* * *

– Я в тебя верю больше, чем наши святоши в Единого, – на прощание тихо сказал Илану кир Хагиннор. – У тебя золотая кровь, золотые руки, золотая душа, ты многих людей спасаешь. Помоги нам. Не отказывайся, пожалуйста.

– Не надо говорить про "спасаешь", – попросил Илан. – У нас в госпитале не принято вот так и об этом. Спасаем, да. Многих. А многих не спасаем. Даже хуже. Любой, самый хороший хирург однажды может убить человека. Не намеренно, просто по стечению идиотских обстоятельств. Поэтому мы не хвастаемся.

Накаркал, как обычно. Стоило переступить порог отделения – шум, свет. Беготня в палату Адара, из палаты Адара, на пост, к аптечным шкафам, за простынями, за полотенцами, за инструментом. Кафтан, в котором был на улице и в Адмиралтействе, Илан бросил на лавку, где в тягостном ожидании нахохлился Намур. Илан только успел подумать: а этот-то здесь что делает? Быстро понял, что. Госпожа Мирир, как пришла вчера в кружевах, шелках и туфельках, так и сидела рядом со старым сыщиком, подсунув руку ему под голову и прижимая к его рту пропитанную кровью ткань. Рукава и подол у нее тоже были в крови – в отпечатках пальцев и в брызгах, губа закушена, в глазах – тоска и полное понимание происходящего. Илан опоздал с белым кубом. А госпитальные отступились: "Доктор Наджед сказал, не мучить". Уже агония. Инъекция, чтобы не больно, хотя хвост знает, чувствует ли, или душа уже не здесь. Еще немного кровавой пены, судороги, булькающие хрипы. Всё. Быстро, просто, не нужно оживлять – дышать нечем, легкие давно сожрала болезнь. На чем держался до этого вечера, вообще неизвестно. И хорошо держался, молодец. Умница, дядя Адар. Котеночек. Прощай.

– За сыном послали? – госпожа Мирир подняла на Илана глаза. Сухие, без слез, но взгляд, словно она не видит, кто перед ней.

– Наверное, – сказал Илан. Присмотрелся к ней внимательнее, сказал: – Тетя Мира, поплачь.

Она поднесла окровавленную тряпку к лицу, чтобы утереться, рассмотрела ее и опустила, шмыгнула носом. Положила свесившуюся руку Адара не на сердце, как положено покойнику, а вдоль тела. Где-то в коридоре с грохотом упал железный тазик. В палату опасливо заглянул Намур. А Илан, опустив голову, вышел.

Так и будет. Государь в приоритете, белый куб в приоритете и занят государем. А доктор многое может, у него талант. Но доктор занят государем и белым кубом, доктора не велено беспокоить, доктору не следует смотреть по сторонам и отвлекаться. Вполне допустимо кого-то не спасти. Особенно, когда диагноз – полная безнадега. Илан спросил, кто дежурит в ночь? Мальчик из морга. Отправляйте его обратно в морг. Доктор останется сам.

По дежурству прием в ночь был странный. Ухудшиться и умереть все способные постарались до возвращения Илана в госпиталь, отделение притихло. Никто не удивлял неожиданным поведением, не лезли в окно незваные гости, не приходили с выпивкой соскучившиеся друзья, не возвращалась Мышь, Намур увел тетю Миру. Зашел только доктор Никар, оставшийся на ночь в детском, на вопрос как там Котенок, покачал головой: температурит. И даже Неподарок, приползший к своим "выпрошенным" и прилипший поблизости, не показывался на глаза, но, если прислушаться у двери младшего Варрани, можно было понять, что там тихо разговаривают. Ну, пока Неподарка не выгнали и не пожаловались, что он не дает больным спать, пускай разговаривает. Искренние поддержка и забота ставят на ноги не хуже аптечных средств.

