* * *

Нет, кое-какой выбор у Илана, конечно был. Выбор есть всегда. Можно, например, обвязать голову мокрым полотенцем, лечь на смотровую кушетку в кабинете, а на дверь повесить бумажку «сегодня более не беспокоить». Можно делать вид, что ничего странного, ужасного и даже просто необычного не происходит. Ведь в действительности все хорошо. Мальчик из морга худо-бедно справляется с простеньким городским мордобоем и поножовщиной, в штаны не наложил, в истерику не сорвался, в морг не сбежал, не спрятался. И белый куб кое-как оправдывает надежды Обморока. Даже каталку, приготовленную под покойника, куда-то отогнали.

И за Арденну можно порадоваться. Илан помнил, как еще совсем недавно казнь была народным праздником — с флагами, с танцами, с музыкой. Он был счастлив, что на Судной сегодня под оркестр и флаги чествуют за заслуги и вручают награды, а не казнят. Правда, неизвестно, что будет завтра, но это уже другая история, которую он, скорее всего, не застанет.

Из хорошего – к Илану больше не пристают с госпитальной крышей, вшами в детском и рваным бельем. Не он остается хозяйничать в госпитале и в Арданском царстве, ни к чему его терзать. Из плохого – сам себя не терзать посторонними мыслями он не может.

Взять ту же вдову. Неизвестно, к какому выводу придет Гагал и кого сочтет виноватым, но сам Илан уже хвост до чего додумался: госпожа Мирир тоже вдова подходящих лет, Илан даже видел ее недавно в лиловой одежде. А что, в свете местной свистопляски, включить и ее в список подозреваемых не такое уж дерзкое предположение... Илана вполне можно понять. С его нервной работой просто необходим способ возвращать и сохранять себе душевное равновесие. Что-то совершенно постороннее, подальше от скальпелей, крови и бинтов. Уход в недогосударя Шаджаракту помочь не мог, а вот бегство в «того парня из префектуры» — отличное отвлекающее и даже местами успокаивающее занятие. Главное, чтобы не засосало целиком...

Где Мышь, Илан не интересовался. Должна быть в дезинфекции, и пёс с ней. Невозможно постоянно держать себя в напряжении из-за кого-то и отвечать за других ни такому собранному и ответственному человеку, как доктор, ни такому подозрительному и бдительному, как парень из префектуры.

Прибыла первая доставка из аптеки господина Игира — две корзины, к ним счет на оплату со скидкой в пять процентов (это они за папеньку скинули, что ли?) и с обещанием экзотику доставить позже; все нашлось, но будет не сразу. Сорок два лара Илан выдал из госпитальной кассы и некоторое время сидел возле куба, заправляя его лекарствами и посматривая на Ботаника — опасно было бы расслабиться, приняв за улучшение затишье перед штормом.

Можно ли сказать про куб, что тот приободрился, насосавшись аптечных подарков, Илан не знал, но журчание и ворчание внутри зазвучали веселее. По сравнению с ночью, состояние Ботаника лучше, он контактен, поворачивает голову, вглядывается, и, пусть не сразу, но отвечает на вопросы. Почка у него работает. Однако ему все равно тяжело, дыхание осторожное, а дышать нужно глубоко и животом. Важно обойтись без пневмонии. И желательно — без ревизии брюшной полости. Тогда еще пару дней, и станет легче.

Илан немного поучил Ботаника правильно дышать. Только стало получаться, как Ботаник заметил Рыжего сбоку от изголовья, узнал и, видимо, решил, что бредит. Тем более, что вид у Рыжего был чрезмерно строгий: посланника Мараара с трудом уговорили на эту авантюру, он все равно считал происходящее неправильным, будь на то его воля, ничего подобного не допустил бы, и ему жаль, что теперь от принятых под давлением момента решений не отмахнуться. Все это написано было у Рыжего на лице. А, кроме того, было написано, что Миссию-то он на себя взял, но на самом деле ему сейчас хочется есть, пить, спать и в уборную, и хорошо бы кто-нибудь проводил, потому что штатный поводырь ушел и храпит в палате через коридор.

Так, потихоньку, за рутиной, подошло время обеда. Ничего особенно плохого, кроме своего шаткого внутреннего состояния, в общем течении жизни Илан пока не видел. На «хорошо» обязательно должен был явиться противовес «плохо», но Илан молился, чтоб не сейчас.

