* * *

Уверенность в том, что уедет, придала Илану смелости. Точно так же, как уверенность, что ты окончательно заблудился, дает свободу идти в любую сторону и вытворять что в голову взбредет. 

Поэтому когда растрепанную и помятую Мышь приволокла на второй этаж сама госпожа Мирир, Илан не смутился, не испугался и не показал, что видеть госпожу префекта после памятных событий с портретом ему неприятно. Он как раз сидел за письменным столом, составлял протокол вскрытия так, чтобы в нем для выводов Рагдара осталась пустая середина, а на самом деле контролировал исправление замка в дверях кабинета. Дверь обязательно должна быть в  порядке — вдруг перед самым отъездом захочется ею погромче хлопнуть на недобрую память. 

– Жалуйтесь, – сказал он госпоже Мирир, как говорил иногда с порога особо вредным пациентам.

Госпожа Мирир отпустила добычу, и оскорбленная Мышь стала отряхиваться, оправляться и искать по рукам и ногам синяки, словно вправду побывала в объятьях хищного зверя.

– Зачем ты отпускаешь ее к такой неблагополучной семье? – заявила тетя Мира без намека на приветственное вступление. – Однажды она пойдет туда и не вернется. Ее убьют, изобьют, изнасилуют, и ты будешь винить в этом себя, если, конечно, у тебя есть совесть.

– Спасибо, что помогли отыскать, – вежливо откликнулся Илан. – В чем дело, Мышь? Тебе-то известно, что тебя никто не отпускал. 

– Прибегал Уле, тот, что с одной рукой, он лежал у вас в отделении, помните? – затараторила Мышь. – Сказал, что она пропила Котёнка, самого младшего. Она продает своих детей, моих братьев, понимаете?..

– Она и тебя пыталась продать. Зачем ты опять к ней пошла?

– В том-то и дело! Она сказала, что я во всем виновата. Ей уже дали за меня денег в веселом доме, она их протоптала, а я поступила по-своему, сбежала, не подчинилась, ушла в госпиталь. Я вернусь к ней и сделаю, что она хочет, разорвите мой контракт, чтоб не платить неустойку, доктор! Может, еще не поздно. Может, Котёнка еще можно вернуть...

Мышь начинало трясти, но она пока держалась. И не называла мать матерью, только «она», произнося это «она» по-особенному. 

– А что старшая сестра? Не забрала детей к себе?

– Нет. Сказала, не будет с ней связываться, проблем хватает без того, чтоб она еще в дверь ломилась. 

– Ты с ума сошла, девочка? – вдруг вступила в разговор госпожа Мирир. – Никто не имеет права тобой распоряжаться. Тебе тринадцать, у тебя есть работа, ты можешь отсудить младших братьев и получить опеку. Если в суде докажешь, что дети были в опасности, тебе еще и пенсию на них будут платить. 

– Все говорить горазды, – огрызнулась Мышь. – Что мне ваша пенсия потом и если. Дайте денег сейчас, раз все такие умные. Ей сейчас на пропой не хватает, и дома жрать нечего!

– Мышь, на пропой никаких денег не хватит, даже всей госпитальной кассы, – сказал Илан. – Мне не жалко, но это ничего не решит. Кому твоя мать продала младшего? Давно?

– Три или четыре дня, кому — не знаю...

– Пиши заявление в префектуру, – сказала госпожа Мирир. – Задним числом, прошлой декадой. Пиши, будто ты хотела забрать детей, а твоя мать не согласилась их отдать. Если договор купли-продажи законный, мы его расторгнем. Если договора нет и бумажки к твоему брату приделают фальшивые, и продавец, и покупатель пойдут в тюрьму. 

– В тюрьму? – растерялась Мышь.

– Делай, как тебе умные взрослые люди говорят, – строго приказала госпожа Мирир. – Или живи своим умом, но ничего не проси и никому не жалуйся. 

– Мышь, ты мать спасаешь или младших братьев? Тебе придется выбрать, – чуть мягче прежнего сказал Илан, уже поднимаясь из-за стола и потянув из бикса чистую салфетку для соплей, потому что предвидел, чем этот разговор закончится. 