Всю ночь Илана терзали гнойниками различной локализации. Иногда так бывает – первым появится сломанный палец, и потом всю смену будут идти и идти со сломанными пальцами. На этот раз первым появился чирей на спине. Так и продолжилось. За ночь Илан вскрыл их штук десять, включая созвездие в паховой области у немолодой девицы из увеселительного заведения. Девица была пьяна и пела портовые песни. Все это сразу в приемнике, не углубляясь даже в дезинфекцию. Почти все случаи – во вторую ночную. Почему болезненность помешала внезапно, не днем, не вечером, а в пиратскую стражу, собачью вахту, глухую предрассветную темень, про которую говорят "между волком и собакой", только Морская Хозяйка знает. Это тоже типовое поведение – все, кто терпел, терпел и не вытерпел, являются именно в это время. Не то, чтобы у Илана были надежды в дежурство поспать, но именно к утру он немного устал. Без ургентной беготни и большой хирургии пол, вроде бы, не качается под ногами, словно болото, но все же. Усталость у него не от работы, а от множества выборов, которые в ближайшее время нужно сделать.

Чирьи – хвост с ними. Бывает и такая хирургия. Невеликая, некрасивая, неспасительная, неблагородная, без высших целей. Гнойники можно вскрывать даже без диплома Ходжерской Медакадемии. Обработать, обезболить (если пациент не обезболил себя сам крепким спиртосодержащим веществом), дальше скальпель, санация, дренаж, пластырь или бинт. Мгновенное исцеление от долго мучившей неприятной дряни. Чем хороша хирургия, чем она Илана привлекла в свое время и чем удержала – вот этим моментальным исцелением от многодневных, а то и многолетних недугов. Отрезал, пришил, исправил, немного поболело, и жизнь улучшилась или совершенно изменилась. Немножко грязно, немножко страшно, немножко больно – но есть, ради чего потерпеть. Если бы можно было так делать всегда и везде, во всех областях жизни...

Предположим, Илан уедет с государем в Столицу. Сумеет он там изменить чью-то жизнь так же быстро и просто, как с помощью скальпеля? Нет конечно. На судебную и государственную систему жалуется сам государь Аджаннар, куда уж Илану, новичку в этих делах. Да и кому в Столице действительно нужен святой, по праву золотой крови способный в любой момент включиться в борьбу за таргский престол? Киру Хагиннору? Но зачем?..

И выбор, который в итоге напрашивается, не совсем Илану нравится. Уехать – значит, променять возможность прямо здесь и сейчас давать мгновенное исцеление конкретным людям на туманные перспективы когда-нибудь как-нибудь чем-нибудь улучшить положение маленького протектората на южной окраине великой империи. Удастся ли что-то сделать с аневризмой с помощью белого куба, или нет, неясно. Илан смотрел материалы, но ничего полезного для себя еще не вынес, слишком много информации разом получил. Сказка о Потерянном Принце, к сожалению, только сказка. Он уедет – кто-то умрет, и потом будет умирать. Не потому, что пора, а потому, что на этаже вовремя не окажется не замордованного другой работой свободного врача.

Илан сам между волком и собакой. Как Ардарес с аристократами – кем-то там был его папенька при вполне обычной, слегка чокнутой маменьке. Они похожи. Только тот прыгает из положения торгаша в положение высокорожденного. А Илан из благотворительности в политику. Из одного вида деятельности почти выпрыгнул, в другой – неизвестно, есть ли шанс допрыгнуть.

С расследованием тоже все странно. Главная ошибка следовательского ума – считать, будто в расследовании должна быть железная логика. На самом деле преступлений, совершенных по четким обоснованиям, единицы из тысяч. Какая железная логика может быть у полусумасшедшей старухи? Впрочем, логика у нее обязательно есть, не исключено, что покрепче железной. Просто это ее собственная логика. Особая логика душевной болезни, которую понимает только сам больной. Вот и расследуйте, господа из префектуры. Получите ваш прогнозируемый следовательский тупик.

Единственное, у чего может быть железная логика – столкновение кланов на Хофре и Ходжере. Там, скорее всего, все продумано и построено. Жаль, Илан ничего не знает и не понимает в жизни на магнитной горе, в правилах, по которым действуют Небесные Посланники. Почему Рыжий слеп, а государь Аджаннар – нет? Чем они различаются в подходах и принципах работы, что Рыжий научить Илана может, а государь Аджаннар – нет? Да Илан с ними обоими не согласен. Он отказывается принимать, что люди это инструменты, заточенные под выполнение определенного рода задач. Не хочет он в опасное внутреннее пространство. Куб и во внешнем пространстве хорошо помогает...