Небо, однако, его не услышало.

Топот в ногу и резкие команды с площади перед дворцом – внешний шум отлично слышно, в хирургическом на этот парадный плац выходит окнами часть палат. Уже бежит господин интендант с распоряжением не лезть на подоконники. Распоряжение мгновенно нарушается: подана отличная идея – раскрыть все окна настежь, высунуться, кто из калечных как сумеет, и пялиться на площадь. По второму этажу тоже грохот — там то ли спешат закрывать ставни, то ли легочное вырвалось из отделения в коридоры и тоже хочет любоваться императорским кортежем.

На площади всадники, кареты, лошади с плюмажами, городская стража и конная гвардия для сопровождения... Неужели Дворец-На-Холме дождался официального визита императора? Отлично, вовремя. Наджед спит после дежурства, недогосударь Шаджаракта издох и провонял, в госпитале на лечении хофрские заговорщики и шпионы, полный карман леденцов вам, ваше царское величество. Оркестр, чтоб радовать всех, будем надеяться, сюда не доползет. Хорошо, что доктор Илан и по отделению прошелся, и больных посмотрел, и с кубом закончить успел, и даже еще не уделался делами так, чтобы хромать по-адмиральски. Есть возможность выйти и кого-нибудь из себя изобразить. Тем более, что из приемника и с главного поста уже бегут лично за недогосударем, без его сиятельной особы таргского императора встречать страшновато и неловко.

Только зовут недогосударя Шаджаракту отчего-то не в тронный зал, а в рабочий кабинет на втором этаже. Там уже пробежалась государева охрана, выгнала легочных в дальние коридоры, проверила этаж и его население на благонадежность. Хотели обыскать и самого Илана, да откуда ни возьмись выскочивший Намур велел проявить уважение и к доктору не прикасаться. Так что прием-то будет, но не царский. Обычный, терапевтический: родитель привел ребенка к врачу за ручку и чуть ли не под угрозой ремня заставляет лечиться. Зря Илан думал, что, раз погода чудесная, люди решили не болеть, и можно порадоваться за них и за себя. У кира Хагиннора болен ребенок. Ребенок с точки зрения доктора, понятие относительное. Ему может быть два года, может быть сорок два, для родителей он все равно глупое дитя, и: «Помогите, доктор, поставьте голову этому мальчишке на место, он утром двадцать шагов прошел, чуть не помер, а говорит, что все нормально, он сам разберется. Моих сил с ним спорить нету, может, хоть вы ему втолкуете...»

Илан выслушал родительские жалобы, попросил заботливого папашу подождать... ну, не в коридоре. В кабинете доктора Наджеда, где есть шкаф с подарочными винами и спиртовка для чая. Государь ожидал внимания к себе, показательно прямо стоя в самом центре приемной и демонстрируя, что ничего он не помер. На нем был шитый серебром темно-синий жесткий кафтан с множеством искрящихся драгоценных пуговиц, сапоги с золочеными каблуками и кисточками, за наборный пояс вложены вышитые шелком перчатки. Серебряную маску Справедливого Государя, которую таргский император носит на церемониях, он держал в руках и сначала едва заметно гладил ее лоб ухоженными пальцами, словно хотел безжизненное металлическое лицо пожалеть или утешить. А потом с внезапным скрежетом провел по маске золотым ногтем.

– Извини, если тебя это обидит, – сказал он Илану, когда кир Хагиннор с охраной и прочим сопровождением оставили их наедине, – но я приехал только потому, что проиграл киру Хагиннору один спор. На самом деле я против того, чтобы меня опять смотрели и пытались лечить. Ничего хорошего я от своего будущего не жду, все знаю и понимаю, помочь мне никто не может. Поэтому давай закончим побыстрее. Послушаешь пульс, пропишешь капли, которые я не буду пить, и я поеду.

– Хорошо, – пожал плечами Илан. – Я не настаиваю на доверии, но мне хотелось бы чуть больше честности. Как ты себя чувствуешь? Только скажи правду. – И отвернул над раковиной кран, чтобы согреть водой руки перед осмотром.

– Правду?.. Правда – мне очень не очень, но это ты и сам понимаешь, да и я уже привык. На перемену погоды со мной бывает, не требует коррекции и скоро пройдет само.