И стойкая смелая Мышь разревелась в три ручья. Когда десятью сотыми позже она, в четыре руки завернутая в одеяло и напоенная теплым чаем, немного успокоилась, Илан жестко взял тетю Миру под локоть и вывел из кабинета. 

– Возьмите на первое время, может, и правда, придется чьи-то долги платить, – сказал он и протянул ей кошелек с остатками своего жалованья, отвергнутого Кайей.

Но госпожа Мирир оттолкнула его руку. 

– Что ты как неродной! – возмутилась она. – Не знаешь, как такие дела решаются? Или взятку мне решил всучить? За кого же ты меня принимаешь?.. – слово «щенок» она урезала из уважения к царской семье, но фраза интонационно осталась незавершенной, и окончание ее можно было легко додумать.

– А за кого вы меня? – все-таки дал волю фамильному характеру Илан. – Что за цирк вы устроили перед матерью с моим портретом? 

Госпожа Мирир молчала, поджав губы, в глазах у нее стояла недобрая усмешка. Помощник интенданта, уже починивший замок и сейчас проверявший его работу, пялился на них через плечо.

– Изложите мне свою версию, – не стерпел ее взгляда Илан. – Кто я такой? Я рвусь к трону? Может, по-вашему, я убил отца, чтобы захватить власть?

– А-а, если бы, – сказала госпожа Мирир очень зло, и Илан понял, что внутри нее живет не только злость, но и страх. – Ты же святой. Ты всех жалеешь, всех спасаешь, всем отдаешь всё, что имеешь, всё, что попросят, и сверх того. Ты отпустил его! Ты к трону не подходишь, потому что знаешь: хозяин сам вернется. Убить кого-то? Да ты «кыш» сказать не можешь!

– Я убил его, тетя Мира, – тихо произнес Илан совершенно спокойным голосом и глядя ей в глаза. – Убил и выбросил в воду. Он больше никому не сделает зла. Черный Адмирал умер. Перестаньте его бояться.  

И, поскольку госпожа префект не двигалась с места и не шевелилась, Илан сам взял ее за плечи, обнял и гладил по спине ударов с десять сердца, пока она не вздрогнула и не отстранилась. 

– Помоги девчонке составить заявление, – сказала она и зачем-то потерла тыльной стороной ладони нос. – Сделайте все правильно. Ты же знаешь, как поступать правильно?..

– Знаю, – сказал Илан. – Можете быть спокойны, я не наделаю ошибок. 

* * *

Новостей тётя Мира Илану не рассказала. Ничего такого, чего он не знал бы о себе раньше. Госпожа префект думала о нем не как о мировом зле, а всего лишь как о слабаке, который в ответственный момент всех пожалел и облажался, разница небольшая. Зато слышанное в префектуре утверждение: «У этой тетки плохо с сердцем не будет, потому что у нее нет сердца», – можно исключить из расчетов как неверное. Сердце есть. Живое. Бьется. Илану стало полегче дышать, когда он его услышал.

Настоящие новости пришли другим путем — по морю с юго-запада. Резко распахнулась дверь, на пороге возник советник Намур. Один, без сумки и без секретаря, зато с подзорной трубой.

– Идемте, доктор, – объявил он и театрально взмахнул столичным рукавом, – что вам покажу!

Протокол и заявление Илан к тому времени почти доделал. Дверь ему починили, и никто его не трогал, не дергал, не искал, никто не кричал, не дрался и не ломился. Дали подобреть, успокоиться, даже позавтракать. Кроме того, в кабинет пришел Рагдар — вставить в пробелы протокола свою часть исследования жизни и смерти доктора Ирэ. Лиценциата Илан оставил вытирать Мыши остатки соплей, ему же поручил отдать заявление тёте Мире, поскольку доверять своевольной Мыши решение ее же мышиных проблем не считал разумным. Образ жизни Мыши — действие. Она боец, она сначала делает, потом думает, она бежит и вляпывается, ее опять куда-нибудь сорвет.

