ГЛАВА 16

Монстр. Это единственное, о чем я могу думать, пока наконец бреду к водопаду. Солнце садится. Мои руки всё еще дрожат.

Глаза лося стоят у меня перед мысленным взором. Он смотрел на меня. Я отвлекла его. Я стала причиной его смерти.

Как и всего остального в моей жизни.

Мы в походе ради выживания. Я это знаю. Это не должно иметь значения. Но по какой-то причине… по какой-то причине это важно. Почему-то этот лось кажется мне еще одним существом, которое я подвела.

К тому времени, как я подхожу к пещере, Рэйкер уже освежевал животное. Я отворачиваюсь, борясь с приступом тошноты. Он развел костер. Он жарит мясо и бесцеремонно игнорирует меня, когда я прохожу сквозь завесу воды и устраиваюсь как можно дальше от него.

Я пересчитываю свои грибы и ягоды, съедаю часть, пока мои пальцы не окрашиваются в яркие цвета, а затем осторожно заворачиваю остатки в собранные гигантские листья.

Мой желудок не полон, но я не голодна. Не то чтобы Рэйкер предлагал мне мясо, хотя его хватило бы на нескольких человек.

Запах наполняет пещеру, заставляя мой предательский живот урчать, и от этого я ненавижу себя еще сильнее.

Я засыпаю под шум падающей воды, прижавшись щекой к своему клинку.

Проснуться меня заставляет жужжание над ухом. А затем — резкий рывок.

— Ой, — вскрикиваю я, вскакивая и пытаясь поймать нарушителя, но полоса света ускользает прежде, чем я успеваю её схватить.

Существо совершает ошибку, приблизившись к капюшону Рэйкера. Оно пытается стянуть его — и рука Рэйкера накрывает его за долю секунды.

Я резко вдыхаю. Он убил малыша, так же как и лося в лесу. Но прежде чем я успеваю начать оплакивать эту напасть, пытавшуюся снять с меня скальп, Рэйкер замахивается и швыряет крошечное создание прямо сквозь водопад сверкающей дугой света.

Оно живо. И всё же, это вряд ли было приятно.

— Проклятые пикси, — кажется, слышу я его негромкое ворчание, будто он совсем забыл о моем присутствии.

Он собирает вещи, даже не взглянув в мою сторону. А затем уходит.

Я вздыхаю и следую за ним из пещеры.

Солнце едва взошло. Мы идем в предрассветных сумерках, и я наблюдаю, как просыпается этот сверкающий мир.

Трава шелестит, словно напевая песню. Птицы щебечут ей в ответ. Дикие цветы распускаются причудливыми узорами. У некоторых лепестки покрыты такими же полосками и пятнами, как шкуры диких зверей. Рэйкер выглядит здесь совершенно чужеродно. Огромная тень посреди этого цветущего края, черный плащ, вьющийся на ветру.

Меч за спиной отзывается тихим гулом. Я завожу руку назад и касаюсь эфеса, хотя и понимаю, что веду себя глупо.

Видел ли он эти места раньше? Сражался ли здесь? Мне интересно, какова его история.

— Может, когда-нибудь ты вернешься сюда… — шепчу я едва слышно. — Может, у твоего следующего владельца будут мечты помасштабнее моих.

Зелень и блики преломленного света часами стоят перед глазами. Трава под сапогами мягкая. Меч кажется слишком тяжелым, поэтому я снимаю его и тащу за собой по земле.

Рэйкер впервые за долгое время оборачивается, и хотя я не вижу его лица, я почти кожей чувствую его презрение.

Я сверлю его взглядом, пока он не отворачивается.

Горам нет конца. Мы берем одну вершину за другой, пока мои ноги не немеют. И как раз в тот момент, когда мне кажется, что мое тело достигло предела, этот предел раздвигается.

Это похоже на мои слезы. Когда я думаю, что выплакала всё на несколько жизней вперед, оказывается, что это не так.

«Если ты веришь, что твои возможности безграничны, то так оно и будет», — говаривал Стеллан. Когда я жаловалась на усталость, он отвечал: «Тебе просто кажется, что ты устала».

«Нет, я чертовски устала», — думала я про себя, злясь на то, что он выставляет усталость как вопрос выбора. Словно слабость — это выбор.

