* * *

Да, у нас еще есть я, думал Илан. Доктор-золотые руки, маменькина радость, потерянный принц, святой, не дававший клятву, которую общественным мнением принужден выполнять, ходячий повод для печати листовок, призывающих не то к паломничеству и всенародному покаянию, не то к сбору остатков отцовской армии под пиратское знамя... Что, если и правда приходили не за Гагалом и не в госпиталь вообще?..

Так стучалось у него в голове, когда он возвращался в хирургическое. Неподарок плелся где-то сзади и, кажется, переживал оттого, что стать нужным для доктора Илана он ни одним из доступных его воображению способов так и не смог. Или, может быть, Неподарку не нравилось, что свободу ему хотят отковырять не тем путем, которым планировал получить ее он сам. Свобода есть свобода, он ее принял бы любую, но ему не нравится быть заметным и оказываться на виду у сильных мира сего.

Вынимая из поясного кармана ключ, Илан видел, что в промежутке перед дверью в отделение кто-то стоит. В полутьме, едва рассеянной высоко подвешенной лампой, непонятно было, кто. Стоит и войти не может — заперто. Оказалось, госпожа Джума.

– Здравствуйте, – сказал Илан, не особенно обрадовавшись встрече. – Кого-то ищете?

– Я закончила разбор библиотеки, доктор, – вздохнула она и покорно опустила глаза. – Хотела бы приносить пользу. Сегодня дежурит доктор Наджед? Можно мне к нему? Я умею ухаживать за больными, я хотела бы войти и делать полезную работу.

Почему ночью, Илан спрашивать не стал.

– Конечно, – сказал он. – Госпожа Джума, это ваши курсисты разгневали господина интенданта, нарисовав на стенах второго этажа ту часть человека, о которой не упоминают в стихах? Замечательно, значит, в жопу вы колоть умеете. Давайте. Идите на пост, в четверть первой ночной у нас обход с инъекциями. Надеюсь на вашу аккуратность и внимание к прикроватным листкам с назначениями. Потом можете быть свободны. Я не хотел бы нагружать ночной работой женщину в положении.

Она мельком взглянула на свой еще никак не выдающийся живот.

– Мне не трудно, – сказал она. – Я днем спала. Я надеялась... – она замялась, не зная, как продолжать.

– Встретить доктора Актара? – поинтересовался Илан. – У него пока что перерыв в лечении. Он бывает у нас только днем. Доктор Актар искал жилье в городе и, видимо, нашел.

– Вы не знаете, где он поселился?

– Думаю, доктор Ифар знает. Но он сейчас спит. Вы не передумали нам помогать, узнав, что вашего мужа здесь нет?

– Я не настолько замкнута на самой себе, доктор, – вздернула подбородок Джума. – У меня есть навыки и я хочу их применять. Тем более что...

«В скором времени мне предстоит самой зарабатывать на жизнь себе и своему ребенку», – про себя добавил Илан не сказанное Джумой.

В хирургическом ближе к посту густо пахло лекарствами, дальше по коридору тянуло привычной карболкой — после большого дневного захода там только что отмыли операционную. Илан одернул себя, чтобы не коситься презрительно. От резких запахов Джуме стало нехорошо, и она замедлила шаг, а Илан чувствовал себя не настолько живодером, равнодушно относящимся к естественным, хоть и неприятным человеческим реакциям, не угрожающим здоровью — боли, слабости, тошноте, – чтобы позволить ей сползти по стенке и сесть на пол. Взял под плечо, подозвал вечно отстающего Неподарка и велел отвести госпожу Джуму на пост — пусть там дождется доктора Наджеда, что уж с нее взять. Ее главная помощь будет не мешаться.

Сам сухо осведомился у дежурных о порядке в отделении, просмотрел, с какими назначениями и к кому сейчас идут, и отправился в палату с окнами на склады. Живем? Живем. Куб спрятан под кроватью на месте, где обычно стоит ночной горшок. Рыжий лежит на второй кровати, отвернувшись к стене и демонстрируя, что он здесь вынужденно, Обморок бдит на табуреточке. Ботаник немного проморгался от наркоза, хотя сознания в нем почти не видно, одна тупая одурь от лекарств и кусок боли размером с тело. Куб еще в операционной глушил его всем подряд, но все равно было плоховато. У него текли слезы, а у Обморока салфетка в руках есть, но вся в его собственных соплях, поэтому он промокал лицо товарища уголком, потрепанной каймой и собственными рукавами. Отчитался: приходил доктор Наджед, качал головой, ничего не сказал и ничего не делал, только потрогал за руку и за лоб; приходили другие, побыли немного, покивали и ушли, словно ждут чего-то с сотой на сотую. Объясните, доктор, это значит всё плохо? Пожалуйста, не дайте ему умереть!..