Намур без предисловий повел Илана на крышу. День был солнечный, с резким океанским ветром, видимость хорошая. По высоте мачт, цвету парусов, способности идти круто к ветру и ехидно-нервному поведению Намура Илан без оптических приборов понял — к арданскому берегу снова приближается проклятый «Гром», и даже не самый подходящий, судя по вымпелам, ветер не мешает ему делать это на всех парусах.

– Мы когда-нибудь от него избавимся, как думаете? – спросил советник Илана. – Гонишь их в дверь — они лезут в окно...

Он предложил Илану взглянуть, но Илан не взял трубу. Никакого удовольствия в рассматривании «Грома» он с некоторых пор не находил.

– Может быть, у них случилось что-то? – предположил Илан. – Погода неровная, корыто дырявое...

Но у него появилась мысль, что «Гром» возвращается за Палачом и Зареном. Может, и за обоими крылатыми заодно. Что-то у них пошло не так. Не по расчетам.

– Знаю я, что у них случилось. Они дошли до Тумбы, обнаружили патруль береговой охраны, покрутились там, удивились, почему патруль не уходит, и повернули обратно. Будут делать вид, что им опять необходим ремонт, тянуть время. Корыто у них правда гнилое, в том, что латают его для вида, их не уличить. Удобный повод! Не оказать им помощи и выставить прочь — международный скандал, арестовать за контрабанду, нападение или шпионаж — тоже. А выяснять у нас же под носом, кто из собственных шпионов их же самих и подвел, с их стороны наглость, но они не стеснительные.

– Они безудержно наглые, – согласился Илан. – Живут по очень странным правилам. По крайней мере, странным на мой взгляд...

– Привыкли, что им все можно на наших берегах, – сказал Намур и цыкнул языком: – Считают себя особенными. Нужно отучать.

– Как чувствует себя ваш секретарь? – спросил Илан, которому в дебри международной политики именно сейчас лезть не хотелось. А когда имперский чиновник говорит про Ардан «на наших берегах», внутри у доктора тихо скрипит призрак усопшего недогосударя Шаджаракты.

– Секретарь?.. – удивился Намур переходу разговора. Он опустил зрительную трубу и косо глянул на Илана: – Секретарь – отлично. Гораздо лучше нас с вами. Скотина. Я, наверное, неправильно делаю, что беру на работу родственников... Чужого я спустил бы по железной лестнице еще вчера. А этого терплю. Двоюродный племянник...

– До сих пор не в порядке?

– Ненавижу блажь, именуемую искусством, – вдруг с чувством сказал Намур. – Всегда все начинается с пьески или выставки современных художников, а заканчивается какой-нибудь юхнёй, и человек потерян. А я им не нянька!

Илан понял, что секретарь продолжает пить, Джениш бегать в театр, а Намур об этом знает. К современным художникам у Илана были собственные претензии.

– Что будете делать с этим? – Илан кивнул в сторону порта.

Намур снова поднял трубу.

– Этих я по обязанности должен терпеть, чтоб их поволокло и бросило. Хорошо хоть, не должен деликатничать из родственных чувств. Обложу, как лису в норе, чихнуть не смогут без надзора... – Намур вдруг встревожился: – Что-то парусов у них многовато... Поубавили бы так близко к берегу... Мчатся, как на призовой регате.

Илан решил поберечь свое свежеобретенное душевное равновесие и не ждать, пока его до костей проберёт сырым океанским ветром, поэтому продолжать разговор не стал, поблагодарил Намура за предупреждение и спустился с крыши к кабинетам второго этажа.

Лучше б оставался наверху, честное слово. Сквозь просвет чугунной лестницы ясно было, что внизу идет война. Неприятель в качестве опорного плацдарма захватил промежуток и развернул оттуда наступление с планомерной осадой крепости. Вернее, двух крепостей сразу: заперто от промежутка оказалось не только хирургическое, но и акушерское отделение.

В госпиталь вторглись родственники и коллеги докторов Ифара, Гагала и Эшты. В большом количестве, человек двадцать-двадцать пять. Требований и ультиматумов в общем шуме было не разобрать. Видимо, основным желанием штурмующих было хотя бы одну из дверей вскрыть и хоть кого-нибудь из семьи извлечь на допрос и растерзание. Дверь в акушерское трясли, в дверь хирургического стучали. В центре промежутка обсуждались стратегия и тактика проведения кампании. Почему не выйдет доктор Наджед и не разгонит вражескую армию, неясно. Возможно, он занят в операционной. Или тайным ходом спасает доктора Ифара.

