* * *

Илан искренне ненавидел истории, в которых неясно, куда правильнее посылать: под хвост или за доктором. И не очень любил людей, с которыми стыдно, зато не скучно. 

Что ему делать с полученными сведениями? Нести их к Дженишу? Рассказывать Гагалу? Забыть? В конце концов, следователь из Илана никакой. Он и в префектуре звезд с неба не хватал, а сейчас тем более. Тетя Мира не зря считает его человеком, доверие которого легко может быть обмануто. Причем, он знает, что его постоянно обманывают, будут обманывать, он сам обманывает и хорошо понимает, как и почему это получается, но продолжает верить людям. Взять хотя бы Мышь. Она подобралась впритирку. Заставила о себе думать, даже скучать. Теперь придется держать ее на расстоянии вытянутой руки. Илан не обиделся, нет. Он получил урок. 

Вообще – ради чего он старается? Исполняет несуществующую клятву? Боится собственного прошлого и прошлого царской семьи, пытаясь деятельным добром пересилить и перевесить прошлое зло? Но для толпы, загорись она идеей "требовать свое", это ничего не значит. Сметет и растопчет, как бывало в Ардане не раз. Илан сам верит в сказку о потерянном принце? Что это он, и ему суждено изменить мир к лучшему? Хотелось бы, но вряд ли. Доктор Актар, кстати, в эту сказку тоже верит, и не из-за шаманского яда. 

Далее: с госпожой Нарданой что? Госпитальный шаман Арайна предупреждал: лекарства с желтым компонентом назначать не более декады. А потом? Сформируется зависимость, как к пьяному грибу? Будет абстиненция при отмене? Вела тетушка себя, прямо скажем, неблагоразумно и неблагородно, хотя сама и не золотых кровей даже издали. Это у нее от злости, из-за отсутствия воспитания или шаманский яд довел до греха? Быстровато ее сложило после норника, обычно пациента нужно подержать, пока он  успокоится. Похоже на фон от другого препарата. Как давно и как часто она его принимала, что бросилась в драку? Безумная тяга к роскоши тоже его влияние, или мать-паучиха сама по себе ворона в павлиньих перьях? Непонятно. Госпожа Ива про этот яд плохого мнения, она даже против того, чтоб мимо папеньки его несли в закрытом пузырьке. Да понимает ли ее свекровь вообще, что творит? И знает ли о ее выходках аптечный паук? Если не понимает, то какой с нее спрос. Впрочем, нанимать убийц в любом состоянии непозволительно...

Но как к нехватке денег на роскошь прицепить пустые аптечные бланки и, самое главное, Эшту, которого не убили? Издевались над ним сложно – напоили пьяным грибом, оставили без руки и без профессии, бросили умирать в холоде на задворках, но все-таки с шансом остаться в живых. Невеликим, но шансом. Ведь это не высвобождение семейных капиталов. Это – наоборот, нагрузка на семью. Доктор Ифар не бросил бы сына в любом случае. Грызутся они в семействе по-собачьи, но все равно друг друга любят и жалеют. Зря Гагал жалуется. Любой злейший враг из родных по крови, помчится его выручать, теряя башмаки или подкрадухи, едва что-то всерьез случится. А здесь что получилось? Стратегия и тактика поведения доктора Ифара отныне полностью пересмотрены. Победить госпиталь он не смог, но нашел выход сразу из нескольких сложных ситуаций: решил влиться в него вместе со своей медицинской школой, заодно приставить Эшту к преподавательской работе. Ибо что тому еще остается? Кроме медицины он ничего в жизни не умеет. А слухи про благотворителей, которые помогают госпиталю со всех сторон, по городу ходят привлекательные. И частично они правда. 

Хочется перемен. Хочется выйти из этого клубка, пусть радикальным способом. Пусть даже калечащим. Когда напряжение нарастает, а сдвиг не происходит ни в улучшение, ни в кризис, нетерпение толкает надавить на больное место, создать ситуацию, когда души врачуются и сердца исцеляются принудительно. А чувство равновесия, то самое шестое чувство, заключенное в вестибулярном аппарате, говорит: не смей, не трогай, упадешь, напугаешь, сделаешь хуже. Как при насильно причиняемом зле, так и при насильственном несении добра, врачуемые и исцеляемые сопротивляются, плачут и кричат. Им-то одинаково больно. 