На этих словах Илан закрыл Обмороку рот. Буквально. Ладонью. При пациенте даже в частичном сознании таких слов говорить не следует, даже если персонал действительно ждет, пока освободится палата. Достал куб, вымыл и протер спиртом руки, проверил катетеры и подключился. Осознал, что не путается в порядке действий, и работать с бессловесным ящиком ему так же легко, как с хорошим бывалым ассистентом на подхвате. Полное взаимопонимание. Почти сразу, через половину сотой, очнулся Рыжий и жестом, не позволяющим пререканий, велел притихшему Обмороку выметаться. Илан работал сам, без помощи и указаний, поэтому Рыжего в нарушении правил по неразглашению уличить было нельзя. Может быть, Илан и без крылатых все умеет. Может, у него вообще талант. Обморок заартачился, но Рыжий вытолкал его, под конец сломав сопротивление довольно грубо.

Неподарок, не получавший на ночь прямых распоряжений, помогать не явился, но через какое-то время прискакала Мышь. Розовая и чистая после дезинфекции — от городских приключений пришлось отмываться горячей водой и полностью менять одежду, – но счастливая и сверкающая, словно новая монетка. Поменяла бутылку в мочеприемнике, помогла разровнять простыню, потом плюхнулась на освободившуюся кровать и заболтала ногами — приключение у них с Дженишем в старых башнях и катакомбах получилось что надо! Нет, саму типографию они так и не нашли, зато обнаружили, где она стояла три дня назад, до того, как станки разобрали и, вместе с остатками печатной продукции, вынесли подземным ходом. А Джениш такой славный, такой смелый, прямо настоящий герой, так весело шутит, говорит стихами и сам сочиняет песни. А еще он Мышь подсаживал вверх, подняв одной рукой, такой он сильный! А еще он истории рассказывает, везет же людям из префектуры, столько всего повидали! А еще, а еще, а еще... В общем, было здорово, прогуляться бы снова!

– Смотри, не влюбись, Мышь, по краю ходишь, – Илан улыбался на перемену мышиного мнения о префектуре и ее сотрудниках. – Где сейчас твой герой?

– Полез на чердак к начальнику, рассказывать, что раскопали.

Куб уже не грелся и не жужжал, можно было снова задвинуть его под кровать. Дело шло если не в лучшую сторону, то и не в худшую. Надежда есть, если эту надежду лекарственно питать. Илан оценил свои резервы по препаратам. Кое-что заглотил куб, кое-что осталось в лотке. Куб просит желтых флаконов, они ему кажутся полезными, а нету. Свечей в банке на двое суток максимум, и то если экономить. В своей аптеке для их производства нет сырья. Что там Гагал говорил насчет выгодности госпиталя аптекарям? Пришло время брать за выгоду плату — просить помощи, идти побираться к городскому цеху. Другого выхода нет, или ботаника мы похороним. Илан повернулся к Мыши, взял ее за плечи, заставил не вертеться, смотреть себе в лицо, и сказал:

– Сейчас остаешься за старшую, все мне здесь организуешь и за всеми проследишь, чтоб не зевали. Запоминай инструкции...

* * *

Советник Намур на третьем этаже вселился в какой-то склад дворцового хлама. Жилище его было полно старинными диванами, каких уж лет двести не делают, и стульями с прямыми жесткими спинками. Если устраивать здесь государственный совет — довольно удобно, уйме народу есть, где сесть. Если ходить среди мебели одному, все время нужно что-либо обходить или спотыкаться. Советник не спал. Сонно моргая, он сидел с лампой и двумя свечами и на походной конторке, установленной на овальный сервировочный стол, сокращенной скорописью строчил то ли очередной план, то ли великое-дело-отчет.

– Я очень помешаю? – поинтересовался Илан, выбрав себе стул покрепче и подсаживаясь к столу по другую сторону.

