спрашивать. Но то, как виртуозно он управляется со своим оружием, убедило меня больше прежнего: я обязана научиться.

Разберись сама.

В угасающем свете дня, отойдя чуть в сторону от пещеры, я поднимаю свой меч.

Я не тренировалась с тех пор, как рассталась с драконихой. Я почти улыбаюсь, вспоминая, как она мне помогала. Как её великолепный хвост наносил удар за ударом.

Если я надеялась, что за дни пути меч станет казаться легче, то я ошибалась. Нет, сталь сейчас ощущается еще тяжелее. Мои руки кажутся слабее.

Возможно, ягод и грибов недостаточно, чтобы поддерживать силы в этом походе. Возможно, мне следовало попросить у Рэйкера еды.

Но я знаю, что не только отсутствие питания делает меня слабой. Я отдыхаю каждую ночь, но не полностью. Я не доверяю Рэйкеру. Я не доверяю этому миру. Здесь трудно окончательно провалиться в сон.

Это Квестрал. Конечно, я устала. Конечно, я голодна. Но эти оправдания не будут иметь значения, когда я доберусь до богов. Мне придется тренироваться наперекор всему.

Я сжимаю рукоять меча обеими руками. Мои руки дрожат, когда я поднимаю оружие выше.

В голове эхом звучит голос Рэйкера: «Ты не достойна никакого меча. Твой меч такой же жалкий, как и ты сама».

Ярость закипает в моей крови.

Он ошибается. Я не жалкая. И однажды я буду владеть этим мечом так же легко, как он.

Рычание вырывается из моего горла, когда я бросаюсь вперед, рассекая воздух и пытаясь развить хотя бы малую долю скорости Рэйкера. Но вместо изящной дуги вес оружия заставляет меня споткнуться. Боль пронзает бицепсы, когда я из последних сил удерживаю клинок, не давая ему вонзиться в землю.

Черт, какой же он тяжелый.

Если я собираюсь им сражаться, он должен стать невесомым в моей руке. А для этого, я думаю, нужна только практика.

«Даже чудовище можно съесть, если откусывать по маленькому кусочку», — говаривал Стеллан. Раньше я морщила нос от этой фразы, считая саму идею поедания чудовищ отвратительной, но с годами поняла смысл. Всё в жизни можно преодолеть, если идти крошечными шагами.

Поэтому я начинаю с самых азов, точно так же, как когда-то в первый раз училась держать меч. Полчаса я просто поднимаю и опускаю сталь, пока мышцы не начинают гореть, пытаясь привыкнуть к её весу.

Затем я пробую простое рубящее движение — то, что я делала тысячу раз. Но этот меч меняет каждую деталь, каждый расчет. Мою стойку. Необходимую энергию. Нагрузку.

Я качаюсь вперед — дерьмо! — затем выпрямляюсь. Меняю хват на рукояти: правая рука вплотную к гарде, левая — у самого конца. Стискиваю зубы. Пробую второй раз.

И чуть не падаю лицом вниз — вся тяжесть оружия тянет меня за собой. Я едва удерживаю его, чтобы не выронить.

Согнувшись и упершись руками в колени, я тяжело дышу. Соберись.

Снова.

Снова.

Это та самая сосредоточенность, которую я обретаю в кузнице или на утренних тренировках со Стелланом. Я вхожу в ритм, и окружающий мир меркнет, унося с собой все мои проблемы. Есть только я и этот пласт сверкающего металла. Больше ничего не имеет значения. Больше ничего не может отвлечь моё внимание.

Я меняю подходы, учусь, подстраиваюсь, пока, наконец, мне не удается выполнить движение, не теряя равновесия. Это крошечная победа, но грудь распирает от гордости. Я удерживаю меч на весу, тяжело дыша; пот катится по лбу. Я сделала это.

Я уже собираюсь опустить оружие, когда из-за гнилых деревьев появляется Рэйкер. На спине он тащит тушу какого-то существа. Я смотрю на него, часто дыша и вкладывая остатки сил в руки, чтобы не опускать меч.

Он просто проходит мимо, направляясь к пещере на холме, и качает головой, словно я выгляжу совершенно нелепо.

К черту его.

Я продолжаю. Под звуки разгорающегося костра, под сводящий с ума запах жареного мяса, под треск пламени и шум багровой воды. Я тренируюсь до тех пор, пока кости не превращаются в вату, а последний проблеск света не гаснет окончательно.

И тогда я вваливаюсь в пещеру сквозь кровавый водопад и проваливаюсь в сон.

Мне снится пылающий очаг. Где-то за ним слышится смех, эхом разносящийся по полному гостей дому. Я чувствую запах жженого сахара и то, как мои липкие пальцы сжимают игральные карты.

Огонь гаснет. В доме снова становится тихо.