Лошади устали, еле везут. Из-за поворотов в кривых улицах они не чувствуют, что дорога к дому. Город притих и лежит по сторонам кареты вылизанный, принаряженный, спокойный, в фонариках. Государь приехал, радость, пересмотр закисших дел, перебор затхлых закромов, повод умыться и избавиться от хлама прежних настроений "то ли мы в составе империи, то ли ждем пиратских адмиралов". Там, где по арданской безалаберности медлили и не справлялись сами, столичные чинуши одним щелчком наведут порядок. И все станет небывало хорошо и невероятно устойчиво. А, может быть, все правда хорошо и станет еще лучше? Просто доктор нализался больничной безнадеги, словно шаманского зелья, и видит все в черном цвете. 

В Адмиралтейство Илан попал к обеду. Весь город давно отобедал, но государю вчера сбили понимание дня и ночи, а еще дали с собой таких лекарств, с которыми между летом и зимой запутаться можно. Обед был церемониальным, в присутствии городских значительных лиц. Илан, как всегда, оказался совершенно не готов, неподходяще одет (спасибо, что без следов крови и рвоты на рукавах). Он хорошо бы смотрелся, если б государь тоже вышел в писарском кафтане, но тот хрустел плотным северным шелком и царапал о скатерть золотым шитьем. Илан, посаженный рядом, чувствовал себя странно. По благодушию кира Хагиннора, впрочем, догадывался, что отец и сын о чем-то договорились. Эти двое тоже семья с непростыми отношениями, обычно живут не под одной крышей – государь в Столице, кир Хагиннор здесь, в далекой Арденне, а почему, поди знай. Но сегодня папенька пережал весы на свою сторону, это заметно. Государь смирился. Хотелось бы верить, что это произошло под доводами Илана, высказанными вчера. И кто-нибудь здесь принял хотя бы промежуточное решение. Хоть какое-нибудь: чего конкретно они от доктора хотят. 

– Зря без придворной одежды, – сказал кир Хагиннор, когда после обеда они втроем прошли в кабинет, отослав секретарей и охрану. – Начнут говорить, что в Адмиралтейство ездит не хозяин берега, а врач. Слух поползет. 

– Слух и так ползет, – заметил государь. 

– Меня не предупредили, в каком качестве хотят здесь видеть, – ответил Илан. 

– Это не претензия, это я так... Ворчу. Ты здесь и нужен как врач. Как твой безнадежный случай, который ты тащишь со станцией?

– Жив, – сказал Илан. – Но обсуждать еще рано. 

Кир Хагиннор удовлетворенно кивнул и повернулся к сыну: 

– Расскажи ему. 

– Расскажи сам. Ты знаешь об этом больше. 

– Как прикажете, государь.

Что ж. Илан хотел калечащего хирургического вмешательства в собственную жизнь? Он его получил. Речь пошла вовсе не о медицине. 

– Ты хорошо помнишь историю царской семьи? – спросил его кир Хагиннор.

Я хорошо помню анатомию и средне-паршиво уголовное уложение, хотел бы ответить Илан. Историю своей семьи я не знаю и не помню вообще. Так, на уровне сказок про Арданское царство, известных всему городу. Вместо ответа он просто покачал головой.

– Вашему роду столько же лет, сколько Ходжерскому Дому. И сколько Хофрским кланам. Вы разлетелись из того же гнезда.

– А, – сказал Илан. – С чудаками с магнитной горы мы, значит, тоже родственники. Может быть, у нас в Арденне был и свой Небесный Посланник?

– Был, – сказал государь. – Но очень давно. Вы потеряли его раньше, чем ходжерские владыки. Вижу, ты не удивлен...

Илан пожал плечами. Незаметно подвигаясь, он отошел к окну и большую часть рассказа смотрел на темнеющий морской горизонт и огни порта. Вот зажегся маяк, вот расцвели фонарями мелкие лодочки, снующие возле пристаней, вот обозначили себя военные корабли на рейде, и светляки взбежали по невероятным мачтам "Грома",  протравленным морской солью и скрипучим. Государь тоже ушел в тень. Сел в кресло, откинулся на спинку и замер. 

