* * *

У деда, вырастившего Илана на Болоте, было святое правило: не знаешь, что делать – иди в кабак.

Ближайший кабак был темен, дымен, грязен, шумен, пьян, и единственная отдельная комната в нем оказалась личным закутом хозяина, в котором тот ближе к утру подсчитывал выручку и вел в засаленном судовом журнале подобие учета для налоговой инспекции. Назывался он "У адмирала", вывеска была недвусмысленно черной с красными буквами, и Илану пришлось постараться, чтобы никто не заметил, как это всё его коробит. Но идти в госпиталь и дать поработать с раненой рукой в нормальных условиях Аюр категорически отказался. Потому что там Намур, потому что с Намуром мать, потому что там умер отец и потому что потому, не пойду, у вас неспокойно, не хочу ненужных встреч. Уговоры Илан отложил на потом, для начала нужно было хотя бы остановить кровотечение. Медицинскую сумку он на себе в порт не потащил. Не было таких планов – кого-то лечить. Потребовал у хозяина медный таз, горячий чайник, большую лампу и сосуд самого крепкого пойла для дезинфекции, потому что ни чистых тряпок, ни нормального ножа тот найти ему не смог. Пойло проверил на столе – налил и поджег. Горело, сгодится.

Неподарок, оставшийся не при делах, забился в темный угол и сидел там на сундуке под гвоздем с ветошью, сгорбившись и отвернувшись. Соображал, каких дел наворотил его братец в порту, если от него в сторону кидаются как от зачумленного даже вооруженные люди. Что он вообще за пугало?

Илан смотал с руки Аюра пропитанные кровью бинты и, стиснув зубы, занялся кровотечением. Употреблять пойло внутрь для обезболивания Аюр отказался, шипел и матерился, пока Илан копался в незаживающей ране, кое-как затыкал течь, санировал, обрабатывал. По-хорошему, нужна была полная ревизия и некрэктомия, и вообще операция с хорошим светом, нормальным инструментом, а не ножом Неподарка вместо скальпеля, и не второпях, пока у пациента есть силы терпеть, а с нормальной анестезией.

– Потеряешь руку, – пообещал Илан, сделав все возможное для таких бредовых условий. – Не отгниет, так перестанет слушаться. Нужен ты себе будешь однорукий? Обдумай это как следует и приходи завтра ко мне. Не хочешь светиться в отделении и встречаться с кем-то – зайди со двора и поднимайся сразу в кабинет в начале первой дневной. Я, знаешь ли, не подпольный мясник без лицензии, мне здесь работать неудобно.

– Зачем ты пошел ночью в порт? – вместо ответа спросил Аюр, наконец забрал у Илана кувшин с горлодером и сделал хороший глоток даже не покривившись.

– А ты?

– Засиделся в наблюдателях. Считаю, что пора что-нибудь делать.

– Мне тоже надоело. Пошел посмотреть, не делает ли уже кто-нибудь что-нибудь.

– Значит, ты должен во всем со мной соглашаться. Зачем ты тогда меня остановил?

– В чем всём? – пожал плечами Илан. – Я не знаю такой категории – всё. Разложи на частности.

– Заумный ты стал. Заучка, умничаешь через слово. – Аюр усмехнулся и покачал головой. – На государя ты не похож. Не такие они, государи. Ладно, давай я поумничаю тоже. Я, мой государь, разочарован в пользе и смысле закона. И во всех исполнителях закона и правосудия разом. Это и есть "всё". Всё, все и вместе. Ты помнишь ту историю с убийствами, после которой сам ушел из префектуры?

– Приблизительно, – сказал Илан.

Историю он не помнил. Разве, самое ее начало.

– Все куплено, – заявил Аюр. – Что, кого-то наказали после нее? Нет, всех отмазали. Всем простили. Единственный пострадавший – мой отец. Ни в чем не повинный человек. А тот пузатый мошенник, который действительно виновен, который убил моего друга Рихона, вместо виселицы пошел в гору. Ему выдали лицензию на плантацию пьяного гриба в Грязных Пещерах. Никто ему даже пальцем не погрозил. Будто так и надо. Наоборот, выдали имперскую охранную грамоту и нас заставили следить, чтоб все у него было хорошо. А Адар полетел с работы, под хвост карьера, под хвост положение, под хвост потраченные на службу годы, имущество, семья – всего коснулось...