Теперь же я не могу отрицать: его непоколебимая сила всегда была скорее ментальной, чем физической.

Мы входим в очередную рощу. В самом центре — небольшое озерцо, чистое и искрящееся; в него стекают ручьи с гор. Вода прозрачная. Рэйкер наклоняется, чтобы наполнить флягу из своего мешка. Мне определенно стоит попробовать раздобыть себе такую же на те монеты, что звенят у меня в кармане.

Пока что я просто опускаюсь на колени и зачерпываю воду ладонями: промываю раненую ладонь, прежде чем снова её перебинтовать, а затем пью.

Когда я заканчиваю и водная гладь передо мной успокаивается, я ловлю свое отражение и вздрагиваю. Лицо всё еще в грязи, которой я спасалась от пикси. На ухе запеклась кровь там, где одно из этих существ меня тяпнуло. Волосы превратились в колтун, несколько прядей торчат из растрепанных кос. Одежда выглядит не лучше.

Я выпрямляю спину, поворачиваюсь к Рэйкеру и произношу тоном, в который стараюсь вложить максимум авторитета:

— Я бы хотела помыться.

Он едва удостаивает меня взглядом. «Так мойся», — говорит его молчание.

Я сглатываю. Даже если не брать в расчет мои метки, я бы не спешила раздеваться перед ним.

Вежливость здесь явно не работает. Я вскидываю подбородок:

— Тебе нужно уйти. — Я отдаю ему приказ точно так же, как он приказывал мне бесчисленное количество раз.

Он замирает. Очень медленно он поворачивается ко мне всем телом. В его голосе сквозит чистая злоба:

— Ты думаешь, я потрачу хоть мгновение своего внимания на то, чтобы пялиться на тебя? Ты думаешь, ты хоть что-то значишь?

И тут я осознаю, что его прежнее молчание было даром; я и забыла, насколько жестокими могут быть его слова.

— Тогда тебе не составит труда уйти, — процеживаю я сквозь зубы.

Он делает ровно противоположное. Сбрасывает мешок. Достает из него толстый брусок мыла. Еще одна полезная вещь, которой у меня больше нет.

А затем он начинает снимать доспехи.

— Мыться буду я, — заявляет он. — А ты можешь делать всё, что тебе, блять, угодно.

Он вонзает меч в землю. Тот застывает передо мной, высокий и гордый.

Он расшнуровывает сапоги. Я сглатываю, гадая, что будет дальше. Ему ведь придется снять капюшон и маску, чтобы помыться, верно?

Любопытство на мгновение парализует меня.

Затем я встряхиваю мозгами и поспешно убираюсь в лес. Я не собираюсь сидеть здесь и глазеть на то, как купается Харлан Рэйкер. Это нелепо. И, скорее всего, смертельно опасно, так как он явно не жалует тех, кто видит его без лишних слоев одежды — в этом мы с ним похожи.

Заносчивый придурок.

Когда я заканчиваю представлять, что именно скрывается под этим капюшоном — причем с каждой новой версией образ становится всё более демоническим, — я переключаю внимание на сбор еды. Здесь попадаются те же грибы, что и раньше. Несколько новых видов. Какие-то листья, судя по запаху, вполне съедобны. Другие же пахнут горько, ядовито.

Еще одно преимущество того, что моя мать любила растения: она научила нас с сестрой, к чему нельзя даже прикасаться. Какие жгут кожу на лодыжках… а в каких достаточно яда, чтобы свалить лошадь.

К тому времени, как Рэйкер возвращается, у меня уже полные руки припасов, завернутых в листья. Даже несколько корешков и орехов.

Он проходит прямо мимо меня, не удостоив даже ворчанием. Его капюшон слегка влажный. Это единственный признак того, что он вообще был в воде.

Моя же кожа сухая и грязная, но я проглатываю обиду и следую за ним на очередной холм. Солнце почти зашло.

Когда мы достигаем водопада, он бросает рюкзак и уходит без единого слова. Охотиться, я знаю. У него не было времени завялить мясо лося. Большая часть осталась там, несъеденная.

Я закрываю свой разум от воспоминаний о безжизненном взгляде того существа и принимаюсь мыть грибы в водопаде. Я оттираю грязь с них и с оставшихся ягод, раскладывая их на гладком камне, чтобы подсохли.