Насчет второго Илан оказался почти прав. Те, кто внизу, вчера остались без предводителя, и никто из штурмующих пока не догадался зайти на этаж повыше и поискать там. Но за рубеж дезинфекции им прорваться уже удалось, и вряд ли они решат остановиться на достигнутом.

Доктор Ифар в щелочку выглянул из кабинета Наджеда. Потом, оценив обстановку, приоткрыл дверь пошире и громким шепотом окликнул Илана: помогите, доктор, утихомирьте бунт!

Илан поёжился от остатков холода, задутого ветром с крыши под одежду. Если идти вниз, дело придется иметь не с высокорожденными, не с золотой кровью, а с самым, что ни на есть скотным рынком, где на колени падают только если поскользнулись на навозе. Ему не нравилось, что в госпитале шумят. Хотят бунтовать против власти и уставов в собственном муравейнике — пусть выметаются наружу и берут приступом здание гильдии. Но Илан предпочел бы, чтобы укротителем зверинца выступал доктор Наджед. Исполнять коронный номер «арданский царь-небожитель спускается с облака и каждому грешному выдает мордоплюху» не было настроения. Илан наклонился над чугунными перилами, всмотрелся в сборище недовольных. Ему показалось или нет? Под одним из недовольно взметнувшихся темных плащей мелькнул лиловый шелк вдовьего траурного платья. Вот так наглость. Похлеще «Грома»...

Он отступил от лестницы. Можно совершить сегодня что-нибудь достойное, но не там, внизу. Судя по накалу обстановки, положение в промежутке можно спасти лишь призвав на помощь дуроловов. Либо дать страстям перекипеть, а волнам негодования разбиться о дубовые двери дворца, пока упорство и гнев не рассыплются жидкой пеной недоумения. Чем доктор Ифар сейчас и занят. Он пережидает бурю.

В кабинет матери Илана впустили не сразу. Сбежавшее семейство на всякий случай держало дверь изнутри. Доктора Наджеда с ними, впрочем, не было. Только ключ от двери с начальственной биркой в руках доктора Ифара.

– Нужно принять меры, господа, – с порога заявил Илан. – Кому-то из вас нужно выйти и объясниться, иначе к нам призовут всю гильдию врачей и перевернут госпиталь крышей вниз. Это третья попытка достать вас, доктор Ифар. Мне бы на их месте надоело терпеть поражения.

Доктор Эшта отводил глаза и крепко прижимал к боку пустой рукав халата. Гагал поднял руки, словно сдается, и тихо произнес: «Это не моя война». Доктор Ифар опустил голову и ничего не ответил.

– От вас требуют отречения, доктор Ифар? – спросил Илан. – Или вас уже свергли ?

– Не знаю, – помотал головой глава медицинской школы. – Не хочу знать.

– Если прятаться, проблема не решится, – все тем же тихим голосом напомнил Гагал. Будто сам не прятался два года в госпитале от семейных проблем.

– Пусть делают, что хотят, – в отчаянии произнес доктор Ифар, сел за стол Наджеда и сложил над ключом от кабинета ладони, придерживая больную руку здоровой. – Я остаюсь здесь, принимаю детское отделение и пусть... пусть делают, что хотят, если такова их благодарность! Скажите им об этом!

– Кто? – спросил Гагал. – Кто должен им об этом сказать? Я не состою в гильдии.

– Я отстранен от практики дисциплинарной комиссией, – произнес Эшта и перевел взгляд на потолок. – Мои семейные узы не выдержали проверки завещанием. Если я выйду, меня затопчут. Я пошел бы, будь их там чуть меньше...

Доктор Ифар просительно поглядел на Илана. Была бы здесь Мышь, сказала бы: «Он так на вас смотрит, словно ему пять дней жрать не давали». 

