* * *

Первое же, обо что Илан стукнулся в попытке глубже обследовать куб, – препараты. Не новость. Мало, не полно, не годится, не хватает. Хотя ботаник пока живет. Ему то лучше, то хуже. Сейчас успокоился и спит, зато с вечера поползла вверх температура. Набор, доставленный от цеха аптекарей не покрывает потребности. Писавший запрос терапевт и фармаколог под рукой нужнее некуда, но не колокольчик же ему на шею вешать. Вот только что был здесь, слонялся по хирургическому, и уже его нет. Испарился. По университетской должности доктор Актар не привык сидеть на месте. Лечил он кабинетно, преподавал, писал работы, это не то же самое, что посменно дежурить у койки. И приковать пока никак, он сам едва отдышался после операции.

Зато на смену Рыжему после ужина прибежал Обморок. В заботе о лежачем у него уже появилась кое-какая санитарская сноровка. Он больше не смущался, не терялся, четко отрабатывал последовательности, а, если задерживал руку, то по совсем другим причинам: о чем-то всерьез задумывался. Мялся, мялся в сомнениях и, наконец, обратился со странным вопросом: "Доктор, когда человек бредит, он правду говорит или ему вся эта дрянь мерещится? Военную тайну в бреду выдать можно?"

Да как сказать тебе, Обморок. По-разному бывает. Военную тайну в понятной форме вряд ли кто-то вывалит на-гора, но для въедливого исследователя материальчик подкинуть можно. Тут ведь у кого чего болит, тот о том и говорит. Если внутри души болит военная тайна, пары ключевых слов в понимающие уши достаточно. Что теперь делать с вашим ботаником? Уши заткнуть и его бред не слушать? Наговорил той ночью лишнего? Если легче не верить – не верь и забудь. Бред доказательством в суде не является.

С линии лечения государя Обморок с ботаником Илана все же сбили. У государя-то еще не все потеряно, а здесь того гляди сорвется. Илан сделал над собой усилие, оставил раненого на попечение куба, а куб на попечение Обморока, сам отправился в аптеку – занять Цереца на ночь, чтобы прочесть, наконец, о южной фармакологической школе и понять, чем, во-первых, доктор Арайна и его кошачьи прописи так нравятся кубу, а, во-вторых, что за косые взгляды бросают на его препараты и их составляющие господа аптекари. Церец в любом случае книга полезная. И нужно бы как-то заставить себя не ждать, когда государь проснется. И перестать угадывать, придет ли. Кареты со двора разъехались, охрана освободила дворцовые входы и выходы. Может, он и уехал уже?.. Навязываться, бегать проверять, как дела, не стоит, люди взрослые. Понадобится доктор – позовут или придут.

Илан сделал, что мог, и решил отдохнуть за чтением. Но дело снова пошло боком. Мышь сказала бы: словно половину города с виселицы обрезало.

Едва Илан зажег в малой сестринской лампу, раскрыл тяжеленную кирпичину фармакологии и успел взять взглядом жирно выделенную мудрую строчку эпиграфа: "Врач, помни: на свете не существует ни одного препарата, которым нельзя было бы злоупотребить!"– как коридорный шум, мерно плывущий со стороны столовой, приобрел патологическую окраску. Илан со своим благим намерением углубиться в знания даже на лавку присесть не успел. Просто, наклонившись над столом, открыл книгу на первой странице и замер, не читая. С десяток ударов сердца подумал, прислушался. Была грешная мысль накинуть изнутри щеколду и не обращать внимания, но скандал, как дым, уже клубился у соседней двери – возле палаты доктора Ифара. Лез в щели под притолкой и у порога, вызывал чувство тревоги и общей неустроенности всей докторской жизни насквозь, поперек и вдоль. Скандалили не госпитальные. Вернее, не госпитальные, но с участием Гагала. Опять его родственникам попал под хвост репей.

– Как вы можете это объяснить?! Как ваш госпиталь может такое объяснить! Как такое вообще можно объяснить!!! – надрывались в коридоре на несколько истерических голосов, самый громкий – женский. – Некомпетентность! Дикость! Суеверие! Ересь! Колдовство! Набор бубнов и маску заклинателя духов в аптекарском цехе еще закажите!..

– Я не беру на себя смелость лечить отца и выписывать ему препараты вне госпитального устава и протокола! – пытался перекричать скандалистов Гагал. – Ничего про это не знаю! У него другой врач, он передо мной не отчитывается, вопросы, чем лечат, нужно задавать не мне!