Я наблюдаю, как солнце насаживается на пики гор и расплывается золотистым пятном. Оно исчезает быстро. Затем я пробираюсь в пещеру. Рэйкер возвращается спустя несколько минут. С пустыми руками.

Я пытаюсь скрыть злорадство, но безуспешно.

— Что такое? Не смог найти еще одно доверчивое существо, чтобы прикончить?

Он проходит мимо, даже не взглянув на меня.

— Может, если бы ты позволил мне помыться, ты бы успел найти себе ужин, — говорю я, с аппетитом хрустя одним из корешков.

Его меч с резким треском вонзается в каменный пол, отчего по камню расходятся трещины.

Я лишь пожимаю плечами.

— Игнорируй меня. Прости, я забыла правила. Молчать и слушать. Не мыться. Не протестовать, когда дружелюбных созданий убивают прямо у тебя на глазах.

При этих словах он резко разворачивается.

— То, что у него в рогах были гребаные цветочки, еще не делает его дружелюбным, — выплевывает он со всем презрением мира.

Я в упор смотрю на него и вскакиваю на ноги.

— Это было кроткое создание в священной роще. В его взгляде было больше осознанности, чем в твоем, ты, демоническое чудовище!

Его голос полон яда:

— Это «кроткое создание» было в секунде от того, чтобы насадить тебя на рога.

Мой смех эхом разносится по пещере.

— О, так вот оно что? Ты меня защищал?

Он издает презрительный звук.

— Твоя жизнь не имеет значения, кроме того факта, что ты обладаешь вещью, которая мне нужна. Пока что ты нужна мне живой. К несчастью.

Я мысленно кланяюсь в ноги самой себе из прошлого за то, что сожгла карту, потому что у меня нет ни малейшего сомнения: Рэйкер прикончил бы меня еще несколько дней назад, будь она у меня на руках.

Он меня не убьет. И это придает мне смелости наконец-то по-настоящему залезть ему под кожу. Он игнорировал меня днями. Он бросал меня. Он оскорблял меня на каждом шагу.

К черту. Его.

Я делаю медленный шаг к нему.

— Я вызываю у тебя отвращение, верно? — спрашиваю я, склонив голову набок и пытаясь разглядеть в глубине капюшона хоть что-то, во что можно было бы впериться взглядом. Хотя бы намек на те серые глаза. Но вижу лишь тьму.

— Ты даже не представляешь какое, — отрезает он.

Я оглядываю его с ног до головы, гадая, почему я так сильно его раздражаю. И нахожу вполне рабочую теорию.

— Ты считаешь, что я недостойна этого меча.

Он делает шаг вперед.

— Ты не достойна никакого меча, — говорит он, приближаясь. И не останавливается на этом. — Ты слабая. Ты безрассудная. Ты даже, блять, плавать не умеешь.

Мои щеки пылают. Его слова жалят, как ножи, сдирая кожу с моих самых уязвимых мест. И всё же я вздергиваю подбородок.

— Тем не менее, он принадлежит мне, — бросаю я, стоя прямо перед ним.

— Ненадолго, — отвечает он. И это звучит не как угроза, а как обещание.

Он не ошибается, и я ненавижу его за эту правоту. Ненавижу то, что он знает: это задание меня погубит, потому что я прыгнула выше головы, ослепленная своей неутихающей болью.

Он видит это. Видит мои слабости. А я хочу, чтобы он вообще ничего обо мне не знал.

Я почти задыхаюсь от ярости. Он — тень, возвышающаяся надо мной. Мне приходится до предела закидывать голову, чтобы просто сделать вид, будто я смотрю в лицо, скрытое за маской и мраком. Я вывела его из себя. Теперь я хочу провернуть нож своих слов, раз уж не могу ударить его настоящим клинком. Пока не могу.

— Тебя, должно быть, бесит, что этот меч выбрал меня… ведь это значит, что мы не так уж и различны. Это значит, что в каком-то смысле мы — ровня, — мурлычу я, надеясь, что слова попадут в цель. Губы кривятся в улыбке. Я чувствую, как меняется атмосфера, как вскипает его сдерживаемый гнев.

Он наклоняется к самому моему лицу, словно хочет, чтобы я расслышала каждое слово:

— Мечи стоят ровно столько же, сколько их владельцы. Твой — такой же жалкий, как и ты сама.