– Может быть, ты знаешь ту историю не целиком? – усомнился Илан.

Ему помнилось, что Адар полетел с работы за донос на городского префекта и еще какие-то плутни. А уж Рихон сам был по уши замазан в шантаже и воровстве, дело по расследованию преступлений Рихона Илан как раз помнил. Но ни окончания расследования, ни, тем более, отдаленных его последствий он не застал, – столько на него тогда свалилось, что было не до префектуры и всяких темных делишек. Он сказал:

– Может, помимо тебе известного, были учтены какие-то иные заслуги, сотрудничество со следствием, или что там еще может быть...

– Да мне плевать! – сказал Аюр и хлебнул пойла еще раз. – Он убийца, и он не был наказан! Ему дали жить красивой сытой жизнью и умереть своей смертью. Нельзя быть немного убийцей и немного заслуженным человеком! Закон такого не предусматривает! Убил, доказано, – тебя повесят.

"Ты к себе это примени", – хотел бы сказать Илан, но пока не сказал.

– Ты хоть знаешь кто он – тот, за жизнь кого ты так красиво выступаешь? – продолжил Аюр. Щеки его покраснели от спиртного, голос стал громким. – Тот, кого ты сумел вернуть с того света, и продолжаешь защищать? Он тоже убийца. Это он перерезал Номо глотку. Я это видел сам, я застал его над трупом. Наверняка, не только Номо! За "Итис" надо спрашивать с него же! У него руки в крови не по локоть даже, а по шею! Как мне быть? Броситься в ноги государю и требовать справедливости? Которому из вас двоих? Или проглотить, забыть, продолжать служить верно, словно я цепная собака? Идти куда пошлют и стоять в карауле, охранять подлецов и убийц от справедливости и возмездия?..

– Не кричи, – сказал Илан, – я тебя слышу.

Нужно было бы добавить: но я не знаю, чем помочь. Пусть я не похож на государя, но я понимаю некоторые государственные надобности. Они могут расходиться с частным взглядом на ситуацию. Государству нужна была плантация пьяного гриба на своей территории, чтобы не зависеть от ненадежных северных поставок, – ее оставили в руках, которые эту плантацию насадили, умели поддержать, сохранить и были опытны в таком заковыристом деле. Государству нужно вычистить берег от собственных крыс – приманку для них не разрешают трогать тем, кому она кажется давно протухшей и подлежащей санации. И – да, ничего хорошего в этом нет, и остается только надеяться, что зло само себя изживет и накажет. Есть маленькие катастрофы, и есть катастрофы глобальные, мировые. В интересах недопущения большего зла государи, как и врачи, могут допускать зло меньшее. Не всем понятна разница между "вылечить" и "спасти". Не всем понятно, почему оставили без руки, без ноги или со шрамом через все тело, чтобы остался жить.

Самое гнусное: Илан сам понимал, что стоять перед лицом мировой катастрофы и тупо пялиться на вихрящийся горизонт, непозволительная роскошь. Но как-то так получалось: зло обычно активно и деятельно, а добро осторожно и неподвижно. Стоит начать что-то делать, легко перейдешь границу, нанесешь кому-то вред, обиду, увечье. И что делать? Стоять никак, и действовать опасно.

– Ты меня прости, – выговорил наконец он, – но разве одно убийство без суда и следствия как-то оправдывает и исправляет другое убийство без суда и следствия, которое готов совершить ты? Как ты это видишь? Ура, он убийца, убивай теперь его в отместку, закон в сторону, руки развязаны, всем всё можно? Это ужасная привычка – оглядываться на худших, а в ответ на упреки тыкать пальцем в тех, кто тоже поступил не по закону. Да, есть убийцы. Да, есть сволочи, подлецы, мрази, свиньи. Да, они тоже плохие. И что? Можно макаться в кровь и дерьмо и потом руки с лицом не мыть? Куда мы скатимся с таким подходом? Обратно в адмиральское затмение?..