– Вы же понимаете, доктор, – ответил на его взгляд Илан, – что от имени вашей семьи я говорить не стану. А от имени своей семьи могу только выгнать их вон, но это ухудшит ваше положение. Вам нужно выйти самому и объясниться. 

Доктор Ифар отрицательно покачал головой:

– Не могу. Не сейчас...

– Пусть выставят парламентера. Выберите кого-то одного, пригласите сюда. Так будет проще. 

– А... можно?.. – Доктор Ифар задумался на четверть сотой, потом кивнул: он согласен. 

– Кого позвать? – спросил Илан. – Господина Игира?

«Будем надеяться, что это хоть ненадолго поможет», – бормотал Гагал, которого пришлось практически выталкивать на лестницу, настолько тот не хотел за Игиром идти. Понимал, что необходимо, но с трудом себя пересиливал.

Господин Игир был возмущен, возбужден, потен, красен и сразу попытался предъявить претензии Илану через голову Гагала. Дескать, кто тут управляет, что никого не дозваться, кто ответственен, что все заперто, и что творится в вашем треклятом госпитале — в нем уже напрямую убивают городских врачей! 

Илан, стоявший у Гагала за спиной, чтобы не пропустить наверх всю кодлу и, в то же время, рассмотреть, не померещилось ли ему в прошлый раз вдовье платье в общем круговороте, холодно и стальным отцовским голосом, от которого его самого пробирала дрожь, отчеканил на весь промежуток: «У вас все в порядке с головой? Это ваши раздоры врачей и аптекарей перехлестнули через край законного. Вы хотите втянуть в них и госпиталь? Не будет этого!» -- получилось очень громко, господин Игир присел и закрыл рот. А первые ряды штурмующих, при виде Гагала хлынувшие к лестнице, отступили. Как с этими людьми не быть похожим на отца? Их бесполезно просить, они слышат только приказы. Нет особого выбора. Какие они, таков с ними и сын Черного Адмирала.

А вот вдовьего платья Илан среди них не увидел.

– Еще один шаг не в ту сторону, – не меняя голоса, предупредил Илан всех, кто на него сейчас смотрел, – и здесь будет городская стража. Я всех вас вижу и всех вас знаю, – это, мягко скажем, была неправда, – никто не уйдет безнаказанно! Соблюдать тишину!

В следующую половину сотой единственным шумом, нарушившим приказ, было падение господина Игира на предпоследней ступеньке чугунной лестницы. 

Сам Илан на переговоры гильдий и семейное разбирательство не рвался. Довел всех до нужной двери и оставил. Как сказал Гагал: не его война. Без городских гильдий тошно. От необходимости напоминать людям, кто он такой и что умеет, мысли Илана, правильные и неправильные, ссыпались в кучу, где на вершине помещалась лишь одна — занять у человека, чинившего дверь, молоток и спуститься к зеркалу в дезинфекции. Это ничего не исправит, но хоть какой-то шаг в сторону от прошлого и будущего. Очень хочется разбить что-нибудь, сломать или поджечь. Черная кровь, напомнив о себе, вскипела. 

Он вернулся в свой кабинет. Отдышался. Хорошо начинавшийся день, насколько хорошим может быть день, начавшийся со вскрытия, был безнадежно испорчен. Удержать от стремительного падения в хандру может только работа. Хирургической нет, потому что дежурит Наджед. Есть следовательская, принуждать к которой Илана теперь запрещено Адмиралтейством. Ладно, он сам возьмется. 

Илан не мог вспомнить, встречался ли Игир с Неподарком раньше. Лицом к лицу вряд ли. Разве что мельком. Поэтому он поднял Неподарка с лабораторного стола, где тот уснул, всучил ему еще горячий чайник, стопку лабораторных чашек в большом лотке вместо подноса и отправил к переговорщикам, наказав смотреть, не удивится ли господин Игир, увидев привидение, не обольет ли себя чаем и не сбежит ли прочь, роняя из карманов улики. Неподарок очень хотел спать, поплелся, волоча ноги, и Илан боялся, что чаем он обольет сам себя или кого-то другого попросту с недосыпа. На наказ следить внимательно за выражением лица реципиента Неподарку было хвост положить, он шел с закрытыми глазами. Но даже в таком полупризрачном состоянии привидение в нем Игир не опознал. Раб спокойно выставил чайник и чашки на стол и удалился, волоча подкрадухи, словно каторжные кандалы. Илан слушал из-за приоткрытой двери, но никакого перерыва в разговоре на повышенных тонах из-за появления Неподарка не произошло. За дверью трое старших наседали на господина Игира, а у того интонации были плаксивые и обиженные. Претензии его были смешаны с оправданиями: а вот я, а вот вы, а вот мне, а вот деньги...

