* * * 

 Первое же, что узнал Илан с помощью то ли Рыжего, то ли самой станции — что станция составная часть блока, и сама по себе она может не больше, чем может Илан и без нее. Вернее, серьезно меньше. А блока поблизости нет. Сама станция способна реагировать на боль. Лечит примитивно, поверхностно, и только там, где больно. Еще она проводит диагностику, но для осмотра внутренних органов ей тоже чего-то не хватает. С блоком она могла бы многое, только где тот блок, у кого и как его искать? 

Не оправдались даже первоначальные надежды Илана насчет полутора шагов. Пшик располагался гораздо ближе. Работать со станцией по-настоящему Рыжий научить не мог — он называл себя обычным техником, не знал хирургических схем и медицинской специфики. Не мог в деталях задумать, чего от станции хочет. Задумывать нужно было так, чтобы схемы совпадали с внутренними схемами станции, и вообще необходимо было пройти некий допуск, иметь квалификацию. Зато Рыжий мог показать, как она управляется. Развесить сверху белую лапу значило провести тест на рабочее состояние. То есть, просто показаться, ожить, и больше ничего. Зато со способностями оказалось просто — то, что Илан чувствовал, с какой стороны куб теплее, и означало способности. 

А толку, что у Илана способности были. Даже опыт с собственным ожогом имелся, благо опыт, как говорил доктор Наджед, после первого раза всегда есть. Илан сразу запустил все то же самое, что мог приказать станции Рыжий. Но это было баловство. Потом Илан решился на самостоятельный шаг – разрезал себе предплечье, а станция собрала поверху кровь, переработала ее и залепила ему порез. И даже чем-то обезболила. Рыжий одобрил. Но если это все, на что можно рассчитывать, то тот, кто ее принес, пускай прямо сейчас заберет обратно  – пока Илан ни в какие бредни Рыжего не вляпался хотя бы по колено, не говоря уже о том, чтобы зайти поглубже. Потому что Рыжий все время напоминал и предупреждал, какое это страшное знание, как не годится оно для посторонних и непосвященных, как должно общество доходить до каждой ступени развития своим умом и своим путем, а не получать подарки свыше, как общий кругозор личности должен соответствовать научным возможностям цивилизации, иначе случится беда, и прочее в том же духе. 

«Я нарушаю с тобой все правила и законы, – сообщал ему Рыжий между делом. – Не должен показывать. Надеюсь, не узнают дома. Не говори Арирану. Скажешь, научился на Ходжере. Ты спас мне жизнь, ты добрый человек, не обратишь знания во зло, я должен тебе, я помогу, но это великая тайна». 

– Вы снова поссорились с Арираном? – спрашивал Илан.

«Мы просто не окончательно договорились»,  – дипломатично отвечал Рыжий и отворачивался к окну, подвигая к Илану теплую сторону куба.

 Во дворе было шумно. С гор привезли лёд и сейчас грузили его в подвалы под кухней. Доски, день назад проложенные поверх бывших цветников, чтобы не пачкаться, давно втоптали в грязь.

«Но мы договоримся», – надежды, что все будет хорошо, Рыжий не терял. 

Илан молчал, как будто верит. Ему вспоминались слова Палача о разочаровании в Небесных Посланниках. О том, что Посланники просто ряженые на ярмарке, герои громких слов. Кто-то, кто мог и не сделал. Готовился к серьезным делам, но заигрался в глупости и амбиции. Даже если Палач наговорил все это с горя, доля правды в его словах наверняка была. 

Играть в  глупости и очаровываться несбыточными надеждами Илану не хотелось. А терять время, любуясь, как отзывается на мысль чужая игрушка, не мог позволить себе. Его время стоит дорого и принадлежит не ему одному, у Илана серьезных дел — как песка в пустыне, как мартышек в джунглях и по самое не балуйся на флюгере дворцовой башни.