– Нет, ты объясни нам, братец, вы объясните, уважаемый коллега, что за безумие творится! Вашему госпиталю мало дурной славы, которая идет о нем по городу? Мало того, что командует здесь ведьма в мужском платье...

Илана снова дернуло бежать и встрять, но он себя осадил.

– Ива, закрой рот! – выкрикнул Гагал. – Вам лучше немедленно уйти! Хотя бы отложить разговор до утра. Я спрошу у начальства, что это значит, и все выясню. Если ты будешь кричать, кто-нибудь услышит, мне попадет, и папеньке перепадет, и дело дойдет куда-нибудь выше, тогда и вам, и нам, и всем не поздоровится! Это все не вашего ума дело, и даже не моего!

– Вот и пусть вам всем попадет! И папеньке вместе с вами! Нашли себе гнездо! Лечитесь, как дикари, у шаманов, от родной семьи прячетесь и бегаете!..

Спасибо тебе, "брат по оружию", слил и "другого врача", и "начальство" под копыта этим кисломордым. Чем они возмущены на этот раз? Какое колдовство нашли у Илана в списке, каких шаманских заклинаний Актар написал в запросе для аптечного склада?.. Вот же люди, ходят в госпиталь орать, как на работу.

Он хлопнул толстым переплетом, встряхнулся по-чепушиному и вышел прямо на вздорное семейство. С недобрым лицом, наверное, вышел. Чтобы делать доброе, слишком удивился. Главного аптекаря Игира за порогом, впрочем, не оказалось, всего лишь дочь доктора Ифара и два невнятных, незапоминаемых на лицо коллеги то ли аптекарей, то ли городских докторов, с первого взгляда в тенях от лампы не поймешь. Очередные ученики доктора Ифара, которые обернулись против своего же учителя, хотят сграбастать его и тащить в свою сторону силой. Хороводила ими госпожа Ива. Что показалось странным наметанному на отзывчивость у родственников глазу Илана – он не увидел поблизости ее мужа, хозяина аптечных поставок и складов. Тот, вопреки семье, занят сборкой необычного заказа, или тоже говорит: "Не моя война"?.. А в палате доктора Ифара то ли пусто, то ли забаррикадировано изнутри. Темно и ни шороха. Война как раз его, но он спрятался.

– Что случилось? – спокойно, насколько был способен, произнес Илан. – Я готов выслушать ваши претензии. Объясните, пожалуйста, но не так громко.

Гагал тут же отступил к стене в тень.

– Я уполномочен нашей гильдией узнать... – выступил один из бесцветных коллег, выворачивая на свет и протирая рукавом гильдейскую аптекарскую бляху.

Госпожа Ива резко отстранила его, чуть напрямую не заткнув ладонью рот, и шагнула на Илана; ее свита сразу почтительно заглохла. Илан даже чуть улыбнулся смелости движения. Вот бы кому руководить аптекарским цехом, она бы разнесла упрямых докторишек в пух и перья, задора бы хватило.

– Вы лечите моего отца? – громко, словно глухого, вопросила она. На лице было написано, что она узнает в докторе и недогосударя, и господина над Арденной, и начальство в госпитале, но не боится, и за свою правду настроена биться до конца. – Именно вы? Вы были утром у Игира и делали этот ужасный заказ?

Илан слегка поклонился.

– Что вам угодно? – тихо поинтересовался он. – Пожалуйста, потише. Здесь рядом тяжелые больные.

Она наклонила голову, сощурилась, глаза гневно блеснули. Госпожа Ива понизила голос почти до шипения:

– Вы заказали моему брату, господину Игиру, змеиный яд. Желтый змеиный яд, который лижут брахидские шаманы, чтобы вызвать на духовный бой демонов и мертвецов. Вы серьезно? Вы действительно врач? Что вы собираетесь делать с моим отцом при помощи этого яда? Будьте любезны, позовите доктора Ифара, я хочу увидеть, что он жив, в своем уме, и с ним все в порядке!

Ага, подумал Илан. Так вот что за едкий компонент идет для создания антидота к пьяному грибу.

– Доктор Ифар пошел навестить Эшту, – подсказал Гагал со стороны.

– Доктор Ифар не нуждается в лечении желтым змеиным ядом, – объяснил Илан. – Желтый змеиный яд входит в состав комплексных обезболивающих и успокаивающих препаратов для отделения умалишенных. Господину Игиру я сделал заказ для госпиталя в целом, а не лично для вашего отца.