– И ты прав, – сказал Аюр, помолчав. – И я прав. Как мы будем решать противоречие?

Илан забрал у него кувшин с горлодером, к которому Аюр хотел еще раз приложиться. Потом подобрал отставленную в сторону саблю и, не глядя, сунул ее Неподарку: "На, понесешь!"

– Пойдем, – сказал он Аюру. – Как-нибудь попробуем решить.

* * *

Аюр, наверное, думал, что они побегут догонять Палача. Илан думал, они повернут в госпиталь, чтобы лечиться. Но у грязной стойки кабака в чаду от кухни и тумане от трубок с морской травой они наткнулись на Джениша, в ленивом ожидании пропускающего стаканчик, и прижавшуюся к нему бледненькую Мышь, грызущую огромную краюху хлеба. Примостились те как раз под одной из двух ламп, так что нельзя было их не заметить. Причем, Джениш не удивился, значит, за Иланом следил. Инструкции то ли тети Миры, то ли уже Намура в действии. В остальном – это судьба. Шли по порту и встретили сыщика. Нормально, когда вокруг бушуют страсти и сами собой плетутся и заплетаются темные интриги.

– А ребенок что здесь делает? – холодноватым голосом поинтересовался Илан, и Мышь сразу спрятала хлеб под пелерину.

На ногах у нее были рваные опорки, сделанные из чьих-то старых, не по размеру Мыши, сапог. Из-за этого Илан почувствовал себя виноватым, хоть и не с чего, вроде. Это у него взломали ящик стола, у него обманули доверие, его не послушались в решении важных вопросов, а не он проштрафился. Илан поставил кувшин со спиртным на стойку перед Дженишем.

– Ешь, ребенок, – добавил он мягче, – я тебя пока не прогоняю.

– А ребенок, – сказал Джениш, – за тебя боится. С чего ты ночью поперся в порт? Или не знаешь, что здесь опасно? Или ты считаешь, этот вот хвост, – он кивнул на Неподарка, – тебя защитит, если что? Кто вообще дал ему в руки оружие? Нарушение городских установлений, особо касающихся нахождения на территории порта!

– Это не мое! – сразу отказался Неподарок и сунул саблю обратно Аюру, как показалось Илану, пытавшемуся незаметно исчезнуть в дыму и темноте.

Илан перехватил саблю и протянул ее Дженишу, а Аюру кивнул: вернись.

– Джениш, – сказал Илан, – ты сегодня не за мной должен был присматривать.

– Согласен, – Джениш покосился на Аюра. – Ты почему не с матерью? У нее, между прочим, горе!

– А ты почему? – Тот понял, что исчезнуть не получилось и, поджимая больную руку, подступил чуть ближе к свету.

– Адар как бы... не мой отец. Хотя я ему благодарен. Но и до сих пор сильно на него зол. Лучше я в этой истории Намура поддержу, у него тоже горе, ему снова свадьбу сорвали.

О, как все, оказывается, серьезно, подумал Илан.

– Знаете что, – сказал он, – давайте-ка по домам. Я иду в госпиталь, Мышь со мной. А вы к маме, к Намуру, кто там у вас еще из возможных родственников. Пока мы опять не сорвали каких-нибудь важных и серьезных дел тем, что между собой не договорились, кто куда пойдет и о ком позаботится. Утром встретимся у меня в кабинете. И, Джениш, доставь ко мне под конвоем брата, пока у него не отболела и не отвалилась рука.

– У меня тут вообще-то дела... – попробовал отказаться Джениш.

– Подвинешь ради семьи. Вам очень нужно серьезно поговорить. И мне с вами нужно, но это потом.

– Нужно-то нужно... – вздохнул Джениш. – Не поспоришь. Только...

– Вот и поговорите, – оборвал его Илан. – Только что чуть не произошла неприятность, сломавшая бы все наши важные планы на завтра. Объяснись с братом, Джениш. Ты же старше. Твой брат надумал мстить. Не говоря уже о том, что он отказывается лечить гниющую руку.