Я вздрагиваю. Это слово — «жалкий» — вонзается в сердце глубже любого кинжала, но он не останавливается. Он склоняется еще ниже.

— В тебе нет ничего, что могло бы сравниться со мной.

Рэйкер сверлит меня взглядом, будто подначивая сказать что-то еще. Словно он думает, что наконец сломил меня. Его слова были призваны причинить боль. И они причинили. Но я не то пламя, которое можно так просто погасить. Я не позволю ему смотреть на меня и видеть одни лишь слабости.

Я смотрю в эту тьму, не мигая.

Хватит тайн. Хватит прятаться. Хватит терпеть его оскорбления, когда я даже не вижу его чертова лица. В мгновение ока я вскидываю руку к его маске, чтобы сорвать её.

Его ладонь выбрасывается вперед так же стремительно, болезненно сжимая мое запястье. Я вскрикиваю от силы его хватки — он едва не ломает мне кость.

— Не смей, — рычит он.

Я оскаливаюсь. Хватка не ослабевает ни на йоту.

— Говорят, под этой маской скрывается чудовище. Поэтому ты её и носишь, — выплевываю я ему в лицо. — Было бы неплохо, я думаю. Чтобы твое лицо соответствовало твоему гнилому сердцу.

Он слегка ведет головой, словно оглядывая меня с ног до головы.

Я знаю, что он видит. Мой ворот, застегнутый до самого подбородка. Рубашку, закрывающую руки до самых костяшек пальцев, несмотря на жару.

— Я мог бы сказать то же самое о тебе, — бросает он.

Конечно, он замечает всё. Я сверлю его яростным взглядом. И почти физически чувствую, как он отвечает мне тем же.

Это дуэль, в которой я жажду победить. Но мгновения сливаются воедино; я так долго вглядываюсь в пустоту под его капюшоном, что мне почти мерещатся эти серые глаза и серебряная маска. Наше тяжелое, гневное дыхание заполняет пещеру, его хватка становится еще крепче — и вдруг…

Он отбрасывает мое запястье, словно больше не в силах выносить прикосновение ко мне, и уходит прочь, оставляя меня сгорать от стыда.

Ублюдок.

Я ненавижу его. Его слова не должны меня задевать — но задевают.

Ягоды, которые раньше казались такими сладкими, теперь почти безвкусны. Я проглатываю их, запиваю водой и аккуратно упаковываю остатки еды.

Я смотрю туда, где скрылся Рэйкер. Вижу его силуэт — он лежит на боку, спит. Его меч совсем рядом со мной, вонзен в землю. Я даже не пытаюсь его тронуть.

Но его мешок… Мешок лежит прямо у входа.

Я слежу за его фигурой, делая осторожный шаг. Пошел ты.

Осторожными движениями я запускаю руку внутрь — и нахожу то, что искала. Мыло. Сжимаю его в ладони, подхватываю свой меч и прыгаю сквозь завесу воды.

Я не жалкая, — думаю я, углубляясь в темноту.

Под бледным серпом луны я снимаю одежду.

Мои метки светятся тусклым светом, как это иногда бывает. Они тонкие, почти не отличаются по цвету от моей кожи. Если бы не этот серебристый отлив, они были бы почти незаметны.

Вода слабо мерцает в темноте. По её поверхности лениво дрейфуют пышные белые цветы и причудливые листья кувшинок, похожие на дорогое кружево с вырезанными узорами.

Красиво. Здесь всё — само совершенство.

С мечом в одной руке и мылом в другой я вхожу в ручей и бреду к заводи, где вода почти неподвижна.

«Нельзя тратить слишком много, иначе он заметит», — думаю я, принимаясь оттирать кожу. Я мою ноги, живот, затем, вспомнив о грязи на щеках, намыливаю волосы и лицо.

Я замираю.

Это мыло… лучший аромат, который я когда-либо вдыхала. Что-то природное… что-то, чему я не могу подобрать названия.

Я глубоко вдыхаю этот запах и вздыхаю. У этого демона приятный парфюм.

Ублюдок.

С сожалением я откладываю мыло на камни. Смываю пену с кожи и откидываю голову назад, прочесывая пальцами спутанные пряди волос.

В какой-то момент я осознаю, что стою по пояс в воде… и мне не страшно. Пульс не частит. Раньше я опасалась даже приближаться к купальням — не то чтобы их было много на Штормсайде.