– Ты разбираешься в медицине, чтобы судить, скоро ли оно продет и само ли? У тебя есть медицинское образование?

– Нет. Я просто очень опытный пациент.

Илан кивнул. Вода из холодной уже превратилась в едва теплую.

– Ну, раз пришел, давай я все же тебя посмотрю. Тем более, что кир Хагиннор иначе тебя отсюда не выпустит. Проходи в соседнюю комнату, раздевайся до пояса. Меня не бойся, я не обижу.

Государь снял с плеча сетку от серебряной маски, положил личину Справедливого Государя на стол и произнес с вызовом:

– Мне не страшно, – прошел в лабораторию, зазвенел поясом и зашуршал одеждой.

– Не очень-то ты опытный пациент, – добавил Илан в приоткрытую дверь.

– Почему? – удивился государь.

– Опытный уточняет, с какой стороны раздеваться: сверху или снизу.

Государь перестал шуршать.

– Не... не шути со мной. Мне как раздеваться?

– Сверху полностью. Снизу до белья. Позвать кого-нибудь или сам выпутаешься из придворного панциря?

Государь в ответ фыркнул неразборчиво. Что, видимо, означало: справится сам. Илан вытер руки, взял стетоскоп и пошел работать – честно, без всяких «побыстрее». Или он не видал капризных пациентов, которые норовят диктовать тактику поведения и лечения врачам? Видал и не таких. Бывало, у него вырывались. Бывало даже, с ним дрались. Тут проще, не дикарь. Только рот ему закрыть, чтобы не рассуждал о том, чего не понимает.

Алхимическая печка остывала, за порогом кабинета топталась охрана. По ту сторону двери никого, включая кира Хагиннора, не предупредили, на сколько это затянется. Но, Илан надеялся, мешать ему не будут. Осмотр такого пациента — высшее, тонкое, ювелирное искусство. Не столько потому, что тот государь, сколько из-за недоверия и, временами, тоски, чуть ли не ненависти во взгляде. Государю не нравится, что ему пришлось. Ему не нравится сидеть на столе раздетым и поворачиваться по приказу. Ему не нравится то, что ему сейчас могут сказать правду. Илан пустил в ход всю деликатность, весь такт и все умение слушать и пальпировать так, чтобы не смущать, не пугать и не лапать, на какие он только был способен.

Ему и самому кое-что пришлось: не смущаться, не удивляться, по крайней мере, не показывать, что сбит с толку и озадачен: над левой лопаткой у императора Тарген Тау Тарсис стоит «воровская подорожная». Криво приложенное сизое клеймо с растопыренной диамирской орлицей и вытравленной чем-то едким полоской каторжного срока чуть ниже. Судя по тому, что полоска длинная, прежде там значились не годы, с какого по какой преступнику надлежит черпать соль в пустынных котлованах или рубить строительный камень в карьере, а надпись «бессрочно».

Через восьмую стражи, когда пациент стал не только нервничать, но и мерзнуть, Илан свернул стетоскоп, дал государю в руки рубаху, а сам переставил с подоконника на стол чернильницу и выдрал чистый лист из лабораторного журнала. Сказал: «Мне нужно записать наблюдения». Государь начал одеваться.

– Ну? – сказал он. – Нашел что-то новое?

– Не так все плохо, поживешь еще, – отвечал Илан.

– Спасибо за разрешение, – государь невесело усмехнулся и поискал под столом второй сапог.

– Что же ты упал через двадцать шагов? – спросил Илан.

– Шагнул мимо ступеньки. В маске плохо видно, а у вас тут лестницы везде.

– Но раньше с тобой такого не случалось. Иначе бы кир Хагиннор не беспокоился.

– Раньше со мной много чего не случалось, – голос Аджаннара звучал мрачно. – Скажи, а... смерть от разрыва аневризмы — это как?..

Илан обмакнул стило в пересохшую, почти пустую чернильницу, которую Неподарок после заполнения журнала не удосужился долить. Он мог бы ответить правду: «Это больно». Но сказал:

– Это быстро.

Аджаннар закончил обуваться, заглянул Илану через плечо — что пишет?

– Ну и почерк, – покачал головой он, видимо, ничего не поняв.