Потом Рыжий, убедившись, что все долги розданы и все правила нарушены, собрался уходить. Илан встал из-за стола проводить его, но Рыжий решил, что из конспиративных соображений ему лучше одному, пусть их не видят вместе. Кого мы здесь боимся, мы же в Арденне, хотел бы сказать Илан, но только пожал плечами. Если Рыжему так спокойнее, пусть. 

Ради великой тайны он запер за посланником Марааром дверь на два поворота ключа, потому что Рыжий стоял с той стороны и слушал – контролировал секретность. Илан дождался удаляющихся шагов в коридоре, постоял еще — и не дождался звуков падения на чугунной лестнице. Вернулся в лабораторию, приложил руки к кубу и подумал: как же мне научиться с тобой работать, как помочь людям, глупая ты белая коробка? Вот бьется сердце, вот дуга аорты, вот пульсирует аневризма на ней, что ты можешь сделать?.. Куб ему ответил. То, что внутри глупой белой коробки есть учебный материал для тех, кто еще глупее, наверное, не подозревал даже Рыжий. Или тот просто схитрил и нарушил не все правила, какие мог.

С открытыми глазами смотреть было нельзя, и в конце концов Илан даже прислонился к кубу лбом, потому что так картинки виделись яснее. Ему показали тот блок, которого не хватает – тоже операционная, по размерам не больше, чем в госпитале, но все же совершенно другая. Внутри многопозиционный стол — мечта хирурга, полсотни положений, механический хирург, которым управляет станция — дюжина белых лап, которые подчиняются приказам хирурга живого, и много-много систем контроля, обезболивания, поддержания жизни... 

Может быть, Илан удивился бы этому всему, и даже испугался, если бы оставался подкидышем Иланом из Болота, выросшим на задворках империи. После Ходжера удивить его было сложно, а напугать невозможно. Первым делом следовало уяснить разницу между тем, чему учили его, и тем, что он увидит в блоке. Основным отличием он пока читал то,  что у доктора Илана на столе было операционное поле, а в блоке зона операции считалась операционным пространством. Блок работал без разрезов, через несколько проколов, а то и вовсе через катетер в вене. Всё внутри и изнутри. Освоившись и почти подружившись, как ему казалось, с кубом, Илан листал проведенные в блоке операции, словно страницы в книге. Было безумно интересно, хоть и далеко не все понятно. Он даже обрадовался, когда увидел, как у механических лап что-то не срослось, и из пространства образовалось поле — разрез, открытая полость, крючки и дальше – всё, как у всех, классика понятная и знакомая. С этой операции Илан и решил изучать подробнее. 

Главное, что он понял – ни блок, ни станция  не оперируют сами, потому что нет человеческих организмов, похожих на учебник, и нет универсальных схем, которые можно было бы разыграть, словно по клавишам клавикорда. У механических лап невероятная точность, при их работе почти нет кровопотери, и многое механизм знает, рассчитывает, контролирует и делает сам. Многое, но не всё. Направление работы задает и процесс корректирует человек.

А потом Илан вдруг понял, что к нему ломятся в двери. Не стучатся, не трясут дверь, а уже ломают. За окном и в лаборатории было темно. Это сколько же времени он просидел, обнявшись с кубом? Сейчас вечер? Ночь? И не приснилось ли ему все?..

Он отлепил ладони от куба и, роняя в темноте табуреты, спотыкаясь о них и чертыхаясь вслух, заспешил отпирать кабинет. Очень не любил он «вдруг» в своей жизни и в своей работе. «Вдруг» никогда не становится лучше. Вдруг случаются только проблемы. В момент, когда Илан нашарил за поясом ключ, отпирать стало поздно. Дверь в месте, где была вделана личина замка, треснула, по краям выступили острые щепки, створки вначале разошлись, а от следующего удара с треском распахнулись. Почему Джениш в этот раз не стал пользоваться набором отмычек, Илан спрашивать не стал. Позади у Джениша стояли Намур, державший лампу, и тетя Мира, ладонь которой лежала на рукояти поясного ножа. 

– Вот же он, – сказал Джениш, когда свет поднятой повыше лампы упал на Илана. – Ничего он не пропал.  