Тот страх притупился. И я ненавижу то, что это произошло благодаря ему. Потому что он заставил меня разобраться с этим самой, вместо того чтобы нести меня на руках, и я справилась.

Я вздыхаю, позволяя воде растворить мою боль, тревогу и гнев. Она легко и красиво кружит вокруг, массируя кожу. Я смотрю на луну и думаю, что могла бы полюбить это. Я могла бы так легко жить здесь, среди природы, и научиться плавать.

Но это не моя жизнь. Я и так провела в этом ручье слишком много времени. Вздохнув, я выпрямляюсь.

И замираю.

Там, на берегу, стоит человек в темных доспехах и смотрит на меня. Нет. Не просто человек. Тьма ползет вверх по его горлу, по щекам. Я вспоминаю обсидиановую кровь того ночного существа.

Он — демон. Вот почему он еще не добрался до меня. Вот почему он ждал. Хотя его лицо не выглядит таким дряхлым, как у остальных. Оно кажется почти нормальным, если не считать черных радужек и этих вен.

Он медленно протягивает ко мне руку.

— Иди сюда.

Я лишь растерянно хлопаю глазами.

Может, Рэйкер прав. Может, я действительно жалкая и круглая идиотка. Потому что по какой-то причине я решила, что принять ванну ночью — отличная идея, прекрасно зная, кто таится во тьме.

Ручей был совсем рядом. Я думала, что между водопадом и заводью буду в безопасности. Словно в коконе между двумя источниками воды.

Видя мое молчание, мужчина делает шаг вперед. Я вздрагиваю. Мысок его сапога останавливается у самой кромки воды.

Он всего в нескольких футах от меня. Я отступаю на пару шагов, но дно резко уходит вниз, и мне приходится замереть на месте.

В голове звучит отвратительный голос Рэйкера: «Ты даже, блять, плавать не умеешь».

Мне следовало научиться. Следовало заставить Стеллана научить меня. Но поблизости не было водоемов. Все источники пересохли десятилетия назад. Мы жили далеко от моря.

— Иди. Ты присоединишься к ним.

— К кому? — требую я ответа; вода теперь доходит мне до подбородка. Кожа покрылась мурашками. Вода, которая только что казалась освежающей, теперь ощущается ледяной.

— К украденным невестам, — просто отвечает он.

Украденные невесты? Я начинаю смеяться. Мужчина не делает ни единого движения. Мысль о том, что кто-то захочет видеть меня своей невестой… мысль о том, что кому-то настолько сильно нужна невеста, что он готов её украсть…

Постойте. Это Бог Смерти? Этот демон работает на него?

Наконец мужчина прищуривается, глядя на меня.

— Я подожду.

Черт.

Вода теперь просто ледяная. До рассвета еще много часов. Я обдумываю варианты.

Я могу ждать здесь и, вполне возможно, встретить свою смерть в этой стуже. Я могу закричать и проверить, спасет ли меня Харлан «Ты-нужна-мне-живой-пока-что» Рэйкер. Или, полагаю, я могу взять этого человека за руку и посмотреть, какова она — жизнь украденной невесты.

Я вздыхаю.

— Что ж, значит, я застряла тут и буду всю ночь пялиться на твою уродливую рожу.

Мужчина хмурится.

Я смотрю на него. Он смотрит на меня. Он не произносит ни слова. Он не опускает руку, словно веря, что я просто сдамся и приму его таинственное приглашение.

Украденные невесты.

На Штормсайде люди редко женятся. Выживание слишком часто идет рука об руку с предательством. Семьи разделены. Убиты. В таких условиях мало кто доживает до зрелости. Любовь, забота или даже секс стоят в списке приоритетов куда ниже, чем голод и жажда.

«Ты ошибся стороной», — думаю я. Тысячи людей на Штормсайде добровольно взяли бы этого человека за руку, если бы им гарантировали сытую жизнь до конца дней.

Мои ступни немеют. Пальцы тоже. Я дрожу так, что зубы выбивают чечетку, и проклинаю себя. Проклинаю этого человека. Проклинаю бога, который не может найти невесту, не украв её. Я проклинаю весь этот лес, всех его существ и даже это божественное мыло Рэйкера.