Намур молча подвинул к нему поднос с чашками и медным чайником, в котором оказался заварен дешевый «конторский» чай из карантина, и продолжил писать. Чайник был был еще горячим, Илан с удовольствием выпил полторы чашки, дожидаясь, пока Намур доведет начатый параграф до логического завершения.

Наконец советник положил стило, прикрыл чернильницу и, сложив аркой длинные худые пальцы, с преувеличенной вежливостью посмотрел на Илана.

– Вы ищете похищенных с «Итис» людей? – спросил Илан.

– Разумеется.

– Где и как?

Советник слегка удивился.

– Много где и много как. На море, на островах, даже в Бархадаре. За ушедшим на юг пиратом отправлена погоня, разосланы письма с приметами. Понятно, что на Хофру доставить их может только хофрский корабль, их где-то должны перегрузить.

– А в Арденне?

– Стоит им ступить на берег, чтобы сменить транспорт, мы узнаем. А в чем дело?

– В том, что они уже на нужном транспорте. И он однажды без особого труда ушел от таможни и береговой охраны, пользуясь вашим раздражением, советник. Только нелепый случай вернул его обратно.

– В порту сейчас всего один хофрский парусник. «Гром». Его досматривали. – Намур поднял руку, предупреждая замечание о том, что «Гром» могли недостаточно внимательно досмотреть. – Его очень тщательно досматривали.

– Досмотрите еще раз.

– Под предлогом чего? Он не покидал наших территориальных вод. На виду у всех дошел до Тумбы и сразу примчался обратно. Таможне на нем делать нечего, военным тоже, мы не можем нарушать дипломатические протоколы.

– Карантинной службе протоколы не писаны. Пошлите чумного инспектора, просите предъявить всех, находящихся на борту.

– Карантинная служба не досматривает трюмы, просто считает по головам живой товар и команду, согласно спискам.

– Да что вам, напугать их сложно, что ли? Придумайте болезнь, предъявите бумагу с печатями пострашнее! Или вы не заинтересованы найти пропавших людей?

– Заинтересованы найти, доктор. Но хотим найти их так, чтобы это не вызвало скандала. Политическое равновесие на сегодняшний день очень хрупко, малейший неверный шаг может его сломать, а еще не время. Если бы все было так просто... Да и в болезнях я не специалист.

– Проникните на борт и обыщите возможные места на «Громе» тайно.

– Там железная дисциплина, вы сами видели. За малейшее нарушение порка, за серьезный промах смерть. Если на судне есть пленные, они охраняются на совесть.

– Скажите прямо: «Кир Хагиннор не велит пока портить отношения». Когда на Хофре и правда начнется война кланов, тогда можно будет и на протоколы наплевать.

– Как-то так, – развел руками Намур. – Примерно.

– Значит, пусть пленных увозят на Хофру, и вы не пожалеете о них?

– Мы уже о них жалеем, и их не вернуть, если только их не высадят на берег добровольно.

Тут Илан увидел что-то такое в наполовину неживом лице Намура, что дало понять: Намур знает, где пленники, Намуру действительно жаль, но парусник «Гром» на Хофру вряд ли вернется. История с «Итис» не замята, не забыта и не прощена, за нее поквитаются позже, без дипломатических скандалов и говорливых свидетелей. Лечи доктор Илан капитана-ботаника или не лечи, «Гром» обречен. А кир Хагиннор — он, конечно, умный и добрый. Но не со всеми. У него, как у Намура, есть каменная мертвая половина, которой он обычно не поворачивается к людям. А, когда поворачивается, ему, может быть, даже противно это делать, противно казнить предателей. Он не Черный Адмирал, который лишал жизни при малейшем намеке на нелояльность, а иногда и просто на страх другим. Кир Хагиннор сначала себя пересиливает, потом казнит. Неприятная, но нужная работа. Как ампутация конечностей. Илану тоже было противно. Противно все это знать.

– А если эти люди ни в чем не виноваты? – только и сказал он.

– Часть из них виноваты, и даже очень. Часть просто глупы и болтливы. Вы знаете, как в Столице казнят за государственную измену? Вспарывают живот, выматывают кишки, потом отрубают руки и ноги, потом голову. Человек до последнего момента бывает все еще жив.