А когда рассеялась самая темная предрассветная тьма, появился намек на рассвет и замаячило окончание дежурства, в госпиталь явился еще один недотерпевший до настоящего утра. Палач в сопровождении неизменного Зарена. Чем-то пища в хофрском посольстве категорически не подходит хирургическим больным. При стоме тоже можно получить запор, особенно, если раньше времени уйти из госпиталя и резко поменять систему питания. Можно и понос, но это при других ошибках. Мешок-приемник прикреплен нормально, отверстия совпадают, отека нет, непроходимость после осмотра исключаем. Просто привычка правильно следить за собой еще не сложилась, а мягкий массаж регулярно делать не догадались. Вот, между волком и собакой, решили бежать к доктору: сил нет, помогите!

Доктор поможет. Напугает, забравшись в стому пальцами, но копростаз разрешит. Объяснит, что, как и откуда с какой регулярностью должно выделяться. Ругаться не будет. Он к таким вещам привык. И к запахам, и к непониманию, и к гнойной пене, и к кишечному содержимому – ко всему привык. Не терпеть, а принимать все это нормально, как часть своей и чужой жизни. Пусть чистоплюи удивляются, пусть боятся, пусть брезгуют, а у него такая работа. Его не тянет поменять все это на златотканую столичную парчу.

В конце дежурства он отведет Палача в свой кабинет, уложит на кушетку отдохнуть после всех переживаний, сядет писать диету – чтобы доктор Зарен следил, – и способы облегчить состояние, если стома опять заткнется.

Наконец, солнце. Прямо в окна.

– Ой, не хочу я так жить... – в десятый раз стонет Палач, поднимаясь с кушетки. – Ой, это тяжко... Скажите, доктор, отверстие правда можно переделать в естественное состояние?

– Правда. Но не сегодня.

А Палачу надо бы сегодня. Потому что... Но причины умалчиваются. У Палача вообще вся жизнь изменилась и теперь идет иначе.

– Потому что война с Ходжером дело решенное? – подсказал Илан, оторвавшись от писанины.

– Нам нужно торопиться домой, – уклонился от прямого ответа Палач, и Зарен накинул ему на плечи плащ.

– На "Громе" нет капитана, – сказал Илан. – Как без него?

– Я могу отдать приказ выйти без капитана. Но, поймите меня правильно, тогда с ним должен будет кто-то остаться из наших, кто понимает глубину ответственности. Например, посланник Ариран. Но посланник Мараар не хочет, чтобы тот оставался. Мое слово против этих недокрылатых весит меньше...

Легкий стук в дверь.

– Войдите! – разрешил Илан, он закончил список и собирался проводить неурочных гостей.

На пороге возник государь Аджаннар, посвежевший, выспавшийся, по-канцелярски гладко причесанный и в своем любимом писарском кафтанчике. Легкий кивок пациентам, уверенный шаг вперед. Лицо Палача неуловимо изменилось. Из расслабленно-страдающего стало охотничье-настороженным. Выпрямился и застыл он так, что даже Зарен непонимающе завертел головой и отступил в сторону. Палач взглядом приклеился к государю. Кого в нем узнал? Персону под справедливой маской? Государь глядел снисходительно. Илан поднялся из-за стола, не вполне понимая, что происходит, сделал приглашающий жест государю, кивнул, прощаясь, Палачу. Но того пригвоздило к полу. Он смотрел и смотрел, очень невежливо. Да что такое, подумал Илан. А Палач вдруг спросил государя:

– Это ведь ты? Летаешь? По-настоящему летаешь? Или, как наши драные куры, скребешься брюхом по земле?

– Простите, я помешал? – с непроницаемым лицом поинтересовался государь. – Я пришел к доктору.

Палач продолжал смотреть испытующе.

– Я ни разу в жизни не ошибался, – сказал он и постучал себя пальцем по виску: – Я тебя слышу... Слышал...

– Если вы заняты, я подожду, – со смирением тёртой канцелярской крысы сообщил Аджаннар.

Палач сбился, потерял уверенность. Решил, что первую ошибку можно ставить себе в зачет. Больной человек, выпил лекарств, мало ли что померещилось. Доктор Зарен, кажется, решил так же.

– Пойдемте, – он взял Палача под руку, и тот сбросил напряжение, почти повис на своем спутнике. – Не будем доктору мешать.