Как раз в тот момент, когда солнце готовится показаться из-за горизонта, мужчина разворачивается и исчезает в лесу. Дрожа всем телом, я жду, когда первый алый луч рассвета коснется меня.

Тихий всхлип вырывается из моего горла, когда я бросаюсь прочь из ручья; слабое тепло снова начинает возвращаться в конечности.

Кожа сморщилась. Ногти посинели. Слезы щиплют глаза от ощущения солнца на замерзшей коже.

Из-за дрожи одеться почти невозможно. Вещи я постирать так и не успела.

Я хватаю мыло и меч и бегу к пещере.

Когда я вхожу, Рэйкер точит свой клинок. Он бросает один короткий взгляд на мои мокрые волосы и трясущееся тело, после чего отворачивается.

— Идиотка, — шепчет он себе под нос.

Не могу сказать, что я с ним не согласна. У него за спиной я незаметно опускаю мыло в его мешок, хватаю свою еду и выхожу из пещеры. Я заплетаю волосы и ложусь на траву под лучами солнца, ожидая, пока оно согреет меня хоть немного.

Когда я снова начинаю чувствовать пальцы ног, я достаю из кармана монету и кладу её на траву.

— Вернись, — говорю я небесам, вкладывая в эти слова всё свое желание, чтобы моя дракониха почуяла золото. Чтобы захотела его так же сильно, как хотела рубины. — Пожалуйста.

Пожалуйста, дай мне путь к богам, который не включает в себя этого козла.

Моя монета мерцает в солнечном свете.

Она не прилетает.

Три дня проходят однообразно. Бесконечное молчание. Рэйкер из кожи вон лезет, притворяясь, что меня не существует. Я из кожи вон лезу, чтобы не рискнуть всем и не задушить его во сне.

Иногда мы разбиваем лагерь в пещерах за водопадами еще до заката. Это дает Рэйкеру больше времени на охоту, и он регулярно возвращается с добычей. Я перестаю смотреть. Перестаю жаловаться. Он никогда ничего мне не предлагает.

Это нормально. Мне и не нужно. Я собираю охапку прутьев и за эти дни сплетаю небольшую корзину, используя навыки, которым меня годами учил ткач. Я нахожу столько пропитания, что корзина переполняется фруктами, грибами и орехами. Перевал Призм на редкость плодороден.

Я пробираюсь сквозь покрытый мхом лес, утопающий в лютиках, астрах и тюльпанах с фиолетовыми кончиками, с карманами, полными пунцовых ягод, когда слышу это.

Удар клинка обо что-то твердое. Я замираю. Кровь превращается в лед.

Еще один претендент? Или бессмертный?

Нет. Меч ударил не по металлу. И этот звук… я его знаю. Если только по лесу не разгуливает бессмертный с таким же огромным мечом, как у Рэйкера, то это он.

Он на охоте.

Рэйкер уже наелся до отвала. Здесь более чем достаточно ягод и грибов. Может быть… может быть, если я смогу спасти хоть одно существо… Мои ноги приходят в движение раньше, чем я успеваю обдумать все причины, по которым вставать у Рэйкера на пути — паршивая идея.

Настолько тихо, насколько это возможно, я прокрадываюсь сквозь лес, стараясь не наступить на то, что может меня выдать — я использую навыки, полученные за годы воровства ради выживания. Я пригибаюсь под ветками и ступаю только по корням, покрытым губчатым мхом. Звуки его меча становятся всё ближе, и я замедляюсь. Я огибаю дерево, с которого свисают гроздья глицинии.

Вот он.

На Рэйкере нет доспехов. На нем только рубашка, которую он, должно быть, носит под броней — тонкая ткань облегает его фигуру. Капюшон всё еще наброшен на голову.

Я впервые вижу его тело без доспехов, и —

Черт. Он далеко не так отвратителен, как его характер.

Я проклинаю каждую его мышцу — а они настолько рельефны, что видны даже сквозь ткань; я и не знала, что такие мышцы вообще существуют, и они не имеют никакого права выглядеть так хорошо на ком-то настолько ужасном. Затем я заставляю себя переключить внимание на его клинок.

Он не охотится. Он тренируется.

Это логично. Разумеется, кто-то настолько умелый мог добиться таких способностей только благодаря непрестанной практике.