– Просвещенное государство Тарген Тау Тарсис, – покачал головой Илан. – Великая страна.

– Тем подлее предательство решивших ей изменить. Подумайте, благом ли будет для спасенных с «Грома» подобная участь. Я на их месте лучше бы утопился.

Я тоже, подумал Илан. И действительно — зачем разбираться кто прав, кто виноват, подбирать обвинения, доказывать их, выслушивать оправдания, рассматривать апелляции, искать достойных и недостойных доверия среди ишулланских ученых, имеющих слишком длинный язык, разбирать, сглупу ли они болтали, из политического принципа или из банальной корысти, нарываться на конфликт с сильным и наглым соседним островным государством, затеявшим шпионскую сеть на личном острове таргского государя? Можно уладить дело тихо и незаметно.

«Гром» просто исчезнет. Море взяло свою дань. В сезон штормов случается даже на Хофре, особенно когда речь о древней хромой кляче вроде «Грома». Если нашли наемников остановить ходжерский парусник, найдутся ухари остановить и хофрский. Может быть, те же самые. Или еще проще — подбросить начиненный взрывчатой химией горшок куда-нибудь в теплое место, где однажды разведут под горшком огонь. Бабах, и нет «Грома».

– Вы уверены, что контролируете созданную вами ситуацию, советник Намур? – спросил Илан. -- Что не получится только хуже?

Намур пошевелил переплетенными пальцами, на живой половине лица у него появилось что-то вроде усмешки:

– Вы спрашиваете точно как государь Аджаннар. Нет, не уверен. Иначе мне не требовалась бы ваша помощь.

– Будь я проклят, если хочу помогать вам в таком темном деле.

– Вы не оцениваете его целиком. Вам мешают ваши профессиональные чувства — сострадание и пиетет перед ценностью человеческой жизни. Шпионскую сеть на Ишуллане мы просеивали больше года, чтобы собрать этих людей на «Итис» и вывезти сюда. Не хотели терять некоторых специалистов, планировали загнать их подальше в горы. Прокладывать дороги, вести разведку, составлять карты, объединить одиночные рудники в сеть по добыче и переработке цветных и редкоземельных металлов. Покупать на Хофре то, что необходимо Ишуллану для растущего производства, неоправданно дорого. И незачем, если все нужное есть здесь, хоть и в труднодоступных и пока не полностью разведанных горных районах. Но про то, что найдено, уже можно смело говорить: это богатейшие залежи, они сделают Ардан самой богатой и счастливой из имперских провинций.

– А золото? – спросил Илан немного оглушенно. – Своего золота в Ардане никогда не было. Поэтому он никогда не был богат.

– А золото вещь бесполезная. Свинец, марганец, никель, ртуть, мышьяк, медь и многое другое здесь уже нашли, поверьте, это гораздо интереснее.

– Чем же я могу помочь? Ведь я не разбираюсь в горном деле и металлургии. Я даже не помню карту горной части моей страны.

– Видите ли, я способен контролировать механизмы, химические процессы, мастерские, лаборатории, технологии, но не людей. Когда вмешиваются люди и начинают выяснять, кто прав, кто виноват, я склонен скорее хвататься за голову и бежать или пугать всех до полусмерти, нежели пытаться понять их побуждения и мотивы и, уж тем более, управлять ими. Вам, может быть, это смешно, но для меня — проблема. Мне проще с чертежами и планами, чем с людьми. Поэтому мне нужен человек со стороны, кто взглянул бы на мои успехи и неудачи и кого слушались бы как отдельные странно настроенные личности, так и толпа. Вас люди любят, в вас верят, и вы их, смею надеяться, понимаете. У вас другой подход. Я говорил вам: вы помогаете мне думать.

– Я счастлив, советник. Жаль только, что я ничего не решаю. Даже как запасная фигура в рукаве у кира Хагиннора.

– Это не так, – с глубоким убеждением сказал Намур, но Илану подумалось — он говорит или из вежливости, или чтобы Илан не сорвался с крючка, держался бы ближе. Не понимать людей значит не понимать и доктора Илана, щенка Чепухи, недогосударя Шаджаракту, кто он там еще по множеству своих обязанностей и долгов. Да и как его поймешь, он сам себя не понимает.

– Где же вы так промахнулись, что вам понадобилась помощь?