Тьма густая, как одеяло. Мир безмолвен, он спит, и всё кажется идеальным.

И вдруг — всё вспыхивает.

Всё, что я когда-либо любила, объято пламенем. Я не могу это остановить, я задыхаюсь, кашляю, и всё, все кругом —

Из кошмара меня вырывает чье-то дыхание — прямо у моего лба.

Я тянусь к мечу, но чья-то крепкая рука перехватывает мое запястье, словно человек знал, что это будет моим первым движением.

Другая его ладонь закрывает мне рот.

Я сопротивляюсь, мой крик приглушен, пока я не моргаю и не вижу прямо перед собой знакомые серые глаза. Всё остальное его лицо скрыто тенью. Но то, что я чувствую его дыхание кожей… означает, что на нем нет маски.

Голос Рэйкера превращается в рычание:

— Ты кричала.

Он быстро убирает руку, словно само прикосновение ко мне даже на секунду вызывает у него отвращение.

Это случилось снова. Кошмары.

Я дрожу, прижавшись к земле, остатки паники всё еще пульсируют в моей крови. Я чувствую, как в уголках глаз вскипают слезы.

— Ты нас погубишь, — огрызается Рэйкер и уходит на свою сторону пещеры.

Как и настроение Рэйкера, гниль вокруг становится только хуже.

Земля, припорошенная пеплом, превращается в грязь. Каждая река, ручей и водопад окрашены в красный.

Вскоре сока моих ягод перестает хватать, чтобы утолить жажду. Рэйкер пьет воду из своей фляги, даже не глядя в мою сторону.

Горло саднит. Голова раскалывается. Солнце, лишенное защитной вуали магии, нещадно палит, выжигая всё живое. Эта гниль — проклятие. Мне остается только надеяться, что она скоро закончится.

Наконец мы натыкаемся на лес, и мои воспаленные глаза дико ищут хоть что-то живое.

Красное. Я замечаю крупные плоды, похожие на яблоки, и бросаюсь к ним, срываю — и тут же роняю. Они испорчены и кишат насекомыми.

Я пытаюсь съесть одну из своих ягод, но вижу, что и они начали гнить. Словно само это место покрыто ядовитой патиной.

— Нам нужно сменить направление, — говорю я, качая головой. — Это место…

Рэйкер игнорирует меня.

Мы проходим мимо туши неопознанного животного. Я зарываю нос в ворот рубашки, спасаясь от вони. Личинки ползают под кожей, а его… его вены темные, как у того демона, что пытался выманить меня из ручья. Плоть серая, мертвая.

Это тоже дело рук Бога Смерти?

Мы идем несколько часов, так и не найдя подходящего места для ночлега. В итоге устраиваемся на берегу бушующей красной реки. Мы не окружены водой со всех сторон… но достаточно близко к ней, чтобы прыгнуть в поток, если возникнет нужда.

Я искренне, черт возьми, надеюсь, что не возникнет.

В любом случае, этой ночью я не сомкну глаз — слишком свежо воспоминание о том, что случилось в прошлый раз на берегу реки. И это к лучшему. Я не спешу возвращаться в свои кошмары. Рэйкер — ублюдок, но он прав. Крики посреди ночи — это непозволительная подстава.

Как и моя чисто человеческая зависимость от еды и воды.

Вчерашняя тренировка только обострила мою потребность и в том, и в другом. Я настолько голодна, что ловлю себя на разочаровании, когда Рэйкер возвращается с пустой сумкой. Видимо, охотиться здесь больше не на кого. По крайней мере, на тех, кто еще не отравлен.

Я смотрю на свои жалкие запасы. Я планировала растянуть их как можно дольше… но они уже сморщились. До завтрашнего дня еда не дотянет. Я съедаю изрядную порцию; во рту всё превращается в сухую пасту, которую я с трудом проглатываю.

Затем я поднимаю взгляд на массивную фигуру: он сидит на камне у края красного потока, ссутулившись. Впервые его осанка не кажется безупречной.

Он, должно быть, голоден. Очевидно, что такому рыцарю, как он, требуется уйма еды для поддержания сил.

Ему стоило попробовать собирательство. Уверена, сейчас он бы не воротил нос от моих ягод и грибов.

Я съедаю еще один кусочек плода. Продолжаю наблюдать за ним, пытаясь вызвать в себе злорадство или удовлетворение от его нынешнего положения.

Не получается. Может, потому, что я понимаю: его слабость в конечном итоге ударит и по мне. А может, потому, что я не такая бессердечная дрянь, как он. Или я всё еще надеюсь, что он начнет меня тренировать.

«Ты действительно идиотка», — думаю я про себя, прежде чем набрать пригоршню грибов и ягод и подойти к нему.

Он точит свой клинок. Потрясающе. Его пальцы сжимают меч и точильный камень, и… они огромные. Это самые большие ладони, что я когда-либо видела.