Илан и не сомневался почти. Несмотря на упоминание денег, господин Игир совсем не походил на того сильного и бессовестного человека, который проворачивал свои преступные дела в Арденне в последнюю пару декад. На жадного, обидчивого и недовольного — был похож, но не на решительного. Не тот человек, который пойдет на бывшего пирата с тонким скальпелем вместо оружия. Исключаем его. Даже несмотря на ядовитые конфеты. 

Доктор Ирэ с самого начала не был убийцей, Ирэ был запланированной жертвой убийцы. Ирэ принес Эште парфенорского красного в надежде на то, что Эшта вспомнит, кто и почему его искалечил. Ирэ знал входы и выходы в госпитале — мог пройти и со стороны кухни, и через морг. Это его шли убивать со вторым хофрским ножичком, когда он вернется проверить Эшту на результат. Его подкарауливали рядом с палатой Эшты, пока рыжие приводили себя в порядок в уборной. В их палате можно быстро вылезти или влезть в окно. Рыжему все время жарко, он держит створку приоткрытой, не запирает на шпингалет и не задергивает портьеры, а ставни там слабые. Или же «жарко» -- отговорка, он курит, сидя на подоконнике, в окно стряхивает пепел и выпускает дым, чтобы не ругались, ведь в госпитале курить нельзя.

Когда не прошло дело с вином, доктор Ирэ передал Эште его рабочий инструмент. В надежде, что знакомые предметы наведут на воспоминания. Ирэ знал, как подтолкнуть память после пьяного гриба, он крутился поблизости, делая вид, что заинтересован то доктором Ифаром, то платными пациентами. История увечья доктора Эшты была очень важна. Настолько важна, что Эшта сам боялся ее вспоминать, а Ирэ знать ее было вовсе нельзя. За свой интерес он и поплатился. 

Илан проводил взглядом унылое привидение, прошаркавшее в лабораторию спать, сел за стол, разложил чернильницу, решил все-таки написать к расследованию план, как ему давно предлагали Намур и Джениш. И вдруг подумал: а Мышь где? Неужели опять?.. И отодвинул идею с отчетами, планами, списками. Не складывается патологически. Опять дернул Неподарка. В спальню Мышь ушла. В спальню. Спать. Два медяка все еще нужны, дайте. Почему два, занимал же полтора? Потому что проценты, отвалите, доктор, сами же велели выспаться и вечером выходить на дежурство... 

Послать под хвост всё и всех, развернуться и уйти к нормальным людям, с которыми все понятно и четко — к пациентам. Но шумный клубок жалоб и взаимных претензий в это время выкатывается в коридор, там бурлит, клокочет, отползает к лестнице и начинает смещаться вниз. Материнский кабинет оставлен настежь, в нем никого. Доктор Ифар все-таки решился дать доступ к себе родственникам и коллегам. Наконец-то балаган будет остановлен. Может быть.

Илан обежал глазами пустой кабинет — сильный ли беспорядок в нем навели переговоры. Терпимо. Илан составил в стопку чашки — кто-то все же пил чай. Ладонью стер отпечаток мокрого донца на столе. Зацепился взглядом за край испачканной цветным мелом бумаги поверх стеллажа с книгами. Дотянулся, осторожно вытащил знакомый лист — на портрете дорисована жесткая складка у рта и очки, съехавшие на кончик носа. Неподарок, конечно, художник от слова худо, но все равно у него получился доктор Наджед. Вслед за портретом прямо в руки к Илану спланировал сверху еще один листок, лежавший под портретом. Та же чуть желтоватая бумага, что на записках с молитвами и поддельных аптекарских бланках, те же шрифты. Просто этот образец типографского искусства по формату несколько больше и сказка в нем рассказана новая.