– Не рассчитали масштаб провокации, которую представлял собой «Итис». Среди специалистов оказалось не просто трепло, а настоящий, глубоко засевший и опытный крот. Он нас переиграл, и чуть ли не все планы теперь псу под хвост. По крайней мере, пока не прибудут северные караваны с другими специалистами, рабочими и грузом. Слава Единому, они уже в пути.

Илан оставил Намура, не получив ответа на вопрос, с которым приходил. Зато узнал много того, о чем не спрашивал. У меня другой подход, думал он. А какой у меня подход? Чтобы все были живы и не болели. Безнадежная задача. Нерешаемая. А доктор Илан настолько слабый человек, что не может отказаться и перестать ее решать.

* * *

На первый этаж Илан спешил, как лягушка в лужу. Там приятно пахло медициной, привычно карболкой, тревожно карбидными лампами, но не старой замшелой кладовой. Там проблемы, даже очень сложные, были более понятны и конкретны, чем на третьем. После обычных медицинских проблем, как правило, нужно было помыться, после проблем третьего этажа — не нужно, но очень хотелось.

В малой сестринской, где Илан решил согреть руки в теплой воде прежде, чем лезть под одеяла к больным, доктор Наджед в одиночестве пил чай и грыз зачерствевший кусок хлеба, но даже эта встреча Илана не напугала и не остановила. Он открыл воду над раковиной, подставил под струю руки и стал ждать, когда холод чугунных перил его любимой лестницы, впитавшийся в пальцы, сменится живым человеческим теплом.

– Терпеть не могу извиняться... – нерешительно начал доктор Наджед.

– Не нужно, – перебил Илан.

Доктор Наджед снял очки и положил их на столик, превратившись в близорукую госпожу Гедору. А госпожа Гедора сжала губы в тонкую грустную линию.

– Я сделала тебе больно, я должна...

– Чтобы сделать мне больно, нужно очень сильно постараться, больше, чем ты в тот раз, – отвечал Илан неправду.

Посмотрел на пятно своего отражения в мутной бляшке, заменяющей зеркало. Хвост знает, что и кто там отражается, и на кого то существо похоже. Темно и все устали, всем всё поровну. Через пару ударов сердца понял, что — да, с ним действительно было «так можно», потому что он в любом случае за мир и против войны, быстро вытер руки, сел рядом с матерью на кушетку, взял ее за плечи и привалил к себе. Вначале получилось немного суховато, по-дежурному. Потому что надо, потому, что так правильно; первым шаг навстречу делает умный, сильный и справедливый. Потом у него защипало в носу ближе к переносице, и у госпожи Гедоры, наверное, тоже, потому что она наклонилась и обмякла, чего с железным доктором Наджедом даже в теории случиться не могло. Илан погладил ее по затылку и сказал:

– Я не сержусь. Я... такой. Воспитывал себя сам, как и ты. Наверное, набрал себе в голову слишком много идеалов, меня же никто не контролировал. Так что теперь, даже если захочешь, ты не сможешь меня исправить. И давай больше об этом не будем.

– Ты хотя бы понял, почему?..

– Нет, но я не хочу разбираться.

– Имперская эскадра пришла сюда за нами. Предполагалось, что за мной, но, кажется, им больше подходишь ты, а я остаюсь здесь. Кир Хагиннор говорил тебе об этом?

– Да, говорил.

– Я очень боялась, что ты все испортишь. Тебе выпал шанс сделать жизнь нашего маленького царства другой. Совсем другой. Мы достаточно нахлебались горя. Хватит с нас войны, беды и крови. Да, это политика, совсем не то,чему ты учился, но сегодня политика приносит не только безопасность, но и деньги, в таком уж мире мы живем, надо привыкать. Зато никакие чужие люди теперь не будут говорить моей стране, как ей себя вести, что делать, что не делать, по каким законам жить. А там портрет этот... я испугалась, что это какая-то твоя ошибка, еще один идеал, что все у нас опять покатится под горку в море...

– Угу, – сказал Илан, которому не нравилось, что сам он и его жизнь без всякой ошибки, как по обледеневшему Спуску, скатываются не то, чтобы в море, но в экономическую и политическую сторону вопроса.