Джениш развернулся к Аюру и театрально развел руками: как так, братишка? Удивляешь!

Аюр смутился. Без театральщины. А Джениш сейчас очень похож был на тетю Миру. Та тоже любила выразительные жесты, и Илан понял, откуда у Джениша талант и страсть к сцене. Не тете Мире на него ругаться.

– Я не просил меня воспитывать... – начал было Аюр.

– А этот разговор уже не для портового кабака, – укоризненно покачал головой Джениш.

Аюр умолк и стал смотреть в сторону.

– Водку с собой брать? – наконец спросил он.

Джениш молча сгреб оставленное Иланом пойло и махнул Аюру: идем!

Мышь соскользнула с табурета и хотела отправиться с ними, но Илан поймал ее за пелерину.

– В госпиталь, – сказал он. – У тебя тоже есть дела и обязательства. Погуляла – хватит.

Они вышли на воздух. Недолго порт дремал под покровом тумана. За время, что Илан провел в кабаке, с запада пришел ветер и начисто сдул все покровы вместе с застойными ароматами. Стало холодно, и из ближайшей помойки потянуло бардой и кислятиной. Где-то здесь гонят безакцизный горлодер в обход имперского запрета. Что ж, хорошо. Нужная вещь. Завтра цена на него должна подняться, а спрос подскочить. В госпиталь они шли гуськом и быстро, повернув по прямой на Спуск. Во-первых, Илан замерз, во-вторых, только что сам устроил так, что с утра ему опять не дадут спать. Если не напьются в поросячий визг и не явятся к обеду, конечно же. Но Илан рассчитывал на некоторую разумность братьев. В конце концов, оба на ответственной работе, и оба взяты на нее не только зв родственные связи. Помянут Адара, объяснятся, разойдутся. Может быть, заглянут поддержать тетю Миру.

Возле самого госпиталя Мышь, шаркавшая несоразмерной обувкой между Иланом и вечно отстающим Неподарком, занервничала. Она молчала всю дорогу, что было нехарактерно для нее, но удобно для Илана. Вдруг она стала вертеться, смотреть назад через плечо, а не под ноги, в конце концов поскользнулась в грязи и упала. Илан остановился ее поднять. В темноте, под задутыми ветром фонарями, краем глаза уловил слабое движение – кто-то шел следом и сейчас отступил глубже в тень. Эта ночь насыщена притаившимися в темноте. Опять какие-то шпионы или какая-то засада.

– Кого ты там видишь, Мышь? – тихо спросил у нее.

– Я разберусь, – буркнула Мышь, поднялась, выдернула локоть из руки Илана, и, подхватив испачканную одежду, заскользила навстречу темноте.

Илан дернулся было следом, но пару мгновений спустя понял, кто там: по душу Мыши и Котенка притащилась семья. Видимо, до них дошли известия, что Мышь опять все перерешила по-своему. В разрыве облаков блеснула луна, и стало видно – явились оба, мать и отчим.

Быстрые жесты Мыши, ее растрепанные волосы, съехавшая набок пелерина, слово "дура", прозвучавшее чуть громче остальных в адрес бестолковой дочери, не желающей по-трущобному жить и признавать авторитет "своих". Блеск золотого кругляша, переходящего из рук в руки. И недоеденная корка хлеба туда же. Попытка откупиться. И правда, дура. Поняв, что у нее есть деньги, от Мыши теперь и подавно не отстанут. Неподарок следил за судьбой подаренной Мыши монеты с тоской.

– Вот так, – сказал ему Илан. – Я тебе предупреждал, что не на благое дело жертвуешь.

Неподарок вздохнул. Подарочки не отдарочки. Мышь шаркающе-семенящей походкой подбежала обратно, и все пошли своей дорогой. Госпитальные в госпиталь, трущобные – в трущобы. Мышь была счастлива. Она даже перестала сердиться на доктора. Ей казалось, она наконец все решила. Илан так не думал. Неподарок, кажется, тоже.