– Спасибо, – отозвался Илан и подчеркнул диагноз. – Зачем вы с киром Хагиннором спорили на мое внимание?

– Спроси что-нибудь попроще. Не моя затея.

– А чья затея была принести мне станцию от рабочего блока?

– А, ты даже понял, как это называется... Можно спросить, куда ты ее дел?

– Отнес вниз, в отделение. Так что это был за спор?

– Дать тебе станцию и посмотреть, поймешь ты, что это, или не поймешь, – признался государь. – Если поймешь, я пойду к тебе лечиться.

– Много было шансов, что пойму?

– Немного. Впрочем, были. На самом деле это станция поняла тебя, она не всех подпускает. Но, знаешь, я... я не хочу расстраивать кира Хагиннора, только мне лучше дожить те четыре-пять лет, которые мне остались, и никого не вмешивать ни в мою жизнь, ни в смерть, ни в лечение. Соучастие во всем этом чревато последствиями не для одного меня.

Илан подумал: скорее, три-четыре года. Если не вмешивать случайности, возможные в любой момент. Но пусть думает на год больше. Ему можно. Он кивнул, словно последней фразы не слышал:

– Что ж, мне кажется, ты проиграл. Я дам тебе капли и пилюли, и ты будешь их пить. А там поглядим.

Государь слегка развел тяжелыми парадными рукавами, потом встряхнул их, потому что в одном завернулась подкладка. Илан смотрел, как царственный пациент приводит себя в порядок, а на языке у него вертелся вопрос, который никак нельзя было задать: насколько вообще государь — государь? Обладает ли он реальной властью, или из-за спины фигуры в маске Справедливого Государя страной правит арданский генерал-губернатор?..

– С кем мне лучше обсудить то, что я здесь пишу? – спросил Илан. – С тобой или с киром Хагиннором?

– Про себя я и так все знаю. А, если пойдешь к киру Хагиннору, не пугай его сильно. Скажи, как мне, – что еще поживу.

– А как быть с рекомендациями? Я выпишу рецепты и дам с собой лекарства. Будешь принимать их сам, или попросить кого-то подержать тебя за руку и попоить с ложечки? Я не вижу в тебе серьезного отношения к ситуации.

– А зачем я буду говорить о смерти? Я серьезно к ней отношусь, но не хочу мусорить словами.

Главное, не мусори соплями, думал Илан, а говори, что хочешь, я стерплю.

– Ладно, – сказал он. – Со скольки ты сегодня на ногах? С начала утренней?

– Примерно.

Илан накапал в мерную ложку из трех флаконов, налил в стакан воды.

– Держи во рту, досчитай до двадцати, потом глотай и запей, – велел он.

– В чем смысл? – удивился государь, но сделал, как велели — жаль, охрана не видит, как он глотает что попало из чужих рук, но доверяет ведь. Говорит и изображает одно, делает совсем другое.

– Замечательно, – сказал Илан. – Сейчас я прикажу проводить тебя в жилой флигель, перестелить там мою постель и оставить тебя в покое, чтобы ты поспал хотя бы половину стражи. – И положил государю на плечо серебряную маску.

В пожалелки мы играть не любим, зато с благодарностью принимаем, когда решают за нас. Тоже вариант.

– Знаешь, зачем я приехал в Ардан? – спросил государь.

– Знаю. К моей матери.

– Да, – согласился Аджаннар. – Кир Хагиннор сказал мне: здесь есть женщина-хирург, бесстрашная, сам черт ей не брат, она не испугается лечить государя. Она, может быть, не испугается, а я ее боюсь. Тебе не страшно быть ее сыном?

– Я знаю ее с несколько другой стороны.

– Ты совсем на нее не похож.

На кого я похож и на кого не похож — сколько людей, столько и мнений, думал Илан.

– А я ее во флигеле не встречу? – вдруг встревожился Аджаннар.

Илан отрицательно покачал головой. А что подумал... кому какая разница, что он вообще думает. За него тоже уже все решили. «На лекарствах тебе через пару сотых станет все равно», – на самом деле. Он набросил Аджаннару плащ на плечи, надеясь, что профессиональная забота не воспринимается как лакейство, и выпроводил сложного пациента за дверь – к охране и господину интенданту, занимавшему место коридорного смотрителя на этаже – теперь их очередь заботиться.