– Позвольте, мы тоже ученики доктора Ифара, мы двадцать лет работаем в Арденне, но впервые... – снова высунулся вперед аптекарь с бляхой.

Илан вскинул руку, перебивая возражение.

– Господа, среди вас есть гильдейский врач с лицензией? Нет? Лечебную тактику и корректность назначений я могу обсуждать с самим доктором Ифаром. Пока вы не изменили ваш устав, даже по вашим собственным правилам аптека не вправе мне советовать.

– Должна же быть на ваше своеволие какая-то управа! Я пожалуюсь в городской совет, я подам жалобу генерал-губернатору, я пойду напрямую государю, пока он в Арденне! – не успокаивалась госпожа Ива. – Я выросла на отцовской работе! Смешно думать, будто бы я ничего не понимаю! Вы заказали Игиру змеиный яд и сказали, что это для отца!

– Господин Игир что-то перепутал, – все так же негромко произнес Илан. – Лучше спросите его про коробочку конфет, которую я у него купил, а он у меня забрал. Пусть расскажет, что за лекарственное средство в них добавлено. Можете спросить о нем и дома у мужа. Как оптовый поставщик сырья, наверняка он знает, где, у кого и кем еще это средство приобретается. Я уверен, его покупает санитарная служба карантина, и демоны, которых она вызывает на бой, серые, мелкие и с хвостом. Не вашей семье пугаться ядов, госпожа Ива.

– Что такое вы говорите? Не переписывайте на других свою ответственность! Это мой отец, я переживаю, я боюсь за него!

– Да? – буркнул Гагал. – А декаду назад вы все его дружно хоронили...

– Я не говорю ничего такого, чего не знают в городских аптеках и в карантине. Где ваш муж, госпожа Ива? Почему он не пришел, не возмутился вместе с вами? Давайте угадаю: он вместе с господином Игиром спокойно собирает мой заказ.

Вот тут Илан чего-то не рассчитал. Отсутствие поддержки со стороны мужа оказалось для сестры Гагала больным местом. Про яды, коробочку, карантин она, кажется, ничего не поняла, зато последними словами ее остановило, словно Илан плеснул ей холодной воды в лицо. Она замерла с приоткрытым ртом, а глаза из злых вдруг стали стеклянными и обиженными. Постепенно продвигавшийся ближе и ближе Гагал уже был рядом, обнял госпожу Иву за плечи и, со словами: "Тихо, тихо, сестренка! Пойдем, я налью тебе попить," – оглянулся на Илана так, словно тот глубоко оскорбил всю их семью, включая его самого, а не случайным словом задел одну развоевавшуюся женщину, которая не смогла найти поддержки у родных.

Илан готов был развести руками. Он планировал отбить и изгнать со своей территории нападение, а не обижать слабых.

– Выход там, – указал он двум оставшимся не при делах аптекарям в сторону столовой, повернулся и ушел.

Вечер был безнадежно испорчен. Сам Илан не так, чтобы устал за приемный день. Но общее чувство редкой бестолковости и запутанности событий уже не просто обволакивало жизнь мутной пеленой, а давало стойкий кристаллический осадок. Если он надеялся, что несколькими волевыми поворотами разгребет этот муравейник дел и связей, упростит его, самое время признать: не удалось. Тенденция "попонятнее, но понеприятнее" не только сохранилась, но и развивается. Это давит. Давит так, что ни за что вообще браться не хочется.

Илан забрал Цереца, запер сестринскую и побрел на второй этаж в кабинет. Думал, там спокойнее. Ошибся. Забыл, что наверху с бумагами работает инспектор Аранзар. А теперь к нему добавились инспектор Джениш и протрезвевший до скромного и услужливого состояния секретарь Намура.

– Ну что, – сказал Джениш Илану, едва тот появился на пороге, – прикажешь нам выметаться с твоей территории?

– Я не настаиваю, – отвечал Илан. – Знаю же, что идти вам некуда.

– Спасибо, – сухо откликнулся Аранзар, строчивший что-то за столом.

– Может, тебе от нас надо чего? – спросил Джениш.

– Что ты хочешь предложить?

– Вина ты не пьешь. Есть будешь?

– Что-нибудь сладкое я бы съел.

– Сладкое? – слегка растерялся Джениш. – А мы тебе колбасы принесли...