Зачем я на них пялюсь? Эти ручищи убили сотни людей. Я должна испытывать к ним отвращение. И я его испытываю.

Я перевожу взгляд на его меч, гадая, удастся ли мне снова увидеть отражение его лица в стали, но не успеваю: он опускает оружие, словно почуяв мои намерения.

— Держи, — говорю я, протягивая руку.

Он даже не смотрит на меня.

Я хмурюсь.

— Я знаю, что ты голоден. Неужели ты действительно слишком горд, чтобы принять что-то от меня?

Он не произносит ни слова.

Что с ним? Думает, они отравлены? Я демонстративно откусываю половину одного из грибов, жую, глотаю, жду — оставаясь при этом вполне живой, — а затем протягиваю ему вторую половину.

Он отворачивается, словно мысль о том, чтобы съесть что-то, чего касались мои губы, — участь похуже, чем смерть от яда.

Я закатываю глаза и предлагаю ему другой гриб. Жду мгновение. Второе. Ладно. Хочешь подыхать с голоду? Флаг тебе в руки.

— Знаешь что, я…

Он протягивает руку и забирает его.

Я замираю от неожиданности. Медленно его рука исчезает под капюшоном и маской. Я слышу едва уловимый звук жевания. Глоток.

— Значит, там под всем этим всё-таки есть лицо, — бормочу я себе под нос.

Я поражена тем, что он снова заговаривает. И еще больше удивлена, когда он тянется и берет с моей ладони еще один гриб, стараясь ни в коем случае не коснуться моей кожи.

— В отличие от чего?

Я пожимаю плечами.

— Клюва? Клубка змей? Черной дыры?

Он издает звук, нечто среднее между скептическим «хм» и… почти усмешкой.

— Всё вышеперечисленное вполне сошло бы за лицо.

— Верно. А значит, ты всё еще можешь оказаться монстром под этой маской.

Он не отвечает ни слова. Он не откидывает капюшон и не снимает маску, чтобы удовлетворить мое любопытство. Он просто продолжает брать грибы с моей ладони, пока они не заканчиваются.

— У меня есть еще, — с опаской говорю я, возвращаясь к своим вещам. Как бы сильно я его ни ненавидела, мне нужно, чтобы он был в полной силе. И, возможно, это станет началом настоящего партнерства. Того, где я смогу предложить ему что-то ценное, кроме карты… а он, в свою очередь, передумает насчет моих тренировок.

Я разворачиваю свои листья. Вся моя еда — как на ладони. Я сажусь перед ней. Проходит несколько минут моего пристального взгляда и один его страдальческий вздох, но — к моему удивлению — он присоединяется ко мне.

Хорошо. Это может быть… хорошо. Мы едим в тишине, держа руки как можно дальше друг от друга. Но, по крайней мере, мы не ругаемся.

И вот, когда я уже начинаю думать, что между нами установилось некое подобие перемирия, когда я решаю, что он способен не быть козлом хотя бы несколько минут, он произносит:

— Зачем кому-то вроде тебя так отчаянно стремиться в этот поход?

Я прищуриваюсь.

— Кому-то вроде меня?

Он берет гриб. Отправляет его туда, где, как я предполагаю, действительно находится рот.

— Хрупкой. Слабой.

Надо было оставить его подыхать с голоду.

Ярость закипает под кожей. Мне приходится напоминать себе, зачем я с ним сотрудничаю. Зачем я его кормлю.

— Прошу прощения, но, несмотря на твое бессмертное эго, ты тоже вполне себе человек. Такой же хрупкий, как и я.

Он наклоняет голову — жест абсолютного высокомерия; очевидно, он в корне не согласен с этим утверждением.

Я закатываю глаза.

— Я здесь ради мести, — говорю я просто. — А ты?

Судя по последовавшему молчанию, мой ответ его удивил. Полагаю, это звучит шокирующе. Большинство тех, кто пускается в этот путь, охотятся за магией. Он обдумывает ответ какое-то время.

— Можно сказать, что у меня схожая цель, — он снова переводит взгляд на разложенную еду.

Я хмыкаю.

— И кто же оказался настолько туп, чтобы тебя разозлить? — спрашиваю я, гадая, видели ли эти безумцы его с мечом в руках.

Очень медленно он снова поднимает голову ко мне. Я чувствую, как его взгляд впивается в мой, хотя и не вижу его глаз. Его голос звучит как зазубренная сталь по камню:

— Не знаю, Арис. Тебе это, кажется, удается довольно часто.

Арис.

Он впервые произносит мое имя, и по коже пробегают мурашки. То, как он это делает… его голос будто одновременно ласкает и высмеивает его… заставляет мое сердце сбиться с ритма.

Но есть кое-что еще.