– Здравствуйте, – сказал Илан, глядя мимо Джениша на госпожу Мирир. – У вас что-то болит?

Она сняла руку с оружия и повела плечом.

– Вы почему не открываете? – перебил ее возможный ядовитый ответ Намур. – Мы две четверти стражи ищем вас по всему госпиталю и восьмую часть вам стучим. 

– Я спал, – сказал Илан. – Я очень устал, я не спал двое суток и заснул. Что заставило вас сломать хорошую дверь?

– Любовь к отечеству, – буркнула тетя Мира, развернулась, махнув плащом, как заведено было у преследующих Илана чумных патрулей, и пошла прочь. 

Намур и Джениш посмотрели ей вслед, но остались на месте.

– Вы зайдете или мне выйти? – спросил Илан, раскрывая настежь обе развороченные створки.

– В подвале госпиталя найден труп. Заколот клейменым госпитальным скальпелем прямо в сердце. Инспектор Аранзар ведет расследование, – официальным тоном сообщил Джениш.

– Некто доктор Ирэ, – добавил Намур. – Вы были с ним знакомы? 

– Были, – сказал Илан, оборачиваясь на лабораторию: как оставить куб незапертым? Теперь он сам был за то, чтобы держать на засовах все окна и двери. И нельзя сказать, чтобы он не ожидал чего-то подобного. Можно даже сознаться: предвидел. 

– Там кто-то есть? – через плечо Илана заглянул в темноту Джениш.

– Там рецептурные препараты и дорогое оборудование, которое без замка оставлять я не имею права, – сказал Илан. – Если хотите, чтобы я пошел с вами, помогите унести их в отделение. 

– Ты был здесь все время? – сменив тон на обычный и относительно мирный, спросил Джениш, пока Илан под лампой Намура выгребал лекарства из ящика стола и паковал в попону куб. – Тебя видели с убитым незадолго до его смерти.

– Когда его убили?

– Как вышел из госпиталя, так сразу и убили. Ты был здесь? Был один?

– С кем я здесь был, я скажу не под протокол, – заявил Илан. – Вы меня подозреваете, что ли?

– Ты последний из госпитальных, кто с ним говорил, и кого с ним видели. Под протокол, не под протокол, а отчитаться тебе придется. 

– Отчитаюсь, – недружелюбно ответил Илан. – Уходил он, между прочим, не в одиночестве, а с высокородной семьей Варрани. Он что, вернулся?

– Видимо, да. 

Лекарства Джениш помог ему отнести в процедурную, а куб Илан решил сдать Рыжему на хранение. В палату вошел один, отобрав у Намура лампу и велев чумному патрулю ждать себя в коридоре. Рыжий спал некрепко, сразу поднялся, помог развернуть попону и поставить станцию на тумбочку возле своей кровати. Спрашивать ничего не спрашивал, но только потому, что Илан торопился и не давал ему ладонь. Обморок делал вид, что его все это не касается. Он проснулся, но, похоже, был обижен и ни с кем не разговаривал. 

– В кабинете сломался дверной замок, – наконец, решил объясниться Илан. – Пусть постоит у вас, пока там починят. 

Рыжий кивнул. 

– Послушай... – сказал Илан, вспомнив, что это не первая вещь, которую он сдает рыжим на хранение. 

Он открыл тумбочку и пошарил за запасными тряпками и пустым лотком под использованный инструмент, нашел, что искал, осторожно, чтоб не порезать, поймал Рыжего за запястье и  приложил рукоять к его пальцам:

– Подумай и будь внимателен. Вот этот нож. Ты их отличаешь? Это тот же самый, который бросили в тебя?

Рыжий забрал у него золотой ножичек и стал ощупывать. Обморок приподнялся на кровати, заглядывая, что там.

«Нет», – вывел на плече Илану Рыжий. 

– Уверен? Сколько ножей у вас всего было и сколько пропало?

– Было двенадцать, – сказал со своей постели Обморок. – Украли три. 

Ага, подумал Илан. Значит, еще один до сих пор у какого-то паршивца на кармане.