– Давайте колбасу, – вздохнул Илан и брякнул Цереца на стол рядом с поспешно сдвинутыми Аранзаром бумагами. Полезного чтения сегодня не будет. – Кто убил доктора Ирэ у нас в леднике? Поймали?

– Эк ты сразу, – отвечал Джениш. – Тпру! Будто не знаешь, как наша работа делается.

– Потому и спрашиваю, что знаю. Если сразу не поймали, теперь затянется надолго. А ждать надоело. Ты вселяешь надежду, Джениш: скажи, вдруг случилось чудо.

– Не случилось, – все тем же сухим голосом по самое не могу занятого чиновника отозвался Аранзар, не отрываясь от скорописи. – Ешь лучше колбасу. Пока Джениш нечаянно всю не стоптал. У меня, например, нет на него никаких надежд.

– Да, – сказал Джениш. – Ешь колбасу.

– Как же спросить меня, не придумал ли я еще что-нибудь? – удивился Илан.

– Запрещено, – отрезал Аранзар.

– У нас теперь все запрещено, – поддакнул Джениш. – Театр запрещен, стихи запрещены, с тобой разговоры запрещены. Ешь колбасу, займи свой рот.

– Как ты меня достал с этим театром, – сказал Аранзар. – Как ты вообще меня достал, как мне с тобой непросто, поэт, по шее мамой огрет, сожрал чужой обед, в театре в перья одет...

– Не ной, – сказал Джениш. – Будто мне с тобой, маменькиным аристократом, легко!

– Чего в твоей-то жизни непростого? – Аранзар отстранился от бумажек. – Как свободная четверть сотой – ты сбегаешь в театр, и хвост знает, когда тебя ждать и где искать. Ты нужен, тебя нет! Без тебя обошлись, ты явился, но не можешь помолчать! – Аранзар развернулся к Илану: – Мало было мне на голову поэтического дарования, теперь еще есть актерское! Он же еще и на сцену влез!

– Ты, вроде, образованный человек, читал классическую литературу, знаешь Юншана наизусть, а туда же, – возмутился Джениш. – Не понимаешь меня! Ничего не понимаешь!

– Не понимаю, – согласился Аранзар. – Стихи – они мысль, они в голове. Почему они должны мешать рукам и ногам работать, почему о них все время нужно спотыкаться, как о бревно поперек дороги, зачем теряться в них и пропадать, будто они дремучий лес, я не понимаю!

– А... – Джениш безнадежно махнул рукой и повернулся к Илану, осторожно пробовавшему кусками наломанную колбасу из свертка пальмовых листьев. – Вот, например, ты. Вот ты хотел бы быть поэтом и отвечать пред белым светом за все его ошибки, вздохи, мечты, тревоги, смерть эпохи, за страсти, блуд, печаль, страданья, несбывшиеся ожиданья, жить в поэтическом бреду? Я – нет. Да ну его в...

Тут старший инспектор Аранзар взвыл, схватил бумаги, чернильницу и бросился прочь из кабинета. А секретарь, сидевший в уголке по-козьи выпялив глаза, – за ним.

– Знаешь, Джениш, – сказал Илан, провожая их взглядом (колбаса в подношении оказалась на удивление съедобной), – спасти тебя может лишь одно. Если государя пригласить на ваш спектакль, он посмотрит, и ему понравится. В противном случае ты будешь проклят, и тобой, как царем Апатаем, станут пугать новичков, поступивших в префектуру на твое место. А пока, как я понимаю, никакого расследования по моей просьбе не было и нет?..

– Почему же не было, – пересел на место Аранзара Джениш и тоже потянулся к остаткам колбасы. – Было. Только тебе не понравится, что получилось. Ты не спрашивай у нас, что да как. Тут такие сферы затронуты, про которые мне рассказывать не положено. Я даже и не знаю целиком всего. И уже узнать не стремлюсь.

– То есть, демоны высших сфер снова взялись за работу, как тогда в префектуре? Рубят людям руки, режут их по горлу, кормят до смерти деньгами, втыкают ножички, и прочее в том же духе?

– Нет, конечно. Демоны нынче измельчали, летают не выше помоечных ворон. Но иногда преследуют сложные цели. Которые так вдруг не объяснишь и не поймешь.

– В городе всерьез давят крыс, – понимающе кивнул Илан.

– Кто тебе сказал?

– Не помню. Кто-то из ваших, может быть, Намур.