— Откуда ты знаешь мое имя?

Я никогда ему не говорила. Я даже не уверена, что Смотритель его выкрикивал. И я абсолютно убеждена, что он не помнит тот день, два года назад, когда мы встретились впервые.

Он молчит.

Я не спрашиваю снова. Вместо этого я одаряю его приторной улыбкой, стараясь игнорировать странный трепет в груди.

— Что я могу сказать? Я тебя ненавижу. Уверена, я не первая.

Кажется, моя ненависть его не удивляет. Вероятно, он привык к тому, что враги повсюду. Он просто продолжает смотреть на меня из темноты своего капюшона, и я закатываю глаза.

— Это грубо, знаешь ли. Не снимать капюшон. Я даже не вижу, как ты на меня пялишься.

Рэйкер лишь качает головой и возвращается к грибам.

Остатки еды мы доедаем в тишине. Когда всё заканчивается, я аккуратно складываю лист квадратом. Поднимаю взгляд и, к своему шоку, вижу, что он что-то мне протягивает.

Свою воду.

Мгновение я просто смотрю на флягу. Моргаю. Собираюсь отказаться. Но в итоге беру её. Не сводя взгляда с того места, где должны быть его глаза, я медленно подношу её к губам. Делаю глоток. Стараюсь не стонать от того, как приятно чистая вода стекает по моему пересохшему горлу.

Я протягиваю её обратно, но он встает.

— Оставь себе, — бросает он грубо. И я знаю, что дело не в щедрости или заботе обо мне. Я просто это чувствую.

«Я вызываю у тебя отвращение, верно?»

«Ты даже не представляешь какое».

Он оставил её мне, потому что не хочет пить из того, чего касались мои губы.

Всё следующее утро мы не разговариваем; грязь под ногами постепенно сменяется сухой землей. Любая надежда на чистую воду угасает: багровые ручьи темнеют еще сильнее, превращаясь в густой металлический деготь с маслянистым блеском. Солнце, словно чей-то глаз, сверлит меня взглядом, обдавая нещадным жаром. Мне удается растянуть флягу Рэйкера на большую часть дня, но вскоре жажда возвращается.

Ближе к вечеру Рэйкер бросает свой рюкзак на очередном берегу реки и безмолвно исчезает в зарослях на охоту.

— Со мной всё в порядке, спасибо, что спросил, — бросаю я ему вдогонку, когда он уже давно скрылся за деревьями. Я вздыхаю.

Если бы только моим попутчиком был хоть кто-то другой. Буквально кто угодно.

Мое тело ломит от усталости, оно истощено. Ноги подкашиваются рядом с этим зловонным потоком, но я вытягиваю меч из ножен. Делаю глубокий вдох.

А затем повторяю то же рубящее движение, которое отрабатывала раньше.

И я не спотыкаюсь. Я удерживаю стойку.

Я держу равновесие. Я едва не расплываюсь в улыбке, понимая, что прошлый раз не был случайностью. Внезапный импульс проходит сквозь металл, отдаваясь в моей крови.

Я напрягаюсь.

Возможно, я схожу с ума. Но клянусь, мой меч только что… поздравил меня?

Может, это обезвоживание. Или одиночество. Или металл действительно со мной общается. Что бы это ни было… это именно тот толчок, в котором я отчаянно нуждаюсь.

Пора проверить, смогу ли я сделать это, меняя стойки.

Не могу.

Вообще-то я едва не разрубаю себе бедро, когда клинок заносит вперед.

Снова.

Мышцы горят, пока я переставляю ноги, сгибаю и выпрямляю колени, но каждый раз, когда меч делает рубящее движение, я теряю баланс. Кажется невозможным делать и то, и другое одновременно.

Но ведь когда-то я это освоила — с клинком попроще, переходя от деревянных тренировочных мечей к настоящим, еще ребенком вместе со Стелланом.

Я смогу сделать это снова.

Я так сосредоточена на смене стоек, что даже не замечаю, как в лесу по ту сторону реки воцарилась гробовая тишина.

Я даже не вижу сияющего меча…

Пока он не оказывается у моего горла, отбрасывая багровый свет в точности под цвет крови.

У меня перехватывает дыхание. Все вопросы о том, почему этот меч светится, отступают на второй план перед тем фактом, что мой пульс сейчас бьется прямо о его металл.

Я медленно поворачиваю голову в сторону и встречаюсь с сияющим взглядом. Передо мной бессмертный; его кожа сухая и потрескавшаяся — видимо, именно это происходит с теми, кто проводит слишком много времени в этой гнили.

— Какой прелестный меч, — шепчет он со странным, певучим акцентом. — Его Светлости он очень понравится.

Я кричу так громко, как только могу.

Затем эфес сияющего красного меча обрушивается на мою голову, и мир погружается во тьму.