Государь посторонился. Сейчас он тоже настороженно провожал хофрских гостей взглядом. Те удалились.

– Я шел к тебе работать, – сказал он Илану, когда шаги затихли. – Настроился. Не ожидал, что могут подкараулить.

– Доброе утро, – отвечал Илан, краем глаза посматривая в окно: губернаторская карета там грязь не месила, пешком, что ли, пришел?.. – Я только что с дежурства, не очень понимаю, кто из вас о чем?..

– То есть, я иду тебя учить, а ты с дежурства? Наверняка не ел, не спал. Там же мозги нужны! Как ты будешь справляться?

– Как мы дежурим по двое суток, не выходя из операционной? Куб – это сильно сложно? Пока что мне так не казалось.

– Хорошо. Лишняя самонадеянность может повредить, но я поверю. Тогда просто покажи мне, что умеешь. Чтобы я прикинул, на что могу рассчитывать. Где он?

– Внизу, в отделении. Занят делом.

– Принеси сюда. Я вниз не пойду, у вас там эти... Подкарауливают. Мне нужно будет открыться, они услышат.

– А отсюда не услышат?

– Меня слышно шагов на пять-шесть. Ну... и я их тоже услышать могу. Буду начеку, как-нибудь убережемся.

– Нет, – сказал Илан. – Там сейчас процедуры, я же сказал: куб занят.

– Это вообще-то моя станция.

– Можешь ее у меня отнять, – пожал плечами Илан.

– Это называется открытый шантаж, – сказал государь. – Давай не будем ссориться. Договоримся по-хорошему. В конце концов, я тебе ее полностью доверил.

– Я не ссорюсь, – сказал Илан помягче. – Я хотел бы, чтобы мной не манипулировали. Не мешали мне работать. Не выбирали за меня, чем я должен и чем не должен заниматься. Пока что мне диктует обстановка в отделении, а не приказы держаться столичного курса. Если я считаю нужным дежурить, не есть, не спать, закрываться в операционной, я буду дежурить. Время приема назначу сам.

Государь стоял молча, осмысливая сказанное. Илан ждал понимания, что они с киром Хагиннором слишком круто за доктора взялись, нельзя так вдруг разворачивать оглобли.

– В госпитале болеешь не ты один, – тихо добавил Илан к ранее сказанному. – С кубом, без куба, я обязан быть рядом с больными.

Государю это очень не нравилось. Но делать было нечего. Глупо провоцировать доктора делать назло. Еще Илан надеялся, что Аджаннару тоже хотя бы немножко жалко людей. Что они для него не фигурки королевского войска, не толпа, не народ, не расходный материал для достижения целей.

– Ладно, – с трудом согласился государь. – Пока что тебе действительно нужна практика взаимодействия, как можно больше практики. Работай. Пойдем вниз, я не открываясь посмотрю.

– Нет, – опять сказал Илан. – Практику госпиталь мне обеспечит. Мне самому пока что нужнее правда. Все то, что недосказывает мне кир Хагиннор и о чем умалчиваешь ты. Вы вчера рассказали мне обо мне. Кое-что я и так знал. Расскажите о себе и о кубе. Что это все вообще такое? Откуда этот куб? Откуда ты сам? Откуда все мы? Почему на Хофре существует запрет на техническое развитие, почему нельзя делиться опытом и достижениями? И что вы, все вместе взятые кланы, друг другу должны, но тысячу лет не отдаете?

– Это не медицина, – покачал государь головой. – Зачем тебе?

– Это политика. Ты государь. И я государь. Мне нужно знать. Не бойся, лечить я не перестану. Что бы ты сейчас ни рассказал.

Удержался от того, чтобы предложить: "А давай вернем Палача. Пусть дополняет или исправляет твой рассказ, если он ему покажется неточен". Наверняка у каждого из обсуждаемых вопросов найдется другая сторона, не видная из Столицы или с Ходжера. Уже бывало. Впрочем, столкнуть Небесных Посланников лбами, точно зная, кто они, теперь не проблема. Если дело замутится и ситуация никак не объяснится, Илан в конце концов так и сделает. Политика так политика. В ней тоже нужна практика, как можно больше опыта взаимодействия. Они пускай взаимодействуют, а Илан понаблюдает.

И пошел ставить чайник.