– Ну... если Намур... Короче, сам понимаешь, после того, как пропал Римерид, на берегу освободилось много места. Край здесь благодатный, на хорошей почве пусто не бывает, земля зарастает сорняками. Не высшие сферы, доктор. Но погани много и она цепкая. Задолбались мы полоть. Настолько, что, когда они сами друг друга пропалывают, мы уже не против.

Да, подумал Илан, даже знаю одного ботаника, который из-за этих растений пострадал. Может, и не одного. А ведь и на место задавленных крыс прибегут другие. Тут не не с сорняками бороться, эти огороды застраивать надо.

– И искать не будете? – уточнил он. – Зачем тогда устроили шум с ломанием дверей?

– Ты сам сказал: сразу не поймали, значит, дело затянется. А там, молитвами Морской Хозяйки, и этого виноватого пришьет кто-нибудь.

– Или убийство Ирэ повесят на госпиталь: столкнулись, мол, из-за богатых пациентов. Скальпель наш? Наш. Убили за нашим порогом? За нашим. То, что госпиталь бесплатный, и надо бы убивать кого-то из нас за то, что сбросили цены по городу, не аргумент, и не волнует. В адмиралтействе, по крайней мере, пошли таким путем – простых бездоказательных объяснений. Покойник наглотался денег, значит, просто очень хотел есть. Так?..

Джениш молчал.

– Что-то я не помню, Джениш, чтоб в нашем... в вашем ведомстве когда-то работали настолько спустя рукава. Даже в худшие времена безвластия, когда вам жалование платили через раз или вовсе не платили.

– А что толку о шушеру руки марать. Их много, нас мало. Пусть с ними воюют городская стража и уличные судьи. В городе государь. Нам вменено в обязанность обеспечивать его безопасность. Это в первую очередь, это самое главное. А остальное хоть под хвост пускай уйдет. По крайней мере, пока.

– Ты прав, мне не понравилась ваша работа, – сказал Илан. – Но я в вашем ведомстве больше не служу, не мне выбирать для вас приоритеты. Не мне требовать, чтоб вы летали выше потолка. Действуйте, как считаете правильным.

– Думаешь я доволен? Меня тоже бьют по рукам: то делай, этого не делай, личной свободы вообще никакой, даже во внеслужебное время... – Джениш поднялся, остатки колбасы подвинул к Илану. – Пойду, – сказал он, – утешу этого нытика. Ему, видишь ли, тоже трудно и всё не нравится. Всем всё не нравится, балованные все, их сызмалу мамка не порола. А дверь я тебе выбил не со зла и не по политическим причинам. Где-то посеял свой набор отмычек. Если в госпитале, и ты найдешь или увидишь, кто взял, дай знать, пожалуйста. Чтоб я больше ничего не сломал и не вышиб. Ты уж извини, и на будущее, заранее – тоже извини. Мне приказали войти – я исполнил. Мне над приказами думать запрещено.

– Все отлично, Джениш. Меня не пришили, я жив, следовательно, я не виноват. Все в этом убедились.

– Да, – сказал Джениш на прощание. – Я тоже верю в чудеса. В тебя, например. Что ты все понимаешь правильно. Удачи тебе.

– Постой, – окликнул Илан. – Типографию вы на Тумбе не нашли, а голубятня там была?

Младший инспектор приостановился на пороге.

– Была, – сказал он, помолчав, и сразу добавил, не выслушав следующий вопрос: – И голуби не арданские.

И ушел.

Поем колбасы, думал Илан, займу свой рот. Почитаю Цереца, займу свой ум. Ответственность за расследование – не моя. Этот мертвый узел не развязать и не упростить. Может, как делают с неразрешимыми задачами в префектуре, про него забыть? И пусть те, кто в нем запутан, задохнутся сами, раз не умеют выпутаться. Но их же жалко. Они же впутались насмерть, сдохнут.

Или так: все, что не удается упростить, нужно запретить. И пусть оно идет под хвост. В Арденне государь, это главное... Сам государь, кстати, так и не нашелся? Идти проверять, спит ли до сих пор, неудобно, потому что, если спит, то и пусть спит...

Грохот на железной лестнице и голоса. Не Джениш. Не столичные гости – те, как раз, скромные, шумят разве что по пьяни. Илан, дожевывая колбасу и вытирая руки ржавой от сотни стирок салфеткой, приоткрыл дверь в коридор: опять к нему?