Кир Хагиннор сидел в холодном кабинете доктора Наджеда, а на столе перед ним стояла облитая матовой глазурью бутыль бархадарской рисовой водки, очень крепкой. Бутыль была распечатана, но под горлышко полна. Илан пошарил в шкафчике, извлек фарфоровую чайную чашку и плеснул туда на палец — вместо лекарства. Заесть предложил конфеткой из мышиных запасов. Что поделаешь, так все здесь устроено: госпиталь приспособлен для приема больных, а не высокопоставленных особ, лечиться есть, чем, закусывать — нет.

– Что будешь делать? – спросил кир Хагиннор, еле вздохнув после лекарства, но отказавшись от конфетки. И, так как Илан сидел, молча рассматривая столешницу, продолжил: – Не трепли мое терпения, я волнуюсь. Вы, молодые, нахватались принципов. Вам ведь непременно надо что-то делать, и у вас есть собственное мнение. Не такое, как у старшего поколения. Я хочу послушать, на что вы готовы. О чем договорились, на что у вас хватит решимости. А потом спрошу с высот своего опыта: силенок-то достаточно?..

– Прежде, чем я закатаю рукава и с душой примусь что-то делать, – осторожно произнес Илан, – мне лучше бы понять, чего от меня хотят и ждут.

– А мне, прежде, чем на тебя надеяться, лучше бы знать, на что ты действительно способен. Сможешь ли ты, если возьмешься?

– У меня, – сказал Илан, – есть ощущение глубокой предыстории и в том, как вы сейчас пьете бархадарскую водку, и в том, какие обещания хотите услышать от меня. Я должен все это знать, иначе не стану не только делать, но даже слова не скажу. Слишком все непросто выглядит.

Кир Хагиннор покивал:

– Мы с сыном обсуждали, что человек с аналитическим опытом непременно станет задавать лишние вопросы. И вот оно. Пожалуйста.

– Вопросы не лишние. Я обязан собрать анамнез как можно полнее. Осмотра и разговора с самим пациентом мне недостаточно. Его кто-то пробовал лечить и отбил ему охоту лечиться хоть с блоком, хоть без. Я хочу про это услышать. Желательно, максимально правдиво.

Тут кир Хагиннор сел очень прямо, и Илан понял, что сам он все это время говорил и думал о медицинских аспектах ситуации, а кир Хагиннор о политических.

– Ты включил станцию, – сказал кир Хагиннор. – Что было дальше?

– Я смотрел учебный материал и записи операций, я наполнил ее лекарствами, отнес вниз и тащу с ее помощью безнадежный случай, к которому ее помощь успела вовремя.

– И вытащишь?

– Скажу точно через два дня.

– Где сейчас государь Аджаннар?

– Отправлен отдыхать в наш флигель. Там теплее и спокойнее, чем у вас в Адмиралтействе. Пусть выспится.

– Он не спит днем.

Илан ничего не возразил, но посмотрел на кира Хагиннора так, что тот понял: сказал глупость. Отправлен — будет спать.

– Ладно, пусть выспится. Все это, как я понимаю, надолго. – Кир Хагиннор хотел встать и сдвинул назад тяжелое кресло с подлокотниками, но Илан сам подвинулся со стулом так, чтобы загородить выход из-за стола в узком кабинете. Паркет, наверное, пострадал, ну и хвост с ним.

На скрежет мебели в кабинет немедленно заглянул охранник. Кир Хагиннор жестом велел тому закрыть дверь с той стороны. Илан сказал:

– Я прошу вас рассказать мне: что случилось у государя с докторами на Ходжере? Почему вы приехали искать помощи у моей матери, но аргументы возводите не к тому, что опытный хирург, а к тому, что она очень смелая и не испугается? Пожалуйста, не сбегайте в молчанку, как ваш сын. Он был напуган результатами ходжерского эксперимента? Что-то не удалось? Чего-то не захотелось? Вам предлагали спорные решения?.. Ну?.. Вы-то взрослый человек. Мудрое старшее поколение с иным взглядом на мир. Вы же не утешаться об меня привели его в госпиталь. Да и я могу чуть больше, чем просто погладить по голове и посочувствовать.

Илан показал глазами на отставленную в сторону бутыль: не налить ли еще? Кир Хагиннор отказался.