Про одного мальчика, принца, которого не любила родная мать, поэтому из него, не сбереженного материнской любовью, демоны высосали душу, и он вырос совсем без души. Он принес людям много горя, превратившись в темное-темное зло. И про другого мальчика, тоже принца, сына бездушного зла, которого мать очень любила, но которого у нее отняли и спрятали, чтобы не повторилась история с демонами. Много лет демоны искали юного принца, чтобы погубить его и вместе с ним всю его небольшую страну, но никто не знал, где он. А он сам не знал, кто он. Потом принц случайно встретил свою безутешную мать, она узнала его. Мать открыла сыну, что он наследник царства, и поведала историю семьи. Тогда молодой принц оставил ее и уехал, чтобы вырасти на чужбине, вдали от жадных демонов, стать сильным и умным мужчиной, способным искоренить зло не только в себе, но и во всем знаемом мире. Когда он вернулся, оказалось, что душа у него великая, за двоих, и за троих, и за всю Арденну, и он теперь святой, он — тот самый потерянный принц из легенды, которого ждали тысячу арданских лет, и на него-то теперь вся надежда. 

Скомкать бумажку рука у Илана не сжалась. Он аккуратно положил ее обратно поверх книг. А на нее свой подправленный портрет. И вот за это ему закатили пощечину? В чем он виноват? В том, что из этой сказки можно вывести что угодно — хочешь, паломничество и поклонение, а хочешь, смуту и восстание? Или матери просто больно было такое читать? Или, как тете Мире, страшно? А лично он тогда при чем? 

Не он придумал о себе сказку. Отец его принцем не был. Но выдумщикам, которые столько лет подчинялись дальнему царскому родственнику из младшей ветви, пусть и женатому на царевне, которые лебезили перед ним, раболепствовали, убивали и пытали по его приказу, стыдно было бы после всего случившегося признавать в нем не-принца. Чем-то же нужно оправдывать свое соучастие или свое невмешательство. Все, что он сделал с Арденной, он творил не собственными руками. И делалось это все на виду у тех, кто, может быть, мнил себя в стороне от событий. С чего начинается соучастие? Не с закрытых ли глаз?..

Тоска накатила — ревмя реви и волком вой. Не получалось у него жить по-ардански. Орел истории уже задел крылом лоб хулигана из предместий, поздно уворачиваться. На Ходжере отучили быть веселым балбесом, радоваться приключениям и ни за что не нести ответственности. Никакие новые возможности не способны добавить теперь легкости и уверенности, что все само собой решится и непременно будет зашибись. Эти новые возможности сделали только хуже. Мир вокруг и раньше был колючим, а стал как битое стекло.

Изучив и взвесив содержимое белого куба, Илан предыдущим вечером понял еще одну вещь: резать, зашивать, удалять и восстанавливать это чудо погребенного в пыли веков прогресса умеет и без управления человеком. Знания и схемы в голове у Илана как таковые ему были ни к чему, внутри у куба тоже были схемы.

Единственное, что белый куб не способен делать за врача — рисковать. Именно для этого ему нужны корретировка и контроль. Потому что риски и нестандартные решения всегда взаимосвязаны. Принцип безопасности был заложен в его системе по изначальному подходу как первостепенный приоритет. И только живой хирург, оценив ситуацию, принимал решение — когда идти на риск приемлемо, а когда опасно. Только человек мог взять ответственность на себя. От этого Илану и было нехорошо. Он уже догадывался, просматривал, для чего «другого, важного» велено было его поберечь, и почему начальник Тайной Стражи из подозрительного соглядатая превратился при нем в заботливого опекуна. Причем, решений Илану предстояло принять в ближайшем будущем несколько. Не все из них медицинские.

Он должен был либо вытащить государя Аджаннара из его болезни. 

Либо приговорить его. 

Получится ли в итоге операция надежды или это будет операция отчаяния, для императора Тарген Тау Тарсис разница может оказаться размером в жизнь. А вот Илану будет одинаково страшно.