Мне тоже следовало бы практиковаться. Я была слишком сосредоточена на том, чтобы не отставать и просто выживать, но мне нужно учиться обращаться с этим массивным мечом.

Рэйкер управляется со своим мечом так, словно тот ничего не весит. Он рычит, разворачиваясь. Его клинок вспыхивает серебром — и в следующее мгновение перерубает дерево. Целое, черт возьми, дерево. Оно рушится, заставляя землю содрогнуться.

Боги. Сила, которая для этого требуется… острота этого металла…

Рэйкер снова рычит. Он валит еще одно дерево. Затем еще одно. Его тело натянуто, как струна, мышцы перекатываются под тканью.

Похоже, он выплескивает агрессию. «Хорошо, — думаю я. — Хорошо, что мишенями служат деревья, а не моя шея».

Ни одно невинное существо не рискует стать его ужином. Мне пора уходить. Пора искать ягоды. Пора стереть образ идеального тела Рэйкера из своей памяти. Но вместо этого я делаю шаг ближе, наблюдая сквозь прикрытие ветвей и листьев, как завороженная.

Теперь я понимаю, почему у него столько имен. Почему одной его репутации достаточно, чтобы взрослые мужчины дрожали и мочились в штаны.

Он бесподобен.

Движения Рэйкера — это чистая мощь, помноженная на идеальную точность. Он поворачивается к дереву и наносит дикие удары по его боку, вырезая зарубку за зарубкой в коре; каждая линия проходит так близко к другой, что они почти соприкасаются. Это контроль, который я считала невозможным.

Его широкие плечи напряжены. Яростный рык, вырывающийся из его уст, заставляет меня подумать, что он либо допустил ошибку, либо действительно чем-то крайне расстроен.

Определенно расстроен — решаю я, когда он разворачивается и метает свой меч прямо в ствол. Дерево содрогается от удара, а клинок отлетает обратно в его ладонь, точно так же, как во время Отбора.

С потревоженного дерева градом сыплются листья.

Затем время замедляется почти до полной остановки: он движется с плавностью, совершенно не вяжущейся с его массивной фигурой, и со скоростью, которая кажется запредельной…

И разрубает каждый падающий лист пополам.

Я перестаю дышать. Я не мигаю, глядя, как он резко замирает. Листья лежат у его ног — идеально симметричные половинки. Он даже не выглядит запыхавшимся.

Страх медленно расползается по моим венам, когда до меня доходит: мне стоит до смерти бояться Харлана Рэйкера. Бессмертным стоит его бояться. На Штормсайде он известен как величайший воин из всех, кто когда-либо жил. И сейчас я вижу результат каждой минуты его тренировок, каждую крупицу его мастерства.

Я наконец перевожу дух, глядя на него с благоговением, от которого подкашиваются колени.

Этот выдох резко вылетает из моих ноздрей, когда меня с силой отбрасывает к дереву, и мой позвоночник врезается в кору. Я хватаю ртом воздух, но не могу вдохнуть. Голова идет кругом.

Меч Рэйкера пригвоздил меня к стволу, пробив ткань моей рубашки. Я медленно опускаю взгляд и вижу сияющее стальное лезвие меньше чем в дюйме от моей талии. Одно неверное движение — и мои внутренности украсили бы лесную подстилку.

Когда я поднимаю глаза, он уже здесь — стоит и смотрит на меня сверху вниз. Свирепо, если судить по ауре.

Я вела себя тихо. Я была далеко. То, что он вообще сумел меня почуять…

Его голос звучит как приговор:

— Ты можешь считать себя тихой и хитрой, но на деле ты шумная, неуклюжая и круглая дура, раз вообразила, что сможешь подкрасться ко мне незамеченной.

— Тогда научи меня, — выдавливаю я сквозь рваное дыхание. Я хочу научиться владеть этим мечом хотя бы с тенью того мастерства, которым обладает он. Это единственный шанс убить богов, когда я до них доберусь.

Он рывком выдергивает клинок из ствола, и, как только ткань освобождается, я сползаю по дереву вниз. Мне едва удается удержаться на ногах.

— Ты не стоишь и мгновения моего времени, — выплевывает он и разворачивается спиной. — К тому же, ты скоро сдохнешь.

Он оставляет меня — кипящую от ярости и тяжело дышащую у дерева, — гадающую, было ли это угрозой, обещанием, предсказанием или всем сразу.