Рассказ кира Хагиннора был длинным, вопросов Илан почти не задавал. В сухом остатке, впрочем, осело немногое. 

Посланник бросил бестолковых арданских владык, великие знания ушли в береговой песок и пропали без следа, осколок могучей цивилизации – Лунный Камень, принадлежавший Арданскому царскому дому, – исчез где-то в Мертвой пустыне (если доктор хочет, может его поискать). Единственное, что не потеряли за много веков царские родственники – чистоту крови. Почему им нельзя было смешиваться с местным населением, за много веков забылось, но правило держаться в семейных делах только своих до последнего времени работает в среде аристократии. Почему они не вырождаются? Они приспособлены жить малыми общинами, крошечными поселениями, мелкими островками жизни и разума в бесконечной вселенной. Они именно так и именно для этого созданы. И от рождения владеют даром управлять мудреной техникой вроде белого куба. Просто так, умом. Способны чувствовать чудеса и заставлять их подчиняться. То, что на Хофре называется талант, на самом деле наследственность, искусственно сделанное и вложенное в голову качество. Оно может быть и у полукровок, но при дальнейшем смешении у следующих поколений родительские способности слабеют и рассеиваются. Временами вспыхивают огоньками у дальних потомков, но это дело случайное и почти непредсказуемое.

На Хофре, например, таланты берегут, но по крови население не так чисто, как хотелось бы. Впрочем, их много, выбрать есть из кого. На Ходжере наследственность растеряли. Смешались. Иногда встречаются способные, но... Мало и тянут так себе. Даже если дать им в руки Лунный Камень, подчинить его мало кто сумеет. 

Зато есть Ардан и его династия. Впрочем, и тут  не густо. Из тех, кто действительно чистой золотой крови, в Ардане только Илан и его мать. Их наследственность абсолютна. До них далеко даже Небесным Посланникам Хофры. Но госпоже Гедоре совестно давать куб в руки. Она считает, что стремление фанатично сохранять чистой золотую кровь искалечило ей жизнь. Тут Илан был согласен: пожалуй, что так. Госпожу Гедору правда жалко. У него самого не получается внутренне принять, что так было можно, и, что самое скверное, так было нужно – родиться от собственного деда и тринадцатилетней матери. Ради золотой крови. Чтобы продолжился род. Чтобы не потерялись чудеса и сбылись легенды. А, если взглянуть отстраненно, во всем этом есть жестокая ирония: там, где знали, для чего хранить способности, растеряли их; там, где не знали, возвели золотую кровь в культ и удержали много веков никому не нужные таланты. 

В конце концов Илан остановил исторический экскурс, спросил напрямую:

– Почему отказался оперировать аневризму хирург с Ходжера? Побоялся совершить ошибку или тянул работу с кубом так себе?

– Это трудно, – вступил в разговор до сих пор молчавший государь. – Очень большое напряжение. Можно убить не пациента, а себя. Он не мог вовремя выйти из внутреннего пространства, не чувствовал, когда пора. Не получалось скоординировать "пора" с "доделал". Может, это и называется "так себе", не знаю. Я работаю совершенно иначе, по другим принципам. Мне ваши методы непонятны и научить вас работать по-вашему я не умею, а по-своему не могу. Не он отказался. Это я отказался. Не хочу менять свою жизнь на чужую. Я и с тобой не хочу. Но кир Хагиннор говорит, твои способности должны быть намного лучше. Попробуешь? Ты будешь учиться самостоятельно, я буду следить. При малейшей опасности мы остановимся. Что скажешь?

Жить-то тебе хочется, Небесный Посланник Ходжера, работающий по другим принципам, думал Илан. Попробую, куда же деваться. А сам вспоминал, как пропал в том самом "внутреннем пространстве" при  просмотре записей из операционного блока, и, если б не госпожа Мирир и не выбивший дверь Джениш, кто знает, Илан проснулся бы? Вышел бы оттуда сам? Если б не проснулся, что бы с ним стало?.. Сказал:

– Попробовать я не отказываюсь. Я уже был внутри. Войти мне нетрудно. Как насчет выйти – не знаю.