И опять из него делают кого-то не того. Вот он даст, вернее, уже дал согласие, помахал киру Хагиннору ручкой: ждите меня в Столице, стойте у Царского Города, никуда не уходите, я скоро выезжаю! И Ардану больше не станут диктовать, по каким законам возможно его безбедное существование. Зато это станут диктовать напрямую Илану, и от него потребуется еще раз полностью поменять себя, стать другим человеком, не ошибаться и не путать, как следует себя вести, чтобы приспособиться к системе и быть востребованным. Если же он, дав согласие, будет выделываться, ему просто выкрутят руки. Там, где он не захочет, он будет вынужден. Ведь это же политика. Она приносит деньги. Ни в тронном зале Дворца-На-Холме, ни в Царском Городе нет никакого «я» и никакого «я живу так, как я живу, даже если это никому не нужно, кроме меня».

«Чем спокойнее народу, тем беспокойнее государю», – так, кажется, было написано в одной умной книге, которую он на Ходжере читал.

А у него все еще не угасла бредовая идея каким-то образом поменять судьбы мира, не выходя из операционной. Наоборот, она напиталась новой силой, иначе зачем ему оставили белый куб? Есть же еще время — обдумать, научиться, решиться? Есть. Государь Аджаннар обречен, но он будет жить какое-то время. Пока не разорвется аневризма. Или пока доктор Илан не найдет способ и не примет решение вмешаться. Плохо было то, что умирали и у белого куба даже при наличии блока и всех медикаментов. Случались и там операции отчаяния, Илан уже посмотрел. Поэтому прекрасно понимал, что решительность даже при новых возможностях может оказаться не смелостью, а безрассудством.

– Я пойду, – сказал он и протянул матери очки, потому что в отделении нужна не растерянная плачущая женщина, а дежурный врач. – Мне нужно отдохнуть.

На следующий день у Илана был составлен жесткий план. Пусть в голове, но настоящий. Писать что-либо для себя на бумаге после случая с госпожой Джумой Илан зарекся. События должны были идти одно к другому впритирку.

К перемене смен Мышь исчезла, и хвост с ней. Хватит Неподарка. Тот уже плотно сбился в банду с младшим Варрани и начавшей ползать по стеночке глотательницей гвоздей. Этот союз обиженных, унылый, как утро на кладбище, кажется, так и ночевал втроем в одной палате, им было, о чем друг другу рассказать и чем друг друга поддержать. Капитан-ботаник по-прежнему балансировал на грани, несмотря на то, что ночью доставил Обмороку, добровольно вызвавшемуся в сиделки, впечатлений. От намешанных кубом лекарств, от тяжести травмы или совокупности наложившихся факторов у капитана что-то поехало в голове, и хорошо, что он был привязан, потому что Обморок, рассказывая обстоятельства ночных приключений, таращил глаза и вздрагивал, как при ознобе. Ну, ничего, у нас бывает и так.

Новая дежурная смена оказалась поделена надвое — день брал мальчик из морга, отчего он сильно нервничал. Ответственным хирургом лиценциат не оставался ни разу в жизни, никогда и нигде, кроме секционного зала, где пациенты не жалуются, и очень волновался, принимая у доктора Наджеда бумаги на подпись. В ночь должен был выйти Гагал, который тоже присутствовал где-то здесь, просто не на виду. Его и доктора Актара Илан застукал в процедурной. Сначала Илан не понял, что между ними там происходит, потому что диалог, доносившийся из-за двери, кого угодно ввел бы в заблуждение:

– Сильнее!.. – требовал доктор Актар с подозрительным придыханием. – Глубже!.. Еще! Пожалуйста, вот так, еще!..

– Я не могу глубже, – отказывался Гагал. – И сильнее боюсь, слабохарактерный я...

«Чем они там занимаются?» – изумился Илан и заглянул внутрь. Доктор Актар, спустив с плеч кафтан, сидел на стуле, а Гагал пытался поверх рубахи размять ему заклинившую шею, но опыта у него не было и получалось плохо. Илан попросил Гагала посторониться, стащил с Актара рубаху и взялся за дело сам, попутно объясняя, чего ему от Актара надо по медикаментам. Пятью сотыми позже тот накатал Илану список, подчеркнув, каких именно необходимых элементов не хватает в аптечном корпусе госпиталя. С этим уже можно было что-то перерешить в жизни и в мире. Начинался новый день.