– Решительности в тебе — хоть отбавляй, – неодобрительно покачал головой он. – Необходимое для врача качество, конечно. Вот, взял меня в заложники, не даешь уйти. А дальше что? Я в таком же глупом положении, как ты. Не знаю, чего от меня ждут, и не принимаю всех тех решений, которые хотел бы.

Илан вздохнул. Государь все-таки был государь. Может быть, не полностью, но с правом на капризы.

– У вас пока нет ни решения, ни плана, как действовать, – наклонил голову Илан. – Я понимаю. Значит, нужно обсудить положение и выработать план.

– Нет, – сказал кир Хагиннор. – Ты не понимаешь. Потому что вы оба — молодежь с решительностью, идеалами и принципами. Вам требуется строить планы и по ним переворачивать мир, но нет дара предвидения — наперед знать, как поведет себя мир, когда перевернется. Если бы вы двое пытались его перевернуть — не беда. Но по ту сторону Островов Одиночества на своей магнитной горе сидят такие же.

– Забудьте вы про Хофру. У вас сын болен.

– Вот именно потому-то я забыть про нее и не могу! Если не поможешь ты, придется просить помощи там. А сейчас настолько не время для этого, насколько вообще может быть не время даже в их сторону посмотреть. Дело не в моей личной гордости и не в ответственности за репутацию государства. Дело в том, что, скорее всего, они — как все. И помочь не помогут, и потеряем мы на своем обращении не только гордость с репутацией и остатки здоровья, но и время с силами зря. Ты не представляешь себе, доктор, какая это мука — иметь техническую возможность, но не иметь, на кого положиться и кому довериться. Как думаешь, для чего сюда слетелось их крылатое воронье? Финансовые вопросы разгребать? Политические недоразумения выравнивать? Разведку на неясное будущее проводить? Нет. Кровь уже почуяли. Добычу. Вовсю пользуются тем, что могут оказаться нужны, и мы на них смотрим сквозь пальцы. Но перестать искать помощи у всех подряд я не могу. Не прощу себе, если всего возможного не сделаю. Ты сам сказал: у меня сын болеет. Меня, как голодного, сегодня можно очень дешево купить.

– Успокойтесь, пожалуйста, – попросил Илан, надеясь, что голос его звучит убедительно. – Я не просил раскрывать передо мной тайны международной политики. Я хочу лишь узнать, как и в чем ошиблись те, к кому вы обращались за помощью раньше. Мне нужна всего лишь история болезни.

Илан правильно подозревал, что станцию ему подкинули не первому. У него действительно был предшественник на Ходжере. Врача этого Илан не знал — ни как специалиста, ни как человека. Только имя было на слуху: один из успешных хирургов Медакадемии. Опытный практик, ученый и исследователь, а не такой выскочка ниоткуда, еще и не по профилю, как Илан. Медицинских подробностей его работы и взаимодействия со станцией кир Хагиннор, при всем желании, дать не мог. Предшественник учился управлять станцией около полугода и, вроде бы, даже обнадеживал, что у него получается. А потом он отказался. Наотрез отказался, и все. Никто его не пугал, не грозил ему наказанием за государственную измену в случае неудачи (впрочем, может быть, про намеки Намура кир Хагиннор тоже не знает). Возможно, он достиг предела своей компетенции и просто не смог двигаться дальше, возможно, совершил какую-то ошибку, которая его заставила остановиться. Или просто боялся всего и вообще. Кир Хагиннор был здесь, в Ардане, обстоятельств не знает, но факты таковы: много времени отнял, ничем не помог, веру в то, что ходжерская медицинская школа при всем своем взлете на что-то серьезное способна, надломил. Не силой же заставлять?.. Да можно бы и силой, и шантажом, или золотыми горами и всеми благами мира ради такой цели, но кир Хагиннор сидел в Арденне, а государь не стал торговаться, просто оборвал разговор на полуслове и забрал станцию.

Зачем после всего этого нужен Илан? Пусть ходжерская медицина все еще летает невысоко, зато он может то, чего не могут другие — стать регентом. Вообще, всю эту историю кир Хагиннор рассказывать не хотел. Вдруг и Илан испугается, откажется наотрез. Что там страшного в станции и блоке, сам кир Хагиннор не знает. Может, правда есть, чего бояться. Особенно, если не умеешь ничего, и когда отступились люди опытнее тебя .